Роман о детстве, взрослении и – немного – о взрослой жизни четырёх пацанов-ровесников, родившихся в начале 50-х в небольшом белорусском посёлке Богушевск Витебской области. Об их беззаветной дружбе. О людях, которые жили рядом с ними. О неотвратимо меняющемся времени и о глухом безвременьи, в котором неизвестно куда  завороженно плыла советская Беларусь вместе со всей нашей огромной страной. «Тимка жил на той стороне – за железной дорогой». Как понятны мне эти строки... В рабочем посёлке  моего детства это называлось – «за линией». В сотнях советских посёлков и городков железнодорожная линия была своеобразным фронтиром, разделяющим враждующие группировки подростков. Но героям романа эта граница не помешала подружиться, по-настоящему, на всю жизнь. Роман наполнен забавными и не очень историями, иллюстрирующими историю этой дружбы, а заодно – историю страны, которую мы потеряли…

         Книга «Господи, сделай так…» своей  предельной искренностью и откровенностью напомнила мне мемуарно-ностальгический роман Геннадия Прашкевича «Теория прогресса» (2010). Правда, герои новосибирского автора, появились на свет на десяток лет раньше, чем подростки-персонажи уроженца Беларуси Наума Нима (Ефремова), в середине восьмидесятых севшего на два с половиной года за тиражирование произведений Солженицына с формулировкой в приговоре «за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный строй». (Сегодня Наум Ним – писатель, журналист, правозащитник, главный редактор журналов «Индекс/Досье на цензуру» и «Неволя»). Герои Нима и Прашкевича очень похожи, похожа их жизнь, такой она была у многих мальчишек в советской провинции. Объединяет книги и то, что они основаны на личных воспоминаниях авторов, а главного персонажа оба пишут с себя. Вот только в книге Прашкевича светлым рефреном звучит желание героя «к вечеру каждого прожитого дня стать чуть лучше, чем утром», а мальчишки Нима об этом совершенно не задумываются: просто живут и дружат. А потом один из них начинает улучшать не себя, а мир в целом...

Йен Макдональд, Дом дервиша (2010)

Мне больше нравится вот такая обложка: я был там и ездил на этом виде транспорта.

Пять номинаций на самые престижные премии англоязычного фэндома и две британских - неплохой урожай.

Если "индийская" и "бразильская" книги этнографической трилогии Макдональда - это, соответственно, сандал-киберпанк и гибрид технотриллера с историческим романом в стиле "Сердца тьмы", то Дом дервиша скорее сходен с Алмазным веком Нила Стивенсона - это хроника нанотехнологической революции в традиционном обществе.

На дворе 2027 год, Стамбул/Константинополь теперь двадцатимиллионная неформальная столица ЕС, перенимающая от захиревшего Брюсселя все больше полномочий.

Как это в обычае у Макдональда, роман построен в виде суперпозиции точек зрения, в нем одних главных героев добрый десяток: греческий экономист, в давно утраченной молодости примкнувший к радикальному политическому движению и после его распада низринутый на самое дно городских трущоб; молодой "сердечник", обреченный не снимая носить беруши, пока любой громкий звук из внешнего мира способен вызвать у него внезапный приступ; биржевой трейдер, севший "на краник" русского газопровода, чтобы провернуть самую наглую аферу в истории Турции; его любовница-галеристка; адепт таинственного ордена технодервишей, приспособивших нанопанковые гаджеты к заветам суфизма...

Даже существа потусторонние (или виртуальные?): давным-давно вызволенный из лампы, мучимый депрессией джинн; Зеленый Святой Хизир Хидр аль-Хадир Хидар Квайа Хизар Хизр, Вечный Странник, Правая рука Господа; нимфетки-пери; медовый гомункул - существо, по легендам сотворенное из плоти человека, вусмерть закормленного медом и на сотню лет погребенного в сосуде, полном все того же замечательного продукта (кстати, возможность необычной химической трансформации человеческих останков при таком режиме кормления наукой не отрицается).

Но над всей этой суетой людей и демонов возвышается Город:

	цитата
	Вот атом углерода, окруженный, будто звездными лучами, четырьмя атомами водорода, и вещество, созданное из них, несущееся в Европу по трубопроводу, проложенному под босфорским дном. Вот Медовый Гомункул, спящий на медовом ложе в ожидании трубного зова Исрафила, что пробудит его из мертвых. Вот трое мертвецов, остывающих в армейском морге. Вот Маленькая Дева Святого Пантелеймона, простирающая свой покров над двадцатью миллионами душ самого большого города Европы. Вот любовники, предающиеся телесной неге в омываемой шумом моря съемной комнатушке. Вот Буря Ветряных Мельниц, обратившая высокие волны Босфора в ласковые кошачьи язычки, поющая нежные песни на морских берегах. Вот тайное имя Бога, выписанное в хитросплетении стамбульских улиц буквами слишком большими и одновременно слишком маленькими, чтобы стать доступным человеческому восприятию. Вот в сумраке площади Адем Деде, за старым домом дервиша, кружится в вихре своих воспоминаний, не столь уж чуждых помыслам людей, неприметный джинн. Вот поворот и вот колесо, вот танец, сплетающий в неразрывном единстве каждую частицу во Вселенной. Вот смех Хизира, Зеленого Святого. Вот Стамбул, Королева Всех Городов, и она пребудет до тех пор, пока на земле бьются людские сердца.

Beg for mercy, hail the queen!

Интересно, какую страну Макдональд посетит в следующий раз. Может быть, Россию? Насколько мне известно, неохваченными у него остались Россия и Китай.

А давайте-ка, почтеннейшие судари и сударыни, поговорим сегодня о ненависти. Не о той, мелкой, повседневной, которую и чувством-то назвать стыдно - так, страстишка - а о той, что тянет за собой историю, словно пресловутый марксистский локомотив.

В качестве "opus magnum" по теме всячески советую новый роман Умберто Эко, "Пражское кладбище". Вы, полагаю, удивлены? Нет, позвольте, ну не Ницше с Фрейдом же нам читать! Уволим себя и от тягостей учебников по социологии, психологии, философии и прочим замудрым наукам. Да и зачем, государи мои? Роман Эко стоит на равных с научными трудами, а иные и превосходит. Тем паче, что в нем талантливо сплетены как развлечение, так и польза - воистину, как в сочинениях лучших из классиков.

Вот только представьте себе, милостивые судари и сударыни - вторая половина XIX века. Эпоха, из которой, словно из знаменитой гоголевской шинели, вышел наш с вами мир. Здесь, посреди паровозов, экипажей, газовых фонарей, дымящих заводов, посреди господ в цилиндрах и дам в корсетах, вы можете найти зачатки чего угодно - коммунизма, фашизма, психоанализа, феминизма, массовой культуры и глобализации. Мы, как это не печально, часто забываем о том, каким было то время. Нам нравится образ "старого, доброго мира", вездесущие декорации викторианской Англии - с кэбами, туманами и джентльменами.

А ведь достаточно всего лишь взглянуть на карту Европы! Вот - объединенная Бисмарком Германия, истинно пороховой погреб. Вот - неспокойная Россия; вот Франция, свергающая одно правительство за другим; вот сражающаяся за независимость Италия. Впрочем, советую вам не ограничиваться общей картиной - возьмите лупу, и присмотритесь к самым забытым, самым проклятым уголкам.

Только там вы сможете углядеть главного героя "Пражского кладбища", капитана Симона Симонини. Вы видите его? В шумном ресторане, сидит за одним столом с молодым доктором Фрейдом, слушает его одновременно с любопытством и брезгливостью? Или здесь, на сатанинской мессе, переодетым в платье аббата, испуганного и отчаявшегося? Или здесь, где он общается со сподвижниками Гарибальди? Или вот тут, склонившегося над своим смертоносным шедевром - "Протоколами сионских мудрецов" - документом, что убьет тысячи тысяч?

Готов на пари, многоуважаемые судари и сударыни - вы представляли себе его иначе. По-другому, осмелюсь заметить, и быть не могло. Человек, изменивший судьбы огромного множества людей, человек, подтолкнувший мир к пропасти - он не должен быть таким, верно? В нем мало демонического, мало истинно злодейского - он слишком понятен.  О, капитан Симонини в иные минуты не просто понятен - он близок! Ему сопереживаешь. Его образом нельзя не проникнуться. Тем интереснее для читателя становится его жизнь, похожая на увлекательный роман-фельетон. Капитан Симонини участник и наблюдатель столь многих и столь важных событий, что биография его сливается с биографией эпохи. Он и революционер, и борец за независимость, и шпион, и убийца.

Замечу с немалым удовольствием: в отличие от многих романов Эко, "Пражское кладбище" написано на удивление легким языком. Возможно, в том немалая заслуга капитана Симонини, от лица коего ведется повествование. Роман сочен и ярок - он словно  дверь в иную эпоху, распахнувшаяся перед читателем. Текст погружает нас в атмосферу былых времен - необычайно привлекательных и отталкивающих одновременно; крайне интересных, полных причудливого и беспокойного, самовлюбленного и оптимистичного духа. Не без стыда сознаюсь, милостивые судари и сударыни, что проводил над "Пражским кладбищем" дни и ночи, не в состоянии будучи оторваться.

С вашего позволения, теперь вернусь к начальному предмету нашей беседы. Мне не хотелось бы рассуждать философически: в конце концов, я не Кант. Скажу так: на свете создано множество прекрасных книг о высоких чувствах - о дружбе, о любви, о милосердии. В "Пражском кладбище" нет ничего подобного: в этом романе бал правит ненависть. Мелочная, беспочвенная, или могучая, что двигает целыми народами; иррациональная, и, напротив, совершенно рассудочная; поверхностная и глубинная; ненависть к себе, ненависть к миру, ненависть слепая и целенаправленная. Наиболее точно обозначил сущность этого один из персонажей, заявивший, что именно ненависть является самым сильным чувством, именно она управляет миром.

Увольте меня от дежурных фраз наподобие " это роман-предупреждение". О нет. Нас слишком часто и слишком о многом предупреждают. То в книгах, то в фильмах, нам постоянно изображают, что суть зло, а что суть добро. Тем паче ценно "Пражское кладбище" - в мире, где принято обособлять виноватых, где принято оправдывать себя, где одни говорят, а другие лишь слушают - Умберто Эко советует нам просто посмотреться в зеркало.

Что я ценю в книгах больше всего? Оригинальность и необычность? Или атмосферу и описания? Яркие характеры героев? Закрученный и непредсказуемый сюжет? Все это верно, но, в первую очередь, мир должен быть настоящим, живым. Не грубой поделкой, не ярко раскрашенной фальшивкой, а настоящим, продуманным, прожитым. Казалось бы, про пиратов написано немало книг, начиная с "Одиссеи Блада". Увы, не читал Хобб, но знаю, что и у нее есть цикл про живые корабли. Или возьмем скрытое противостояние кланов, обладающих особыми способностями, где только не встречается оно. Но в дебютном романе Осояну "Невеста ветра" любая деталь обретает свое, особое звучание, которое гармонично сливается с общей мелодией мира.

Мир раскрывается перед нами постепенно, внезапными скачками резко расширяя кругозор, распахивая все новые и новые горизонты. Сюжет, словно живая лодочка, сперва невелик, потом разом вырастает до шхуны, а концу книги по бездонному морю страниц плывет прекрасный и величественный фрегат. Целительница, крылан, корабельный мастер, - каждый новый взгляд поворачивает сюжет, заставляя его то окунаться в прошлое, стряхивая пыль с воспоминаний, то возвращаться в настоящее, подбрасывая новые загадки, то тонко намекать о будущем, как и положено - неясно и расплывчато.

Загадок в "Невесте ветра" множество, как крохотных, личных, затрагивающих лишь одного, от силы двух людей, так и глобальных, от которых зависят судьбы целых королевств и империй. Но кто может заранее предсказать, к чему приведет героев поиск разгадки, как это повлияет на замерший в ожидании потрясений мир. Кланы, император, принцесса, пираты, каждый плетет свои интриги, туго переплетающиеся между собой, приводящие, подчас, к неожиданным результатам, когда множество сюжетных нитей сплетаются воедино.

Старые, высушенные морским ветром и просоленные брызгами воды легенды, казавшиеся вымыслом, вдруг обретают силу и мощь. Восстают словно феникс из пепла, впрочем, так можно сказать про каждого из главных героев. Все они что-то потеряли, чего-то лишились в прошлом, но упорно двигаются вперед, вновь находя смысл и цель жизни. Здесь и в помине нет бездушных статистов или картонных персонажей, каждый живет своей жизнью, мечтает, надеется, верит.

И эти надежды и мечты выплескиваются в песни, плавно несущиеся над морской гладью, качающиеся вместе с кораблем на волнах. "Мы выбираем путь, не зная горя", - поют матросы. Может, горе они и знают, но когда ты не один, а часть команды, когда корабль и капитан всегда незримо рядом, а вокруг плещется Бескрайний океан, полный опасностей и загадок, все выглядит иначе. И подходя к концу книги, понимаешь, что плавание еще только начинается, и никто не знает, что же случится дальше...

Многое остается неясным, недосказанным, но благодаря пестрой, яркой стилистике мира, поражающей воображением своим богатством идей и образов, это не раздражает. Наоборот, лишь еще сильнее влюбляешься в книгу, с головой окунаясь в нее. И начинаешь читать все быстрее, в надежде, что все тайны скоро раскроются, отдельные фрагменты сложатся, и мы узнаем, какой секрет скрывает старая карта.

Итог: отличный, детально проработанный мир, морские легенды и сказания, атмосфера и дух плавания, которые по достоинству оценят не только любители моря, но и ценители фэнтези.

Венец великого делания

«Система мира» (М.: АСТ, 2011) - третья книга и достойное окончание «Барочного цикла».

Финал эпопеи это завершение работы громадного часового механизма, который автор запускает с первых строк пролога. Механизма любовно сконструированного, со множеством тщательно продуманных шестеренок, трудолюбиво смастеренных  подшипников и маховиков. При том, что в росте, в становлении текста параллельно идут два процесса: сюжет развивается своим ходом, и одновременно полотно повествования обретает своё завершение, собственную целостность. Чтобы потом – во второй и третий раз – читатель мог пройтись взглядом по страницам книги, и его мысль стала бы как свет, проходящий сквозь калейдоскоп. Он захотел бы увидеть неизменные портреты старых героев, но непременно разглядит в них новые черты.

А в финале всякой эпопеи есть своя сложность: как остановить интригу, но не уничтожить эпоху? Самый простой, казалось бы, ответ – истребить всех персонажей, фактически, описать их смерть, в более или менее счастливых декорациях. Но тогда финал истории обернется подлинным кладбищем, каковым стали последние главы «Властелина колец», и эпоха умрет вместе с героями. Можно дать образы следующего поколения героев, которые мало чем отличаются от своих отцов и матерей, от учителей и старших боевых товарищей – только перед читателями уже будет сериал, таких поколений автор может накрутить столько, сколько хватит терпения у издателей.

Нужно ухитриться продлить мир дальше героев, показать, что каждый значимый персонаж – очередное звено в бесконечной цепочке развития. Герой достигает своих целей, уступает самое интересное место на карусели жизни, но «шоу должно продолжаться». Вот автор «Системы мира» и выдает каждому персонажу свою толстую брошюру с окончанием роли – и в каждой свой обман, своя горькая улыбка судьбы, потому как будущее всегда иное, чем мы его представляем.

Работу Стивенсону изрядно облегчает то, что все читатели приблизительно знают, как пойдет развитие Европы и, в широком смысле, Запада. Но кружево сюжетных линий не становится проще, а герои лишь выигрывают в достоверности своих судеб.

Луиза, неистовая в своих интригах, борется с рабством, однако ей не суждено узнать, что самый пик торговли людьми еще впереди, человек пока слишком ходовой товар, а машина, которая должна его заменить, еще настолько слаба, что выгодное вложение капитала заглушает укоры совести. Аболиционизм – тот истинный ребенок, которого Луиза произведет на свет памфлетами и жалостливыми историями о рабах.

Самый знаменитый вагабонд Европы – выходит на пенсию. Из всех центральных персонажей, он человек, крепче остальных привязанный к собственному времени. Его интриги живут и умирают вместе с людьми, которые помнят о них. Настоящая авантюра – это искусство момента, она мимолетна и не нуждается в протоколах. И когда силы начинают оставлять Джека Шафто, любовь в нём сменяется усталостью, ему хочется травить байки, а не рисковать жизнью на каждом углу. Зато его сыновья начинают находить себе собственные, тоже не самые безопасные, приключения.

Ньютон и Лейбниц так и не решили вопросов о сущности материи, о вмешательстве высших сил в траекторию светил и об истинной философии. Разногласия остались. Да и не могли решить – даже королевская воля тут бессильна. Как страстны были они, с какой яростью и одновременно терпением шли к свету познания. Каждому из них казалось, что он знает истину, но, как часто бывает, они уподобились слепым, ощупывавшим слона. И всякий, кто прочитает переписку Лейбница с Кларком (а очный спор, мастерски «реконструированный» автором, основывается именно на этой переписке), поймет, как фундаментальность рассуждений совмещалась с хитроумием аргументов и желанием одержать верх в споре.

Замечательна рамка личного бытия, начало и конец жизненного пути Даниеля Уотерхауза. Его отец, религиозный фанатик, послал младшего сына учиться, чтобы он мог приветствовать ангелов Судного дня на всех языках древнего мира. Ведь многие ожидали конца света в 1666-м году. А полстолетия спустя, дряхлеющий старик смотрит на работающую в шахте паровую машину Ньюкомена, к внедрению которой он косвенно причастен. Даниель всю жизнь был на вторых ролях, ассистировал гениям и вежливо спорил с корифеями. Научная революция состоялась, впереди – промышленная. Индустриальная эпоха начинает своё шествие и её увидят уже другие, более молодые, глаза.  Даниелю выпадает несколько лет бенефиса: лишь он сможет разобраться в отношениях ученых и политиков, французских шпионов и скупщиков краденого.

Вот каковы главнейшие персонажи.

А как с последними тактами механизма эпопеи, с шарнирами и подпятниками? Мы видим становление Британии как первой в мире капиталистической империи. При показном всемогуществе монарха уже сформировалась «двухтактная» система власти – тори и виги будут оспаривать друг у друга политическое господство, но ни тирании государя, ни диктатуры парламента уже не предвидится. В этой машине власти шестеренка под именем Даниель Уотрехауз, которую до того держали в далекой американской кладовке, вдруг приобретает экстраординарное значение. И смешанные чувства возникают, когда в тексте раскрывается образ старого уже человека, который вынужден, как почти за сорок лет до того, переживать опасности, но и пожинать удовольствия, которые дают ему новые должности.

Наука стала «indastria». Теперь создание новой Академии, убеждение очередного монарха в необходимости просвещения – уже не подвиг и одновременно счастливая улыбка судьбы. Это тяжелая, порой неблагодарная, но вполне посильная работа с понятными перспективами. Ученый теперь не одиночка, которому приходится искать единомышленников среди толпы желающих поглазеть на вскрытие собаки или заспиртованного двухголового младенца. Ощущение даже не дома, и не общего рабочего места, а сложившегося коллектива исследователей, труд которых превыше политических разногласий – одна из удач романа.

Однако же обещание грядущего процветания невозможно без обмана в настоящем – еще одна примета будущего, которое окажется наполнено кредитно-промышленными афёрами. Проект вычислителя, который «впарили» царю Петру невозможен без двигателя, а паровой двигатель еще слишком громоздок и капризен. Сто лет спустя Бэббидж попробует снова, через двести лет – получится  у Тьюринга. Почти получилось у Даниеля Уотерхауза, и, кажется, что автор одергивает себя, усилием воли заставляет сюжет не уйти в «альтернативку».

Наконец, как алмаз в стальной короне нового века – сверкает тайна Соломонова золота, тайна воскрешения людей. Не по силам её раскрыть науке того уровня. Енох Роот, единственный бессмертный в этой истории, он константа, которая оттеняет все перемены десятилетий. Он замыкает цикл – от мимолетных интриг и полуслучайных дуэлей, к неспешным трансформациям государств и научных институтов, а от них к вечности, к неизменным свойствам бытия.

Единственный серьезный недостаток, который присущ роману, и который бросится в глаза читателям – несколько пренебрежительное отношение к реалиям российской истории. Пётр I ещё не стал императором, до победы в Северной войне несколько лет – а титулуют его именно так. В описаниях царской свиты слишком уж подчеркиваются «нравы восточной деспотии». Можно подумать, что Стивенсон слишком сросся со своими персонажами, и высокомерие джентльменов, для которых «дикари начинаются от Кале», перешло из реплик в авторский текст. Впрочем, если хорошо покопаться, то и в описаниях Алжира под османским владычеством, и в очерках Латинской Америки, данных в предыдущей книге цикла, можно найти свои недостатки.

Здесь «Систему мира» можно сравнить с «Закатом Европы» - великолепное знание  истории своей части цивилизации позволяет автору полагаться на собственный вкус в составлении интриг и выдумывании персонажей. Там – вдохновение не подводит. Потому «Система мира» это завершение процесса рождения – классического капитализма, классической науки и становления человека, который должен жить в декорациях новой эпохи. Если интересно – читайте. Книга стоит дюжины иных монографий.