Рецензии


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Рубрика «Рецензии» облако тэгов
Поиск статьи в этом блоге:
   расширенный поиск »

  

Рецензии


Внимание!

Данная рубрика — это не лента всех-всех-всех рецензий, опубликованных на Фантлабе. Мы отбираем только лучшие из рецензий для публикации здесь. Если вы хотите писать в данную рубрику, обратитесь к модераторам.

Помните, что Ваш критический текст должен соответствовать минимальным требованиям данной рубрики:

  1. объём не менее 2000 символов без пробелов

  2. в тексте должен быть анализ, а не только пересказ сюжета и личное мнение нравится/не нравится

  3. рецензия должна быть грамотно написана хорошим русским языком

  4. при оформлении рецензии обязательно должна быть обложка издания и ссылка на нашу базу (можно по клику на обложке)

Модераторы рубрики оставляют за собой право отказать в появлении в рубрике той или иной рецензии с объяснением причин отказа.

Модераторы рубрики: kkk72, Aleks_MacLeod, sham, volga, С.Соболев

Авторы рубрики: St_Kathe, Нариман, tencheg, Smooke, sham, Dragn, armitura, kkk72, Dark Andrew, Pickman, fox_mulder, Нопэрапон, Vladimir Puziy, Aleks_MacLeod, drogozin, shickarev, glupec, rusty_cat, Ruddy, Optimus, CaptainNemo, Petro Gulak, febeerovez, Lartis, cat_ruadh, Вареный, terrry, Metternix, TOD, Warlock9000, Kiplas, NataBold, gelespa, iwan-san, angels_chinese, lith_oops, Barros, gleb_chichikov, Green_Bear, Apiarist, С.Соболев, geralt9999, FixedGrin, Croaker, beskarss78, Jacquemard, Энкиду, kangar, Alisanna, senoid, Сноу, Синяя мышь, DeadPool, v_mashkovsky, discoursf, imon, Shean, DN, WiNchiK, Кечуа, Мэлькор, Saneshka, kim the alien, ergostasio, swordenferz, Pouce, tortuga, primorec, dovlatov, vvladimirsky, ntkj666, stogsena, atgrin, Коварный Котэ, isaev, lady-maika, Anahitta, Russell D. Jones, Verveine, Артем Ляхович, Finefleur, imra, BardK, Samiramay, demetriy120291, darklot, пан Туман, Nexus, evridik, Evil Writer, osipdark, nespyaschiiyojik, The_Matrixx, Клован, Кел-кор, doloew, PiterGirl, Алекс Громов, vrochek, amlobin, ДмитрийВладимиро, Haik, danihnoff, Igor_k, kerigma, ХельгиИнгварссон, Толкователь, astashonok, sergu, Lilit_Fon_Sirius, Олег Игоревич, Виктор Red, Грешник, Лилия в шоколаде, Phelan, jacob.burns, georgkorg, creator, leola, ami568, jelounov, OldKot, 240580, Календула, dramaturg-g



Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9 ... 270  271  272

Статья написана вчера в 19:30
Размещена:

Иррационариум: Толкование нереальности. Антология. М.: Снежный ком М, 2018. С.4-86

Каждый из нас устроен так, что в

одиночку ему не стать человеком. Человек не

существует без других людей, но не потому,

что он от многих зависит и ему многое нужно.

Человека нет в отсутствии других по той

же причине, по какой правого нет в отсутствии левого.

Два ларца, бирюзовый и нефритовый. Китай, 16 в.


Однажды два великих Мастера задумались над метафорой: что случится, если в муравейник попадет жук? Как среагируют муравьи, чем будут защищаться от непонятного пришельца? Так появилась гениальная повесть "Жук в муравейнике". Но "подкидыши" это "человеческое, слишком человеческое", как говорил Фридрих Ницше. Они люди, вполне адекватные и социализированные члены человеческого сообщества. Комкон-2 пугают не они, а та сила, которая за ними стоит — Странники. Вот этих последних Человечество не может понять, не смотря на все свои старания.

Принципиальную невозможность понять космическое явление описал в своем небольшом рассказе "Вторжение" другой великий Мастер — Станислав Лем. Но в его рассказе инопланетная "груша", упавшая на Землю, инертна и никак себя не проявляет. Наоборот, Человечество суетится перед "грушей", пытаясь наделить ее смыслом, но терпит поражение во всех своих попытках объяснения.

Небольшая повесть Ярослава Верова "Горячее лето восемьдесят третьего" объединяет две намеченные линии в один сюжет. Придуманный им феномен "близнецы" так и не получат своего объяснения, не смотря на то, что активно контактируют с людьми.

Впрочем, по порядку. Фантастическое допущение Ярослава Верова — это пара неразлучных людей-близнецов, которые появились из ниоткуда и могут быть только вместе (даже будучи разведенными по разным камерам — удваиваются прямо в камере), один из которых обжигающе горяч, второй — так же обжигающе холоден. Именно в таком образе воспринимают обычные люди этот феномен. Входя по своей инициативе в контакт с людьми, "близнецы" снимают некие внутренние барьеры человеческой психики и наблюдают, как очередной человек бабуинствует.

Контакт с "близнецами" выворачивает человека наизнанку, проявляет, как кислота лакмусову бумажку. Усиливает "главную волевую доминанту", как выразился один персонаж повести. И человек начинает осуществлять самые сокровенные желания, в которых и признаться себе боялся. Пьяница-работяга бросается во все тяжкие и пропивает семейные сбережения; капитан КГБ идет "дожимать" нерадивого агента, не дающего нужной информации; еще один лейтенант всесильного ведомства решает уничтожить чем-то не потрафившую ему семью (ну, из текста понятно, чем именно, прочитаете — догадаетесь); мелкий жулик-"щипач" совершает крупную кражу, чтобы потом придти с повинной и стать на зоне "вором в законе"; медсестра решает искалечить вверенную её попечению пациентку. И только один врач психиатр остается человеком и совершает по настоящему добрый поступок — освобождает содержавшуюся в лечебнице девушку-дессидентку. Итого пять-один в пользу темных...то бишь "холодных" перед "горячими". Причем, во все описанные писателем случаи веришь, настолько они жизненны и реалистичны. Нам, читателям, в пору задуматься: а не слишком ли вопиющ этот счет по очкам?

Но каждый раз контакт "близнецов" с человеком заканчивается одинаково. Они спрашивают его "Кто мы?" и, не дождавшись ответа, теряют к нему интерес. После чего человек возвращается в обыденность. И вот этот простой вопрос: кто мы? на самом деле очень важен. Ведь все контактёры воспринимали "близнецов" по-своему. Работяга видит таких же полузнакомых работяг с правильными рабочими руками, офицер КГБ — смутно знакомых сотрудников "пятерки" (службы наружного наблюдения), врач-психиатр советуется с мудрыми, все понимающими людьми, имеющими какое-то отношение к медицине. И непредвзятому читателю становится ясно, что контактёр просто "отражается" в "близнецах". И лично у меня как читателя сложилось впечатление, что достаточно было человеку признать в них своих, сказать например: "Да вы рабочие из соседнего цеха" или "Да вы первоклассные врачи!" и близнецы до конца бы вочеловечились. Но работяга отвечает холодно: "Да какая хрен разница?" а у психиатра падает сердце: "Пациенты... Что я наделал?!" и он тут же начинает соображать, как избегнуть наказания за свой великодушный поступок. Не доросло человечество до контакта на таком серьезном уровне.

Ну, и конечно, главный герой. Не бывает повести без главного героя. У Ярослава Верова это старший лейтенант милиции Дмитрий Белозёров. Как и положено главному герою, он отличается от остальных персонажей. Хотя бы тем, что замечает "близнецов" первым (то есть инициатива контакта исходит от него, а не от феномена) и всерьез пытается ответить на вопрос кто они. Вот только его оперативно-розыскных мероприятий оказывается явно недостаточно для ответа. И реакция на контакт у него совершенно другая, чем у прочих персонажей повести; как он сам определил: "понесло в оперативно-разыскную степь". Один из героев Ярослава Верова, священник Георгий объясняет это "теплохладностью" Белозёрова и даже цитирует последнему Откровение Иоанна Богослова, гневные слова нашего Господа, адресованные Лаодикийской церкви. Теплохладность, сиречь безразличие — один из главных человеческих пороков в Православии. Но герою это как раз помогло — он самодостаточен, он ни к чему не стремится, ему ничего не нужно. Поэтому он и не "отразился" в "близнецах".

Не в силах разрешить загадку "близнецов" привычными оперативными средствами, герой, вслед за священником, склоняется к теологической версии происходящего. Но это не значит, что они нашли верное объяснение. В прологе повести Ярослав Веров описывает придуманный им феномен как наблюдателя и называет его Наблюдателем. Причем это Наблюдатель с машинным алгоритмом действия. Его внимание перемещается от движущихся неодушевленных предметов к одушевленным объектам, и от растений к животным. И 'контактная зона' привязана к определенной точке — пивной "Ивушка", расположенной под деревом, которое стало последним объектом внимания Наблюдателя, прежде чем он заметил людей. То есть он ищет объект, пригодный для контакта, почти так же, как пришелец в знаменитом советском мультипликационном фильме "Контакт" В.Тарасова и А.Костинского — перебирая объекты. По-видимому, каждое "отражение" контактёра приближало наблюдателя к вочеловечиваннию, по крайней мере, и Белозёров и работники КГБ находят и квартирную хозяйку, у которой "близнецы" якобы жили месяц, и завод, на котором они якобы работали, хотя нам как читателям ясно, что этого не могло быть, поскольку "близнецы" появились в городе всего неделю назад. И это еще одна "непонятка" природы феномена "близнецов". А дальше главный герой отстраняется от происходящих событий, ибо "близнецы" привлекли внимание сильных мира сего. В результате неясной политической многоходовки, которую автор повести оставляет за пределами сюжета, они оказываются в Москве, в окружении нового Генерального секретаря, и начинается перестройка. Опять следует цитата из Откровения Иоанна о траве полынь, но...но я, как читатель, все-таки не могу отрешиться от ощущения "технологичности" "близнецов", пришедшего ко мне с самого начала чтения этой повести.

В любом случае, вопрос "Кто мы?", который "близнецы" задавали людям, люди обязаны были переадресовать самим себе.

Гуларян А.Б.

© 2019

https://universe-tss.su/main/fiction/6581...

http://samlib.ru/editors/g/gularjan_a_b/g...


Статья написана позавчера в 08:36
Размещена:

Что останется?

Остров Сахалин у Чехова — место жизни. Пусть убогой, временной или просто каторжной. Наполненной обидой и презрением. Но — небезнадежной. Новый край, в котором когда-то появятся настоящие города. Хотя бы для внуков-правнуков...

У Веркина Сахалин — место дожития и смерти. Сотни тысяч китайцев бегут на остров с материка, но в саму Японию их никогда не пустят, лишь отберут всех здоровых детей.

При некотором сходстве — люди живут на острове временно, устраиваются не навсегда, отказываются думать, что пустят здесь корни — Веркин ставит совсем другой вопрос. И звучит он так: что останется после исчезновения народа? Твоего народа?

Держава и земли? России больше нет, а бескрайние просторы теперь заражены, отравлены и там бродят зомби. Всё будто проклято на веки веков.

Имена? Как от Советского Союза остались названия кратеров на темной стороне Луны? Или как от Рима нам остались сотни слов? Но Веркин безжалостно показывает, что сохранение старых сахалинских названий — это просто фиговый листок, которым другие народы прикроют собственную неблагодарность. И еще это способ не называть японскими именами землю смерти.

Достижения? Вы полетели в космос? Оставшиеся после ядерной войны люди просто не вспомнят, кто первым это сделал. Пусть они сами стремятся к небу и другие планеты становятся чуть не последней надеждой — зачем им память о вас?

Православие? В книге христианство показано настолько гротескно, настолько безнадежно и бессмысленно, что даже не хочется так оставаться в будущем. Мистическая вера становится отравленной и больной, как сахалинская земля, на которой процветают некротические культы. Теплится лишь вера в отъезд — сейчас в Японию, а потом — к звёздам, на космических кораблях.

Твоя кровь будет жить в других народах? Если только останутся дети, и уцелевшие согласятся признавать родство. Голубоглазая героиня помнит о происхождении своей матери. Но таких как она слишком мало в Японии. Да и сегодня, оглянитесь, многие ведь народы задумываются над тем, что Париж это место, где когда-то жили французы...

Твои книги? Поэзия? Идеи? Может они и сохраняться в памяти горстки ученых. Но уцелевшие после ядерной бойни народы переживают вспышку национализма. «Остров Сахалин» рисует предельно милитаристскую, опростившуюся культуру Японии. Осталось мало учёных, еще меньше поэтов. Жить просто тяжело, и очень надо найти постороннего, чужого, которого можно обвинить во всех бедах. После чего унижать и сладострастно презирать. Япония стала той жестокой, отчаянной державой, с которой готовился воевать Аркадий Стругацкий. Слесари, матросы, надзиратели и санитары — зачем им писатели-гайдзины из других эпох? Разве что просвещенный чиновник прикажет подавать чай в подстаканниках. Но это всего лишь каприз бюрократа — чтить обычаи прошлых народов.

Кроме того, чтобы остаться в умах немногих уцелевших после ядерной катастрофы — надо владеть умами людей до её начала. Сегодня дискурсом владеют американцы, потому в романе куда больше англосаксонского, чем русского. Стать античностью для нового мира — третьим Римом для азиатских культур — у русских не факт что получится. Мало мест в умах людей завтрашнего дня, и жестоко дерутся сегодняшние образы за эти места.

Как Парменид, философствуя, отнимал у вещи все качества, оставляя лишь её бытие, так и Веркин отнимает все привычные образы бессмертия народа. И лишь когда исчезает всё преходящее, становится понятно, зачем же понадобился ему парафраз чеховской книги.

В «Острове Сахалине» восемьсот девяносто пятого года издания описаны гиляки. Последние сахалинские аборигены, у которых не осталось ничего, кроме ненависти и дисциплины. Лишь в служении чужим людям, чужим идеям они ещё могут найти себя. Потому используют их для поимки беглых либо для охраны. Им по силам любые ответственные поручения, для выполнения которых не надо знать грамоты.

Русские в романе как гиляки. Главный герой это «прикованный к багру» каратель, заботам которого можно поручить молодую девушку из метрополии. Молодой парень с уже пошатнувшимся здоровьем. Артём убьет десятки людей, но её не тронет — таков приказ. Ещё будет строить столбики из речных камней — каирны — единственный вид искусства, который он понимает. Благородный дикарь, вот кто он такой.

Но русские и не гиляки. После нас остаётся некое свойство души, без которого в мире завтрашнего дня очень плохо. Когда-то наш народ был признанным носителем этого качества, играл свою роль в большом концерте «мировых чувств». Сейчас его не стало — и без русского милосердия невыносимо жить что японцам, что китайцам, что немногим оставшимся американцам.

Нельзя сказать, что бессмертие народа через чувство — уникально. В романе буквально парой абзацев рассказано, как американцы оставили японцам самоиронию. Лучший миноносец империи теперь называется «Энола».

Героиня — милосердна. Она сама не осознает этого, не умеет обращаться с этим своим качеством. Молодая красавица, которой сложно ограждать себя от назойливого мужского внимания. Роман — это её воспоминания, она много где противоречит себе, порою врёт, как очевидец. Впервые Сирень покидает родной дом и привычную академическую среду, чтобы совершить путешествие — оценить будущее Сахалина, его перспективы. У неё с собой отцовский макинтош, пара пистолетов и лучшие рекомендательные письма. Стреляет она без промаха, смотрит на мир не зашоренными глазами и хочет быть порядочным человеком.

Её образ — тоже совершенно не подходит для посткатастрофической Японии. Светлый и строгий, не отягощенный жаждой власти, наживы и умением идти по головам. Он будто пришел из романтического анимэ, которое объявили «фривольной мультипликацией» и уничтожили. Сирень почти ничего не пишет о любви, и очень много о страданиях и смерти. Но рядом с ней люди меньше всего хотят страдать, и пытаются отыскать в себе что-то хорошее, яркое. Не всегда у них получается и она устает заглядывать в раскрывающиеся души.

Фоном для путешествия Сирени становится гибель острова.

То, как героиня пытается спасать людей, кого стремится спасти, какой возвращается из путешествия — ослепшей и облученной, потерявшей свою любовь — показывает, насколько неудобно милосердие, как с ним трудно обращаться.

Как с огнём.

Но разумный эгоизм и сухая рациональная взаимопомощь приводят в тупик. Лучший поэт эпохи окажется на каторге, и умрёт, отказавшись от всего человеческого в себе, обернувшись натуральным зверем. Миллионы людей, оставшихся на острове, власти просто бросят и убьют, опасаясь эпидемии мобильного бешенства.

Так что в мире, где так мало осталось шансов на выживание человечества — невозможно без милосердия. Либо японцы в итоге станут милосердными, и научат их этому воспоминания Сирени, а её сын увезёт с Земли — либо кончатся, как прочие народы, назначая всё новых отверженных, выжигая очередные острова.

Это примиряет надежду на существование человечества с финалом романа, где русских больше нет.


Статья написана 22 марта 17:00
Размещена:

Кэтрин явилась в Красный Дом словно во сне...

Именно с этой интригующей фразы начинается роман Адама Нэвилла "Дом малых теней", рассказывающий о злоключениях молодой девушки, приехавшей в старинный особняк, принадлежащий племяннице талантливого таксидермиста и кукольника М.Г. Мэйсона, с целью подготовить каталог работ последнего для грядущего аукциона.

Не сложная, на первый взгляд, задача оборачивается для Кэтрин самым настоящим кошмаром, который подобно раковой опухоли глубоко проникает в ее жизнь, попутно выталкивая на поверхность неприятные воспоминания о странных событиях ее детства.

И уже очень скоро гениальные работы Мэйсона и желанный аукцион отходят для девушки на второй план, а единственно важным становится стремление как можно быстрее покинуть Красный Дом, дабы окончательно не сойти с ума.

Беда только в том, что все это будет происходить лишь на словах, тогда как на деле Кэтрин будет безбожно тупить, одну за другой упуская возможности сбежать из ненавистного ей здания.

Я еще могу понять, когда из-за неблагоприятных обстоятельств персонаж просто вынужден бороться со злом, надеясь обрести долгожданную свободу. В этом случае у меня нет проблем с сопереживанием ему. Но если герой даже не пытается убраться из гиблого места, при условии, что его никто и ничто насильно не удерживает там, то это вызывает у меня лишь недоумение.

Это же чувство я испытал, закончив читать роман и взглянув еще раз на его название, крупными буквами выведенное на обложке книги. Дом малых теней? Серьезно?... Дом был, да. И куклы в нем присутствовали. Только вот реального взаимодействия Кэтрин и этих рукотворных созданий, я, к сожалению, не увидел. Хотя... в самом начале произведения был неплохой и по-хорошему жуткий эпизод, связанный с марионетками, когда девушка осталась ночевать в особняке, но он же остался и единственным. Безусловно, в романе полно различных пугающих сцен, но таких, в которых бы действовали непосредственно куклы, считай что и нет. А это, на мой взгляд, огромный минус для текста, озаглавленного как "Дом малых теней".

Возможно, я бы не обратил внимание на вышеизложенные недостатки, если бы повествование развивалось динамично, не оставляя времени для копаний в сюжете. Однако и здесь автор подкачал. Правда, отчасти, поскольку первая половина книги читалась с большим интересом. Но вот вторая... это какой-то замкнутый круг из повторяющихся блужданий главной героини по особняку и связанных с ними однообразных переживаний. Одним словом, скука смертная.

Эх, не ожидал я такого от Нэвилла. Надеялся получить новые "Судные дни" или "Ритуал", а в итоге отведал пресной каши вроде "Номера 16". Хотя отговаривать от чтения "Дома" я все же не стану, потому как это не самый "ужасный" хоррор на свете.

Попробуйте, вдруг вам понравится.

Оценка: 7/10.


Статья написана 21 марта 17:59
Размещена:

««Дети серого ветра»» http://samlib.ru/editors/e/egert_a/ 2018, Эгерт Аусиньш

(Рецензия была написана на первую книгу «Купол над бедой» (главы 1-10) для журнала «ПИТЕРBOOK». В настоящее время выложено 27 глав).

(c) Петросфотос, публикуется с разрешения автора

Если бы меня попросили в одной фразе охарактеризовать эту книгу, то получилось бы следующее. Это социально-психологическая деконструкция попаданческого фэнтези в форме научно-фантастической региональной саги.

Тем, у кого от таких сложных слов начинает болеть голова, а рот разеваться в широком зевке, я «Детей серого ветра» настоятельно не рекомендую, да и рецензию вам лучше закрыть. Остановитесь, не мучьте себя!

Тех, кто такие слова не только понимает отдельно и вместе, но и любит их, — читателей этого типа здесь с большой вероятностью тоже нет, они уже прошли по ссылке на Ридеро. Приятного погружения!

Оставшимся я постараюсь попонятнее объяснить каждую составляющую восхитившей меня формулы. Всё-таки таких грибов на весь лес и корзинки не наберётся. Кому-то будет достаточно и одного ингредиента. А кто-то всё-таки решит не нагружать себя, что тоже похвально: от сложновывернутых текстов извилины чешутся, и не всем это ощущение по душе.




Статья написана 21 марта 16:43
Размещена:

Этот материал размещается здесь по достаточно прискорбному поводу. Давайте все снимем шляпы по безвременно покинувшим нас журналу Питерbook и премии "Фанткритик". Выскажу робкую надежду на то, что когда-нибудь, как-нибудь, они могли бы и воскреснуть... Но то пока покрыто мраком.


А на сегодняшний момент вот. Да, это был я

Локализация Burning man для семейного круга.

Ш.Врочек, Ю.Некрасов "Золотая пуля"

ЭКСМО Серия: Сломанный миф 2019

“Золотая пуля” — важная и остро насущная книга, павшая смертью храбрых в ходе авторского эксперимента с формой подачи. Строго говоря, это обалденный, прорывной в истории жанра комикс, который авторы зачем-то написали словами. Хочется надеяться, что для такого необычного решения были не только финансовые соображения. (Просто вообразите себе, сколько стоит год-полтора работы художника, выполнившего обложку. Как говорится, эх!)

Принципиальное отличие комикса от литературного произведения — это передача настроения через оформление визуального ряда, а не через внутренние монологи или авторские языковые решения. Читатель смотрит на ряд изображений, делает по нему выводы и получает сырые впечатления, и из этих выводов и впечатлений уже компонует свое понимание сюжета. Нарратив текста, наоборот, предполагает, что визуальный ряд переработан рассказчиком. Сырой внутренний монолог Красавчика из “Хороший, плохой, злой” вряд ли можно было слушать весь фильм, полтора часа подряд: “задницу натерло. Жарко. Как мне надоел этот придурок. Может, все-таки повесить его? Лошадь хромает? Показалось. Курево кончается.”

Прямоточное, без преобразования героем и\или автором, описание картинки, “которая должна была тут быть” разрушает художественное воздействие. И добро бы речь шла о простой перегруженности текста образами, проблема глубже.

Пример. Один из важных обитателей бойни, (очаровательного зомби-парка, в котором маленький Джек начинает становиться Джеком Мормо), мерзкий писклявый людоед, обозначается героем как горлум. Горлум? Почему не мистер Коллинз? Что за неожиданное знакомство посткультурного подростка с британской литературой? То есть абсолютно понятно, имей мы дело с раскладкой для комикса, “вот тут из темноты появляется этакий горлум, дальше так его и рисуй, имя давать не будем, поймешь о ком речь — ну и хватает героя за ногу...”

В книге, да еще работая от первого лица, автор обязан соотносить прямой визуальный поток с тем, как оное первое лицо этот поток обрабатывает. Авторы же “Золотой пули” подают _вроде_бы_внутренним_монологом героя сырую визуалку, в результате чего герой отмечает, скажем, “черные арабские потеки крови”. Подождите-подождите, там замочили чернокровного араба? Но, позвольте, во всей книге нет ни одного араба, ни живого, ни мертвого, что происходит? И только с помощью мысли о том, что это — указания для художника — можно сообразить, что потеки крови напоминали арабскую вязь. Которой герой, конечно, тоже никогда не видел и опознать бы не смог.

С настроением героя та же петрушка. В кино или комиксе мы не то, что имеем право — обязаны следить за тем, чтобы заданное настроение героя акцентировалось при изображении. В тексте мы настроение задаем — а дальше либо ведем фоновый подбор лексики и действий героя, либо показываем, когда и как оно меняется.

Авторы “Золотой пули” добросовестно напоминают несуществующему художнику о том, что героя происходящее должно таращить. В результате где-то к середине текста, когда вдруг сообщается: ”Вот теперь отчаяние захватило меня целиком”, то это прям превосходит рекорд индейца по прозвищу Острый Глаз: “Я, конечно, зомби уже полсотни страниц, но до сих пор было терпимо”.

В последней трети текста нагромождение визуальной составляющей слегка ослабляется, и акцент смещается с картинки на действия. Смещается, вроде бы, не так уж сильно, но степень читабельности происходящего подскакивает почти по экспоненте. Все так же блещут синие очки, все так же завешено волосами лицо безногого индейца, все так же ярко текут струйки крови по ногам висящей в глухой ночи девочки — но хоть что-то начинает происходить по законам текста. В начале ни Роб, ни Медведь никак не обращают внимания на то, что Аэлита — метиска (голая нога из красного платья куда важнее), а в конце этот момент подан точно и без какой-либо избыточности.

В последней трети и начинает, наконец, что-то постижимое происходить, частично объясняя предыдущую фантасмагорию. С переменой декораций авторы слегка теряют к ним интерес — ну зима, ну лес, что вы, леса зимнего не видели? Зато становится яснее, что герои считают отсчетом желательного, что нормой, а что — хорошим концом. Превращаются в метафоры густые эдипальные лавкрафтианства, типа невидимой веревки, связывающей Джека и Гнилого (“да, я очень привязан к папе”) или матери, рожающей черную нефтяную лягушку (“боже, кого они могут зачать в свои сорок?”). Ну и наконец становится можно поговорить о том, ради чего городился весь утомительный огород.

К сожалению, нельзя сказать, чтобы авторы, таща такую громоздкую преамбулу, были совсем уж неправы. Как говорил фронтмен, кажется, “Металлики” — перед тем, как спеть искреннюю и беззащитную песню, ты должен страшным голосом прорычать альбомов девять, иначе ни черта тебе никто не поверит.

Доказав себе и всем окружающим, что заподозрить их в мягкотелости и ванильности нельзя, авторы наконец говорят о том, что сепарирующийся подросток и даже взрослый самостоятельный дядька могут любить родителей. Что тот момент, когда твой отец впервые оказывается не суперменом — это большое горе. Что любовь матери к отцу может перехлестывать ее любовь к детям и это открытие тоже является большим ударом для детей. Что каждое действие любви, которое совершил человек, которого ты называешь папой, дает тебе ресурс силы на всю оставшуюся жизнь.

Тема Отца в отечественной литературе вообще, как мне кажется, не поднималась чуть ли не с лет Анатолия Алексина. Сыновняя позиция — ну что это, разве это достойно внимания, ты чо, сынок ваще. Включи Цоя, садись в седло и вали, их не догнать, их уже не догнать, нас не догоняяяяят.

Соответственно, при сепарации, толкуемой как обнуление прошлых привязанностей и детского опыта, никакие родители как значимые персонажи не существуют. Однако, человек, прошедший через бойни взросления, поймавший в себе то, как мгновения голубой чашки становятся могучим оружием, когда ты должен был уже сдаться — этот человек должен вернуться изменившимся и сказать родителям, чем он в результате стал, и во что их дары преобразовались внутри него. Это задача, которая абсолютно не стоит перед подростком. Это работа для взрослого, одна из составных частей взрослости — встретить своих родителей заново. Отделить токсичные паттерны от здоровых. Вспомнить моменты, когда родителям удавалось проглотить отдельные куски смерти и не передать детям “по идее, я должен сейчас тебя выпороть. Но...Иди уж”; сообразить, насколько тяжелая это была работа и принять как факт, что справлялись они не всегда. Заново построить границы и правила между собой и ними — уже из понимания, насколько эти люди (или воспоминания о них) вообще вменяемые. Бывает, что и нет.

Только по окончании этой работы старая магия подросткового апокалипсиса окончательно отменяется, сгорает со всеми распятыми мальчиками, хрипящими черепами одноглазой коровки (влезь мне в правое ушко, Хаврошечка) и прочей нажористой нефтью. В отечественной фантастике проблема выхода из пубертата не то, чтобы имеет какую-то популярность (“так далеко мы еще не заходили”), но когда-то ж надо начинать! Наши мальчики и девочки уже то и дело выходят на пенсию, а взрослеть мы так и не умеем. Многие, многие так и шляются по лабиринтам горящего подсознания, меняя роли с маленького братика на однорукого бандита, но так и не выползая во взрослые люди. А идея того, что надо вернуться домой — осталась где-то в литературе прошлого и позапрошлого века, без экскаватора и не откопаешь.

Комикс останавливается на взрыве. Ровно за секунду до того, как на очищенную землю сможет вернуться тот, кто споет “Все в порядке, мама”. Индейцы назвали нам его имя.


Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9 ... 270  271  272




  Подписка

Количество подписчиков: 716

⇑ Наверх