# Человек-Паук. Майлз Моралес. Крылья ярости

Бриттни Моррис

Очень многое навалилось на Майлза Моралеса: потеря отца, переезд в другой район к бабушке и, в довершение всего, получение суперспособностей. После недоразумения с нарушением закона ему придется ответить на вопрос, что же значит быть героем, если люди сразу подозревают в нем худшее. Наделенный властью и свободой от суперспособностей, Майлз должен решить, каким именно Человеком- Пауком он хочет стать.

Когда Стервятник вместе с новым сообщником по имени Скворец начинают сеять хаос по всему городу, Майлз не может остаться в стороне. Вместе с Питером Паркером два Человека- Паука обязаны остановить крылатый дуэт, прежде чем те распространят экспериментальные технологии по всему городу.

Сможет ли Майлз шагнуть вперед и стать героем, когда его жизнь находится в опасности?

> Brittney Morris

> Spider-man: Miles Morales – Wings of fury

> © 2021 MARVEL

> © 2021 Sony Interactive Entertainment LLC. Game developed by Insomniac Games, Inc.

> Посвящается настоящим героям, моим племянникам и племянницам:

> Кайли

> Джону IV

> Сэмми

> Дэвиду

> Алии

> Тэйлор Эбигейл

> Аарону

> Ноа

> Чарли


> Я вас люблю!


## Глава 1


Я ДЕЛАЮ вид, что коробка с моим звуковым оборудованием гораздо тяжелее, чем есть на самом деле.

Нагнувшись, обхватываю ее за края и поднимаю, а затем, кряхтя для убедительности, иду вверх по лестнице. Похоже, мама купилась на мой спектакль. Она одобрительно кивает, проходя мимо к входной двери. На улице в грузовике ее ждет еще одна коробка.

– Бабуля! – выкрикиваю я, заметив, что дверь с надписью «Квартира № 3» снова захлопнулась. – Подержи дверь!

Обычно бабушкин разум – что заточенная сталь, но сегодня у нее обнаружилась привычка закрывать дверь после каждой внесенной в квартиру коробки, и делала она это с поразительной настойчивостью.

– Бабуля! – кричу я снова и не получаю ответа. Дверь по-прежнему заперта.

Ботинок скрипит о последнюю ступеньку на моем пути, и я едва перебарываю желание облегчить себе задачу. Ведь можно просто приклеить край двери к стене паутиной…

Жалея, что не получится воспользоваться способностями Человека-Паука, я вздыхаю и пользуюсь способом для обычных людей: аккуратно опускаю коробку на скрипучий пол и поворачиваю ручку двери.

Как Майлз.

В комнате, куда я попал, пахнет старинной мебелью, которая наверняка старше меня, и только что заваренным кофе (на столе стоит банка кубинского кофе). Ставлю коробку на стол и прячу руки в карманы свитера – здесь холодно. Большая часть жителей Нью-Йорка с радостью включали бы отопление при первых признаках осени, но только не моя бабуля (в знак неодобрения этой привычки покачиваю головой) – она не признает отопления до первых дней декабря.

– Мы ведь не украшаем дом к Рождеству, пока не справили День благодарения, – делится она мудростью.

Я осматриваюсь. На стенах почти везде теснятся пыльные фотографии: вот моя мама широко улыбается в мантии выпускницы. На другом снимке она держит на руках совсем маленького меня. Дальше – свадебная фотография моих родителей.

На нее я смотрю с печальной улыбкой, в груди что-то сжимается от боли. Я киваю и шепчу:

– Она приехала, папа. Мы в хороших руках.

– Майлз, это ты? – из коридора донесся хрипловатый старческий голос и отвлек меня от мыслей. Я слышу, как по ковру шаркают ноги в тапочках. – Ты уже поднялся. Это, значит, последняя коробка? – спрашивает бабуля. Она подходит и обнимает меня за плечи, в ответ я наклоняюсь и прижимаю бабушку к себе.

– Осталась еще одна. Мама принесет, – отвечаю с улыбкой. – Вот мы наконец и въехали.

Я еще не успел договорить, а бабушка уже доставала из отделения под духовкой сковородки и котелки.

– Куда ж я подевала?…

– Может, тебе помочь? – предлагаю я.

– Нет-нет, – уверенно отказывается она. С другого конца стола я вижу лишь ее руку, которой она отмахивается от моего предложения. – Может, у меня и старые кости, но неужели я плантаны сама не пожарю? А ты со своими крепкими косточками лучше коробки распакуй. Вот это будет помощь.

Бабушка наконец выпрямляется – в руке у нее огромная сковорода – и смотрит на меня.

– Спасибо, внучек, – говорит она с теплотой, хотя в комнате ужасно холодно. Бабушка похлопывает меня по щеке. – Хороший мой мальчик.

Я улыбаюсь в ответ и кладу ладонь на ее пальцы.

– Ты так на него похож, – произносит бабушка задумчиво и отстраненно. – Глазки папины. – Она опускает руку к моей груди и легонько похлопывает. – И его сердце.

Я теряюсь, не зная, как отреагировать, и просто киваю. После гибели отца меня часто с ним сравнивают: «Ты так на него похож»; «У тебя грубеет голос, становится прямо как у отца»; «Я сначала принял тебя за Джеффа».

Я оглядываюсь на свадебное фото мамы и папы. Отец стоит в униформе с кепкой, лицо его серьезно, но светится гордостью оттого, что он стоит рядом с мамой.

Они на фото такие счастливые.

– Ну вот и все! – восклицает мама, заходя в квартиру с очевидно тяжелой для нее коробкой. Я спешу ей помочь.

– Отпускай, мам, я держу, – требую я, подхватывая коробку за дно.

– Фух! – мама с облегчением отдает вещи и запирает дверь. – Это последняя. Хотите пиццу?

– Рио, я уже залила масло в сковороду, буду готовить тостонес! – кричит из кухни бабушка.

– Для них у нас место тоже останется, мама. Уверена, Майлз не откажется ни от того, ни от другого.

Я просто умираю от голода, и, когда слышу про пиццу, желудок протяжно урчит, а я отчаянно киваю в знак согласия. Сажусь на высокий стул.

– Тостонес как раз хорошо пойдут перед пиццей, бабуль. Честное слово, я готов умять всё.

– Что ж, – говорит бабушка со вздохом, вытирая руки о фартук. – Ты всегда любил пиццу, Майлз, да и по Бруклину скучаешь, наверное. Но тут, в Гарлеме, есть свои чудесные пиццерии. Рио, будешь заказывать – звони в «Алессандро».

Бабушка отбирает три огромных овощных банана из чашки на столе, берет нож для чистки и идет со всем этим к разделочному столу рядом со мной.

Мама кивает:

– Какую хотите?

– Ох! – я так тороплюсь заказать, что даже не успеваю понять, чего хочу. – Мне «Пепперони» с оливками! – Эта пицца возвращает меня в детство. Когда у меня выдавался тяжелый день в школе или у папы были сложности на работе, он всегда приносил пиццу с пепперони и оливками из ресторанчика в Бруклине.

Переезд – дело непростое, а значит, и эта пицца будет как раз к месту. Я поднимаю глаза на маму и пытаюсь угадать, думает ли она о том же. Она набирает номер.

Вдруг я кое о чем вспоминаю и перевожу взгляд на бабушку. Она чистит первый плантан, откладывает шкурку в сторону, а потом нарезает колечками, которые падают на подставленную заранее тарелку.

– Бабушка, а где Ганке? – спрашиваю я. – Он же обещал приехать еще час назад.

Бабушка сосредоточенно оборачивает беконом кусочки плантана, будто нежными цветочными лепестками.

– Наверное, скоро придет, – отвечает она, и мы тут же слышим стук в дверь. Мама разговаривает по телефону, поэтому я вскакиваю со стула и тороплюсь открыть. Смотрю в глазок. По ту сторону стоит Ганке с пакетом снеди и смотрит сквозь глазок прямо на меня.

– Пароль!

– Я принес «Физзи»! – сочным голосом отвечает он.

Быть не может! Я, весь в возбуждении, распахиваю дверь.

– Мою любимую шипучку? – взволнованно спрашиваю я. – Разве где-то кроме Бруклина ее продают? И… не холодновато ли сегодня для таких напитков?

Ганке пожимает плечами.

– Знаю я одного парня… – Ганке ухмыляется и протягивает мне содовую со вкусом апельсина и сливок, а бабушке – вишневую. – Для «Физзи» никогда не бывает холодно.

По бутылочкам сбегают холодные капли конденсированного пара.

– Спасибо, друг, – говорю я искренне. Ганке вообще не обязан был помогать нам с переездом, тем более в Гарлем, но все же пришел, пусть мы и справились с коробками без него.

– Не благодари. – Он снова пожимает плечами, и мы садимся на высокие стулья рядом с кухонной стойкой. – Раз уж я опоздал, давайте помогу распаковать вещи. Где коробка, которую мы возьмем в Бруклин?

Он имеет в виду вещи, которые понадобятся в общежитии. Мы оба будем учиться в Бруклинской академии «Вижнс», и, раз я теперь живу в Гарлеме, мне придется поселиться в общежитии неподалеку от школы. Соседа лучше, чем Ганке, не найти. Он тихий, большую часть времени слушает музыку, читает комиксы или чем-то занимается в телефоне: все делает какие-то приложения.

Я уточняю:

– Две коробки. Они у мамы в комнате.

В одну из них сложено постельное белье, включая новенький серый комплект, который, как сказала мама, «отлично подойдет к школьной форме, папкам для бумаг и карандашам», средства для умывания и волос и еще комиксы. Во второй – мои вещи, форма, к которой, по маминому мнению, непременно должно подходить по цвету постельное белье.

А кто подбирает одежду под цвет постели?

Заучки, вот кто.

Опускаю взгляд на вторую коробку с вещами, с одеждой Майлза, если точнее. Костюм Человека-Паука – удобные кофта и легинсы, веб-шутеры и маска – надежно спрятаны в рюкзаке с эмблемой Бруклинской академии «Вижнс». Туда мама не полезет ни в коем случае, только если я сам не попрошу. Мы договорились, что мой рюкзак – то же самое, что и ее сумочка. Я не лезу в ее вещи, она – в мои.

– Так, пиццу привезут минут через двадцать, – говорит мама. – Ганке, нам с тобой я заказала гавайскую, ведь только мы, как культурные люди, способны оценить в ней кусочки ананаса. – Она бросает взгляд на нас с бабушкой, а мы оба морщимся. Я скорее съел бы пиццу с бананами или зубной пастой, но только не с ананасами. – Мама, Майлз, вам «Пепперони» с оливками.

– Спасибо, миссис Моралес, – певучим голосом произносит Ганке (особенно красивая и мелодичная речь в его исполнении предназначалась только моей маме). Я закатываю глаза. – Майлз, я тебе тут тоже кое-что принес. – Он запускает руку в карман. – Смотри-ка, что раздобыл!

Я разворачиваю серый тканевый сверток и вижу знакомую эмблему.

– У тебя две шапочки? Как ты вторую достал?

– Я ж говорил, – пожимает плечами Ганке, – знаю одного парня.

Он натягивает на себя одну из шапочек.

Я ухмыляюсь. Да никого-то он не знает.

– Ладно, на самом деле заказал через бота, как только на сайте выложили новую линейку одежды, – признаётся он.

– Так и знал.

– Но! Заметь, на какое благое дело я пустил свои таланты! Теперь мы гордые обладатели вожделенных теплых шапочек с эмблемой Бруклинской академии. Не благодари.

– Наверняка пригодится: похоже, зима в этом году спешит начаться пораньше, – хрипловато бормочет бабуля, закидывая в нагретое масло по очереди четыре кусочка плантана. Они кружатся в кипящей жидкости, постепенно покрываясь золотистой корочкой. Масло шипит и брызгает в стороны, а я чувствую за ухом щекотку: это паучье чутье подсказывает, что в опасной близости оказалась обжигающая жидкость.

– Только не забудь подписать свои вещи на ярлычке, – говорит мама, – а то перепутаешь с чужими.

– Хорошо, мам, спасибо, – соглашаюсь я, хотя и не собираюсь делать ничего подобного. Если кто-то случайно заберет мою шапку, искать они меня не станут, а если не случайно, значит, возвращать вещь никто и не собирался. К тому же кому в голову придет подписывать свои вещи? Заучкам.

На большинстве вещей сейчас и писать-то негде – это раньше на них были специальные тканевые ярлычки, которые располагались сзади на воротнике и царапали шею.

– Ты же не будешь ничего подписывать, да? – шепотом спрашивает Ганке.

– Я что, третьеклашка? – тихо отвечаю я.

Итак, имя свое я нигде не пишу. Вместо этого мы с Ганке делаем селфи в новых шапках. Ведь какой смысл обладать вещью, которую все жаждут, если не похвалиться ей перед всеми?

Вскоре звонят в дверь, мама открывает, и мы устраиваемся кто на диване, кто на стуле, кто оперевшись на стол и принимаемся за пиццу и бабушкины хрустящие жареные плантаны.


НАБИВ живот так, что уже не могу пошевелиться, и заметив, что снаружи стемнело и улицу освещают лишь желтые окна домов, я уже не испытываю никакого интереса к программе по телевизору, и глубоко вздыхаю.

Признаюсь честно, наш новый дом – отличное местечко. Просторное, с красивой и удобной мебелью (я мог бы уснуть прямо там, где ел) – а теперь тут витает дух приправ пиццы с пепперони и жареного лакомства. К тому же теперь мы живем с бабулей, а с ней не соскучишься. Нам с мамой больше не будет одиноко, хотя пока что я не избавился от этого чувства. В душе еще зияет незатянувшаяся рана, и она ноет, как только я вспоминаю о семье, оставшейся в прошлом. Даже наевшись пиццы от «Алессандро», даже спустя много месяцев, я жду, что папа придет домой с коробкой из «Бабушкиной пиццерии» и спросит, как у меня дела. Точнее, я бы этого ждал, будь мы сейчас дома.

Тут все иначе.

Это не наш дом.

И в то же время наш. Похоже, мама заметила мою задумчивость. Она резко встает и начинает прибираться. Бабушка в кресле зевает. Ганке поднимается, почесывая оголенный живот, а затем одергивает кофту, чтобы его прикрыть.

– Ну что ж, – говорит он, – электрички людей не ждут. Пойду, пожалуй, а то не успею к десяти в общежитие. Охранник закрывает двери точно по часам. Тот, кто дежурит сегодня, вечно выглядит так, будто ничего хорошего в жизни не видел с момента, как его «Браунс» выиграли в Суперкубке.

Повисает долгая пауза, а потом бабуля говорит:

– А выигрывали они в последний раз, когда я еще на лошади в Мемфис ездила.

– Что-что? – спрашивает мама. – На лошади? Правда?

– Рио, ты такая простофиля, вся в отца, – смеется бабушка, а мы с Ганке улыбаемся ей.

– Не простофиля, – с улыбкой отвечает мама. – Просто я тебе обычно верю.

– Ой, не пререкайся со мной тут, – шутливо осекает ее бабуля. – Лучше помоги убрать коробки от пиццы.

– Жаль, не смогу помочь, – говорит Ганке, закидывая на спину рюкзак и направляясь к двери. – Надо бежать. Майлз, хочешь, заодно возьму твои вещи?

– Это же целая коробка! Зачем тебе тащить ее в метро? – спрашивает мама. – Не лучшая идея. А если это опасно? Вдруг тебя ограбят!

– Миссис Моралес, – проговаривает Ганке с самым утонченным британским выговором, на который способен. – Я боролся против страшных ветров, брел в ужасных туманах, проносил тяжелейшие ноши сквозь бури, град и козни врагов. Доберусь.

– Ладно, ладно, милорд, как пожелаете, – соглашаюсь я. – Сейчас принесу.

– Так затейливо меня еще не благодарили, – весело откликается Ганке, а я уже тороплюсь в мамину комнату.

В конце коридора я стараюсь нащупать выключатель, затем открываю комнату, захожу, и меня сразу охватывает странное чувство.

Здесь стоит вся мебель из маминой комнаты: кровать, тумбочка, шкаф. На кровати разбросана одежда. Но это не ее комната. В ее на стене, прямо под окном, было таинственное пятно. На батарее у шкафа от перепадов температуры остались полосы. Дерево, выросшее во дворе за окном, царапало стекла, потому что, как говорила мама, «городские службы летом совсем не торопятся приводить растительность в порядок».

Я вздыхаю. Каким бы чужим ни казалось это место, я живу здесь. Когда я говорю Ганке, что поеду домой на выходные, я имею в виду этот дом, а не Бруклин. Так что лучше бы мне привыкнуть.

Как знать, может, и стоит погулять по окрестностям, вдруг станет лучше.

Я нахожу у шкафа нужную коробку, наклоняюсь и поднимаю ее. Эта немного полегче, чем другая, поэтому Ганке не должно быть с ней тяжело в метро. Она, кстати, еще и сравнительно небольшая. Возвращаюсь в комнату. Ганке смотрит телевизор, оперевшись на входную дверь.

– Вот коробка. Спасибо большое. Ты мне очень помог.

– Да не за что, – отвечает Ганке, забирая вещи. Ему явно неудобно, но он старается этого не показывать. В глубине души мне хочется остановить время, схватить коробку и на паутине быстро добраться до Бруклина – это займет меньше получаса. И вообще, нечестно заставлять Ганке идти с ношей по лестнице, по улицам, потом снова по лестнице, заходить в метро, выковыривать одной рукой проездной, тащить ее в вагон, потом пересаживаться на другой поезд, снова идти по лестнице и по улицам. Наверное, именно это имел в виду Питер, когда говорил, как сложно держать свои суперспособности в тайне.

И вот я с балкона наблюдаю за тем, как Ганке переваливается по лестнице и отправляется в долгий путь в Бруклин, который еще вчера я называл домом.

Буквально вчера.

– До завтра! – говорю я.

– Ага, до завтра, – бурчит Ганке.

Я возвращаюсь в гостиную. Мама улыбается мне, облокотившись на кухонную стойку. Бабуля сидит в любимом кресле перед телевизором и смотрит на меня. С подозрением поднимаю бровь. В последний раз они на меня так смотрели перед тем, как произнести: «Неплохо бы тебе сходить к психологу». Это было после смерти отца, так что сейчас я в ужасе жду и якобы непринужденно упираюсь ладонью в стену, как будто меня вовсе не беспокоят выражения их лиц.

– Что? – спрашиваю я. – Почему вы так смотрите?

– Как «так»? – уточняет мама и подходит ко мне, проводит рукой по моей щеке и целует меня в лоб. – Я смотрю на тебя так, будто ты мой сын и я тебя люблю.

По моему взгляду она заметила, что я не купился и жду объяснений.

– Мы с бабушкой тут подумали, – сдается она, закатывая глаза, – что тебе не мешало бы прогуляться. Ну, осмотреться. Пока еще не совсем стемнело. Не отходи дальше, чем на пять кварталов, не забудь телефон, возвращайся через час, капюшон не надевай, руки в карманы не прячь. И не разговаривай с незнакомцами…

– Отличное предложение, – говорю я и улыбаюсь. Я не вру: мне действительно не помешало бы немного свежего воздуха. Да и растрясу сытную пиццу. Я выглядываю из окна гостиной и глубоко вздыхаю. Меня не оставляет мысль о том, как было бы здорово сейчас прыгать на паутине с Бруклинского моста, перескакивать на крышу автобуса, делать обратное сальто и мягко спрыгивать на землю.

Но здесь, в Восточном Гарлеме, где я никого не знаю и бывал только проездом, наверное, лучше будет просто пройтись. Я хватаю со стула кофту с капюшоном, у двери натягиваю кроссовки и завязываю шнурки. Мама целует меня еще раз, я беру ключи со стола, снова – надеюсь, в последний раз – выслушиваю, что гулять можно не дальше, чем в пяти кварталах от дома, телефон надо держать с собой, вернуться – через час, капюшон не надевать, руки в карманы не прятать, с незнакомцами не говорить, и, наконец, я готов спуститься по лестнице и отправиться изучать местность.

## Глава 2


Я ПОДНИМАЮ рюкзак, который лежит у двери, оказавшийся неожиданно тяжелым. Закидываю его на плечо и машу на прощание маме и бабушке. Спустившись по лестнице, толкаю дверь и оказываюсь на темной прохладной улице. Натягиваю пониже рукава, застегиваю на кофте молнию. Здесь намного холоднее, чем мне казалось, но я ведь недолго пробуду на улице, только голову проветрю. В воздухе витает свежий аромат с нотками стирального порошка и… кажется, моторного масла. Так или иначе, чего-то грубого и едкого. Это напоминает мне о жизни в Бруклине. Направляюсь вдоль по тротуару и сразу замечаю на стене рисунки. Это портреты Розы Паркс, Мартина Лютера Кинга и еще одного, судя по всему, очень важного для общества чернокожего парня, которого никак не могу вспомнить (он в очках, с усами и напоминает профессора). Тени и очертания портретов не просто нанесены мазками краски, они созданы из тысячи слов на испанском языке. Некоторые несложно узнать: это amor, paz, esperanza, and paciencia[1], – а другие я не понимаю: grandeza, cambio, derechos civiles[2].

Наверное, этот третий тоже по-своему велик, решаю я и иду дальше.

Я слышу, как кто-то весело смеется – так хохотал мой дедушка, заливисто и заразительно, и рядом с ним не засмеяться самому было невозможно. Я оборачиваюсь на звук: оказывается, там двое – пожилой мужчина и парень моего возраста – нависли над домино и увлеченно играют. Взрослый с хлопком опускает кость на стол, поднимается из-за стола, по-старчески упирая руки в колени, и снова смеется.

– Думал, подловишь меня на каком-нибудь промахе, а? – говорит он трескучим голосом. – Попробуй в другой раз, малец. Я в эту игру играю дольше, чем ты живешь.

Я улыбаюсь, вспоминая своего дедушку. Мы часто играли в Проспект-парке в шашки и не замечали, как летит время: сидели среди зелени весь день напролет, пока закатные лучи не украшали небо. После смерти дедушки мы играли уже с папой: он хотел подхватить эстафету.

В кармане дважды вздрагивает телефон. Вытаскиваю его и смотрю на экран – сообщение:


МАМА: Повесила куртку у двери, если ты вдруг замерзнешь в кофте.


Улыбаюсь и шлю в ответ:

Я: Спасибо, мам, мне не холодно. На улице вполне неплохо.


И это не только про погоду. Откуда-то сверху, с балкона, слышится музыка с мощными басами. Сегодня я видел рисунок парня, похожего на меня, двоих игроков в домино, напоминавших меня и дедушку, только что прошел мимо девушки в вязаной шапочке и перчатках без пальцев, которая терзает струны и издает звуки, казалось бы, слишком низкие для ее связок. Я скучаю по Бруклину. Думаю, всегда буду скучать по своей прошлой жизни. Но тут… Похоже, тут вполне терпимо.

Вдруг я замечаю целую стену уличного искусства: радуга цветов, разлитая от тротуара до самой крыши и покрывающая каждый кирпичик. Я могу разобрать несколько слов, в основном тут написаны имена. Но остальные никак не удается прочитать, не потому, что слишком уж неразборчиво, и не потому, что такие крупные буквы можно целиком рассмотреть только издалека. Просто почти всю стену закрывает огромный свежий рекламный плакат больнично-белого цвета с надписью «Террахил». Посреди плаката изображено сине-золотое лого с аптечкой первой помощи наверху. Казалось, что повесили все это намеренно, будто кто-то посмотрел на стену, подумал: «Какая гадость!» – и распорядился прикрыть рисунки большой, торжественной растяжкой с рисунками из фотостока, которая на космической станции смотрелась бы куда больше к месту, чем посреди жилого квартала. Хотя если бы кто-то и хотел очистить стену от граффити, стоило взять полотно побольше. Я-то все равно сначала заметил рисунки и только потом баннер, из-под которого в молчаливом протесте разбегались яркие надписи.

Я никогда не слышал о компании «Террахил», но, ясное дело, основана она не в скромном Восточном Гарлеме. В нижнем правом углу указана тонким и мелким шрифтом информация о патенте. Чтобы прочитать надпись, мне приходится подойти вплотную.

Снова жужжит телефон. Я вспоминаю, что сообщений приходило два. Заглядываю в мессенджер и вижу, что мне писал Питер.


ПИТЕР: Привет. Занят сегодня?


ПИТЕР: Я просто подумал, мы могли бы потренироваться.


Я улыбаюсь. Я готов написать ему «ДА» большими жирными буквами, добавив еще и длинный ряд эмоджи. Но потом оглядываюсь через плечо и бросаю взгляд на небольшое открытое окошко на пятом этаже здания между прачечной и угловым магазином. Я знаю, что за тем окном в маленькой комнате двум женщинам нужна моя помощь. Им нужно видеть мое лицо. Нужно знать, что я цел и невредим.


Я: Питер, извини, не могу. Помогал маме разбирать вещи. Очень устал. Может, завтра?


И вдруг он звонит. Отвечаю:

– Алло?

– Привет, Майлз! Сегодня переезжали?! Извини, что не заглянул помочь.

– Да ничего. Тебе ведь наверняка пришлось обезвреживать очередных злодеев.

– Это точно. В Проспект-парке сцепились две собаки, а следом их хозяева. Пришлось разнимать этих драчунов.

Я улыбаюсь. Это так похоже на Питера – для него нет слишком незначительных или слишком сложных проблем. Наверное, это и значит быть Человеком-Пауком – помогать каждому, даже если кажется, что дело совсем несерьезное. Я поворачиваю за угол у конца квартала и иду дальше. Фонари здесь стоят реже, мусора под ногами больше. Я чувствую, как на щеки и нос опускаются легкие снежинки.

– Ох. И как же ты с этим справился? – спрашиваю я.

– Пришлось отправить их в разные углы парка.

Я смеюсь:

– Как подравшихся детишек? Жестоко.

– Скорее как взрослых, у которых выдался тяжелый денек, – отвечает он. – Всем иногда нужно выпустить пар. Кстати о нем. Здесь как-то прохладно, да? Не помешало бы мне утеплить костюмчик.

Неожиданный звук отвлекает меня от мыслей: где-то наверху вдребезги разбивается стекло.

– Что это было? – спрашивает Питер.

– Не знаю. Но похоже на неприятности.

Раздается крик, а потом скрип подошв по засыпанному осколками бетону. За углом я замечаю яркую вспышку и, на ходу осматриваясь по сторонам, бегу к ней. Посреди улицы есть магазинчик бытовых мелочей – сейчас фонари горят только рядом с ним. Тротуар перед входом усыпан стеклом, часть витрины еще висит и раскачивается, но недолго: несколько секунд, и она падает, в стороны разлетаются осколки. Что происходит, пока неясно, но я уверен: хозяева магазинов не бьют собственные витрины ради развлечения. До меня донесся звук, не предвещающий ничего хорошего: от этого вопля кровь стынет в жилах, – а потом раздается глухой стук, будто от столкновения двух крупных тяжелых предметов. Возможно, это драка и кто-то попал в беду. Я, почти не думая, бросаюсь в ближайший переулок и прячусь за мусорным баком.

– Питер, мне надо идти, – быстро говорю я и бросаю трубку, не дожидаясь, пока он посоветует быть осторожнее или подождать его. Если уж он может без меня положить конец драке двух собак и их хозяев, то и я могу сам справиться с грабителем.

Снимаю рюкзак. Сейчас не время Майлза, пора выпускать Человека-Паука.

Я расстегиваю молнию и заглядываю в рюкзак, ожидая увидеть маску Человека-Паука, напоминающую о том, кто я на самом деле и на что способен. Ту самую, которую я взял у Питера, заставив трижды ее постирать. Неважно, где я и в каком настроении, стоит мне натянуть эту маску, как сразу становится лучше.

Но вместо нее в рюкзаке оказывается…

Стопка комиксов?

Вены на шее пульсируют. Я перебираю журналы.

– Нет, нет, нет! Что это такое? Как они здесь оказались?

Только теперь я замечаю небольшой ярлычок, на котором тонким маркером выведено одно слово: Ли.

Ганке Ли.

Я встаю и делаю пару шагов назад. Не хочется верить, что по пути на улицу я схватил не тот рюкзак. Сердце бешено колотится. Из магазина доносится очередной крик.

– Нет-нет-нет, не может этого быть, – шепчу я, хватаюсь за голову и нервно хожу кругами, пиная ногой пластиковый стаканчик.

Что делать?

Что делать?

Что же мне делать?

Стать Человеком-Пауком – отличный вариант, но такого у меня нет. Я – Майлз. Ганке уже давно ушел, и пока я до него доберусь, неразбериха в магазине закончится, а грабитель успеет убежать. Застегиваю рюкзак и закидываю его на спину. Подбегаю к углу и снова осматриваюсь. До меня доносится гулкий звук падения тяжелого предмета на пол, и я надеюсь, что это был именно предмет, а не человек. Я стараюсь подавить страх и понимаю: действовать надо быстро. В маске или без нее, только я могу остановить происходящее на моих глазах ограбление. Задумываюсь, не написать ли Питеру. Но не могу же я дергать его каждый раз, когда рядом совершают преступление? Что я за супергерой такой, если звоню своему учителю из-за каждого разбитого окна? Питер мне не нянька, в конце концов.

Руки потеют. В памяти всплывают слова, произнесенные отцом, прежде чем он вышел на сцену в здании городской администрации, и придают мне сил.

– Я не супергерой, – сказал он, прежде чем отправиться произносить речь. – Я просто человек, который не сдается.

Сегодня этим человеком буду я, решаю про себя. Без маски. Без паутины. Без Питера.

Просто я.

Я выбираю не сдаваться.

Страх, который до этого сковывал меня, превратился в силу. Я выхожу из-за угла, не спуская глаз с магазина, и иду к дверям. Под ногами хрустят осколки витрины, и чем ближе я ко входу, тем они крупнее. Торчащие из рамы остатки стекла иногда падают на пол и звякают. Внутри кто-то есть. Раздается громкий треск. Я отпрыгиваю и резко останавливаюсь. Снова треск: из другой витрины вылетает целая полка и падает на тротуар перед магазином.

Что там делает этот грабитель? В боулинг играет?

Через несколько секунд я уже жалею, что поинтересовался.

Вор, удивительно невысокий (примерно с меня), как пушечное ядро, вылетает наружу и падает лицом на усеянный осколками тротуар. Я морщусь, напрочь забыв, что должен его ловить, но тут же вспоминаю и бросаюсь в его сторону. Хватаю преступника за пояс, и мы снова падаем. Должно быть, в его кофте есть скользкие шелковые нити: вор умудряется гораздо быстрее, чем я ожидал, вывернуться из моей хватки.

Осколки оставили на моей руке рану, но сейчас не время об этом думать. Гораздо опаснее его…

Пум!

Меня ослепляет белая вспышка. Пахнет кровью. Через мгновение в поле моего зрения появляется человек, который только что сбил меня с ног. Он стоит ко мне спиной, его плечо оттягивает ремешок большой брезентовой сумки. Я вижу такую же, как у меня, смуглую кожу, его нос уже моего, а глаза немного больше, брови сходятся на переносице, а лицо скривилось в злобной гримасе. Он смотрит куда угодно, только не на меня. Вдруг по его телу начинают плясать отблески синего и красного, и он в панике бросается прочь по улице. Я не без труда поднимаюсь на локтях, хотя голова пульсирует болью, а мир вокруг будто вертится. Я слышу удаляющиеся по улице тяжелые шаги, встаю на колени, и вдруг кто-то пинает меня под ребра.

– Вот ты где, мерзавец!

Я вижу, как к моему лицу стремительно приближается метла, и вскидываю руки, чтобы закрыться от щетинок и пыли.

– Я же говорила, он от меня не убежит! Думаешь, так просто вломиться в мой магазин в моем же районе и уйти как ни в чем не бывало?!

– Нет! – вскрикиваю я. Меня продолжают осыпать ударами, а я пытаюсь откатиться в сторону. – Это был не я! Это… А-а!

За каждым моим словом следует новый удар.

– Честно… – шмяк! – это – шмяк! – не – шмяк! – я! Тот – шмяк! – парень – шмяк! – сбежал.

Паучье чутье отдается трезвоном в шее с такой силой, что мне кажется, его можно услышать.

Наконец перед глазами почти перестают плясать звезды и круги, я встаю на четвереньки, поднимаю глаза и смотрю на своего обидчика. Это женщина примерно моего роста, телосложением схожая с моей бабушкой. Глаза ее блестят, волосы стянуты в такой тугой пучок, так что я удивлен, что у нее нет головных болей.

Или они есть, и именно поэтому она хочет меня убить.

Красные и синие огни сейчас окружают нас со всех сторон. Я снова пускаюсь в объяснения и говорю, что она ошиблась, а за моей спиной раздается низкий вой сирены. Я быстро оборачиваюсь, прикрывая глаза от фонарей, благодарный людям, которые помогают нам с Питером ловить настоящих преступников – вроде того, кто только что сбежал. Я уже стою на ногах, и только теперь ощущаю, как под носом струится кровь, а пульсация из головы опускается в шею.

Как же хорошо, что они приехали. Они-то за меня поручатся.

– Офицеры, это он, – раздается сзади.

И тут я вспоминаю, что я без костюма. Сейчас я не Человек-Паук. Полиция никак не сможет отличить меня от грабителя.

Они видят темнокожего паренька в кофте с капюшоном, который стоит перед разбитой витриной.

И вот на меня смотрят дула пистолетов, щелкают предохранители.

– А ну-ка на землю, парень! Руки за голову!

Вот так, сейчас я просто какой-то парень. Обычный. Предполагалось, что я буду обычным парнем, который никогда не сдается, но, когда я поднимаю руки в воздух и опускаюсь на колени, глотая слезы, кажется, именно это я и делаю.

По крайней мере, хватают за плечи, прижимают к земле и надевают наручники довольно аккуратно. Но твердое железо впивается в кожу, и когда я уже лежу на тротуаре, жадно втягивая воздух и стараясь не сдвинуть лицо ни на миллиметр (как раз подо мной осколки витрины), между лопаток на меня давит тяжелый полицейский сапог.

– Итак, что же тут стряслось, мэм? – раздается голос офицера. Я знаю, они обязаны меня никуда не отпускать, пока не выяснят «факты». Но у них есть только мое слово против слова хозяйки магазина, и именно у меня сейчас серый капюшон, лицо в крови и шаткое алиби. На их взгляд, если я и не грабитель, то наверняка заодно с ним.

– Что ж, – говорит дама, стукнув концом метлы об асфальт, явно пытаясь напомнить, на что она способна. – Я отдыхала, готовилась к ночной смене, и вдруг этот парень врывается внутрь сквозь витрину и носится внутри, как адская летучая мышь…

– Это был не я! – кричу в ответ. – Тот парень…

– Помолчи, с тобой тоже скоро поговорим. Хорошо?

Хорошо. В смысле, надеюсь, все и правда будет хорошо. Только лежать лицом на тротуаре больно, и дышать стало тяжело.

– Можно я сяду? – слабо спрашиваю я. Жду секунду и продолжаю: – У меня нет никакого оружия, честно. Просто хочется сесть.

Сапог перестает давить на спину, меня подхватывают две сильные руки и поднимают. Я отклоняюсь назад и, почувствовав край бордюра, пытаюсь на нем устроиться. По крайней мере, осколки теперь находятся чуть дальше от моего лица. Провожу рукавом по щеке, стряхивая пыль и осколки стекла.

Хозяйка магазина все говорит и говорит, а я задумываюсь, уж не отправят ли меня сегодня в камеру. Она признается, что у нее есть видеозапись темнокожего парня в серой кофте, говорит, я вламываюсь в магазин не в первый раз, но такой разрухи еще не устраивал, и чем больше я слышу, тем яснее понимаю, что в следующий раз бабуля и мама увидят меня уже в клетке.

## Глава 3


ОТ ПОПЫТОК сдержать слезы у меня уже ломит челюсти. Я вздыхаю и перекрещиваю ноги, чтобы они не затекли. Женщина говорит уже целую вечность и не собирается замолкать. Я слышу знакомый звук. Наверху что-то щелкает, затем разносится глухой свист, и у меня замирает сердце. Я смотрю на полицейского, на хозяйку магазина и гадаю, слышат ли они то же самое. Но Человек-Паук уже тут.

– Вы не того поймали, офицер, – говорит Питер таким привычным мне голосом, опускаясь с крыши на паутине и мягко приземляясь. Он смотрит на меня через плечо, и я никак не могу понять, разочарован ли он, жалеет меня, недоумевает или все вместе. Но вдруг, хоть я и не сделал ничего дурного, я испытываю незнакомое мне чувство, а к горлу подкатывает ком.

Мне стыдно.

Полицейский переводит взгляд то на меня, то на хозяйку магазина, то на Человека-Паука, не выпуская из рук папку-планшет, и переступает с ноги на ногу.

– Человек-Паук, он подходит под описание. Темнокожий, в серой кофте с капюшоном, к тому же на месте преступления…

– О, правда? – спрашивает Питер и показывает вверх. – А это тогда кто?

Все мы поднимаем глаза и видим, как между зданиями, в коконе из паутины раскачивается какой-то парень. Видно только его лицо, и когда парень дергается, за затылком раскачивается его капюшон.

– Кхм, – произносит полицейский, не сводя глаз с парня. – Ну и дела.

Я вздыхаю и закатываю глаза. Полицейский понятия не имеет, что другой Человек-Паук сидит перед ним и объясняет, что не имеет никакого отношения к ограблению. Но раз я не в костюме, то мои слова ничего не значат.

Через несколько минут на мне уже нет наручников, порезы протерты антибактериальными салфетками из магазина, ноздри заткнуты бумажными платочками, а я вытряхиваю из одежды осколки. Хозяйка магазина не говорит мне ни слова, хотя уже знает, что я не врывался в ее магазин, а наоборот, пытался остановить грабителя. Она лишь смотрит на меня, будто до сих пор уверенная в моем участии в преступлении, а если и нет, то нечего было оказываться в такой одежде рядом с ее магазином. Я отвечаю ей недовольным прищуром. Все прощаются и обмениваются последними любезностями.

Мы с Питером идем по переулку, и я не могу найти слов.

Шаг. Еще один. И еще.

Для Гарлема сейчас очень тихо. Иногда вдалеке воет сирена, в соседних домах у кого-то звякнет кастрюля или сковорода – наверное, скоро ужин.

К счастью, мне не приходится самому заводить разговор.

– Ну и как так? – начинает Питер, приобняв меня за плечи. – Не знаю, что там стряслось, но с тобой-то все в порядке?

У него всегда спокойный голос. Я такому самообладанию могу только позавидовать. Прочищаю горло и едва выдавливаю:

– Да. Да, я в порядке.

Теперь, когда мы вдалеке от разъяренного служителя порядка, Питер останавливается и поворачивается ко мне.

– Майлз, – произносит он, неуверенно скрестив руки и прижав их к груди, как будто ему очень неловко спрашивать. – Ничего не хочешь рассказать?

Я заставляю себя посмотреть в глаза Питеру Паркеру, который никогда не заставлял меня чувствовать себя так, будто я совершил ошибку или разочаровал его, и перед которым сейчас я себя чувствую невероятно нелепо.

Как щенок, которого строго спрашивают, зачем он нагадил в клумбе.

Я пожимаю плечами и смотрю в сторону.

Нет. Я не хочу ни о чем говорить. Совсем. Хочу только найти Ганке, вернуть на место его рюкзак и забрать свой, пока он не нашел мой костюм, а потом раскачиваться над городом на паутине, забыв обо всех сегодняшних недоразумениях.

– Хм… – я пытаюсь начать говорить, ведь, чего бы я там ни хотел, Питер имеет право знать, почему его питомца несколько минут назад чуть не арестовали за кражу. – В общем, я видел, как тот грабитель ломится в магазин и… оказалось, что маски с собой у меня нет… Я пытался его схватить, но он сбежал, а хозяйка магазина приняла меня за него… и потом меня скрутили.

Питер повернул голову и глянул через плечо на полицейского, а потом потянул меня за собой подальше от копов.

– Постой, а почему у тебя маски нет?

Я заливаюсь краской и чешу затылок.

– Ну, это длинная история. Но скоро она будет у меня.

Под недоумевающим взглядом Питера я ощущаю себя школьником, который силится объяснить учителю, почему пришел без домашнего задания. И мне нужно назвать какую-то весомую причину. Нет, настоящую. Я вздыхаю и качаю головой – просто невероятно, как глупо вышло. Как легко это было предотвратить.

– Сегодня приходил помочь Ганке, а когда уходил, перепутал рюкзаки.

Беру рюкзак, открываю и показываю Питеру лежащие внутри комиксы.

– Но ничего страшного! – тараторю я, видя, как Питер рассерженно кладет руку себе на лоб. – Ганке бывает только в двух местах: у родителей и в общежитии. Я уверен, у родителей он рюкзак не оставит, ведь завтра на учебу, поэтому рюкзак точно у нас в комнате. Сегодня же заберу.

Питер шумно выдыхает. Надеюсь, с облегчением.

– Ну ладно, – говорит он. – Вроде бы неплохой план. Но без твоих сил быстро добраться до Бруклина не так легко. Хочешь, я вместо тебя?…

– Нет! – резко возражаю я. – Ведь это моя вина. Моя ошибка. Дай мне самому ее исправить. Хорошо?

Оказаться подозреваемым в ограблении может любой, кто объявится не в том месте и не в то время. Но вот забыть о самой главной своей вещи – костюме Человека-Паука – и случайно позволить соседу по комнате ее увезти? Так нельзя. Мне было бы стыдно забыть дома форму рабочего «Бургер Кинга», что уж говорить о… ну, костюме… Человека-Паука.

– Ладно, – соглашается Питер, похлопав меня по плечу. – Это мне в тебе и нравится, Майлз. Чувство ответственности. Только… знаешь… постарайся не попадать не в то место и не в то время?…

Он снова смотрит на полицейского, который занят арестом на этот раз настоящего преступника. Однако что-то в голосе Питера на этот раз кажется чужим и странным – по крайней мере, мне. Я ведь старался помешать преступлению. Разве не этим мы должны заниматься? А он говорит не оказываться не в том месте не в то время?

Я же Человек-Паук! Это главные занятия в моей жизни. Но без костюма нельзя. Чувствую, как внутри поднимается волна возмущения. Так не должно быть. Что же мне делать?

– Будь я в костюме, мне бы только обрадовались, – угрюмо говорю я и тут же жалею. Звучит, будто я капризный мальчишка-нытик, а я рассчитывал совсем на другое впечатление. – Просто… я очень сильно расстроился.

Питер вздыхает.

– Знаю, – говорит он, снова кладя мне руку на плечо и заглядывая в глаза. – В этот раз нам просто не повезло. Вы с тем парнем очень похожи, даже одеждой. Не злись на офицера Купера, хорошо? Он просто ошибся.

То есть, по сути, Питер говорит, что если бы я выглядел иначе – например как он, то и мне бы в ту минуту были рады. Я закипаю от злости, но решаю пока сосредоточиться на возвращении костюма.

– Пора, – бормочу я, отхожу от Питера и иду по переулку в сторону 116-й улицы, где можно сесть на нужную электричку.

– Майлз! – окликает меня Питер. Но сейчас я не в состоянии вести беседы. Слишком много всего. Предполагается, что я супергерой, но как им быть, если во мне видят злодея только из-за цвета кожи? Я бегу по улице, сворачиваю за угол, не думая о том, как легко меня принять за преступника, который «что-то украл» и пытается скрыться, и на глазах у меня опять выступают слезы.

– Прости, папа, – шепчу я, добравшись до станции и сбежав по ступенькам в темное царство вонючих испарений и застаревшей грязи. – Я пытался.

## Глава 4


НАШЕ общежитие находится прямо в центре Бруклина, всего в паре кварталов от Бруклинской академии «Вижнс». Комната у нас маленькая, но это наш дом. Ну, второй дом, скажем так. Я долго считал, что моим единственным домом будет родительский, даже когда переехал в общежитие. Сначала было странно, просто как-то иначе. Холодно и не по-домашнему. Хорошо, еще не как в тюремной камере. Но потом, после нескольких вечеров за домашними заданиями, лапшой быстрого приготовления, фильмами и болтовней ни о чем с Ганке, это место перестало казаться мне таким уж необжитым. А теперь… Теперь здесь привычнее, чем дома у бабушки.

По крайней мере, пока.

От бабули сюда долго добираться, около часа. На паутине – в два раза быстрее. Но костюма у меня сейчас нет, я просто Майлз, парень, который пересел с одной электрички на другую и едет в наушниках с телефоном в руках. Я стараюсь не качать головой в такт, но песня играет отличная. Закрываю глаза. Мне чудится, как я лежу на кровати, и каждый такт кажется ярким всполохом. В комнате темно, и я представляю себе, как ее заливает сверканием диско-шара, которые появляются и исчезают, вторя битам, а я от души танцую. Я будто и правда оказался в своей комнате, по крайней мере в своих фантазиях.

Но это чувство быстро тает.

– Следующая остановка – Клинтон-Вашингтон, – трескучий и грубый голос вырывает меня из фантазий. Я открываю глаза, встаю, закидываю рюкзак Ганке на плечо. Ступая на платформу, где рассыпается, огибая меня, толпа людей, я думаю, успел ли он уже заглянуть в мои вещи. И если да, что тогда будет? Я вздыхаю и пытаюсь вновь отдаться музыке, но не получается: теперь меня занимают другие мысли. Возможно, он уже знает, что я Человек-Паук. Выходит, за один день я выдал свой секрет и чуть не попал в камеру. А ведь Питер даже не закончил мое обучение! Как можно было так облажаться?

Расстроенный, я хмурюсь и пинаю плитку на дороге. Мимо пробегают подростки на пару лет младше меня и взлетают по ступенькам, на ходу врезаясь в мое плечо. Сначала меня немного раздражает, что я не слышу от них ни «простите», ни «извините», ни хоть чего-нибудь, но потом я отвлекаюсь на другую мысль: насколько же проще быть обычным подростком, которого не заботит, кого он почти сбил в метро, не заботят какие-то особые костюмы, суперсилы и преступники, которому не нужно бросаться в самое сердце хаоса.

Нет, я ничего не говорю, иметь суперспособности – это очень здорово. Кто бы отказался уметь одним щелчком выпускать паутину из запястья и летать на ней над городом, карабкаться по стенам высоток или заранее ощущать опасность? Но иногда бывает сложно.

Как, например, сейчас.

Я стою перед зданием общежития и вспоминаю, что говорил Ганке об охраннике: вредный типчик. Без именного бейджа он меня не пропустит, а тот лежит в переднем кармане моего рюкзака. Я и не думал, что придется пробираться в собственную комнату ради возвращения собственного рюкзака. Ганке всегда пристегивает свой бейджик к джинсам и не снимает его ни в учебные дни, ни в выходные, как делает любой, кто заодно подписывает свои вещи на специальном ярлычке.

– Ну и что, что параноик, – не устает повторять он. – Лучше быть готовым ко всему.

И, кстати, именно так сказал бы любой, кто пристегивает бейджик с именем к джинсам, если его попросят объяснить, зачем он это делает.

Я стою в темноте перед зданием, чувствуя на лице первые капли дождя, и знаю, что не смогу пройти мимо охраны – если только не сделаю подкоп или не пролечу сверху, но радиоактивный паук, который меня укусил, не умел ни того, ни другого. Ну почему у него не было способности к маскировке или еще чего? Я направляюсь в переулок, идущий вдоль кирпичной стены общежития, и надеюсь, что Ганке уснул с открытым окном, несмотря на дождь. Он, кстати, всегда следит за прогнозом погоды.

Ведь как же иначе?

Я внимательно всматриваюсь туда, откуда пришел, заглядываю в каждый уголок и в дальний конец переулка. Никого. Прикладываю руку к стене и закрываю глаза. Я ощущаю несильное натяжение, как будто моя рука приклеивается к стене на двустороннем скотче или в кончиках пальцев у меня установлены магниты.

Видимо, из тех магнитов, которые притягиваются к стенам…

Одна ладонь приклеилась, затем другая, затем левая ступня и, наконец, правая. Вскоре я уже передвигаюсь по стене с той же легкостью, что и по полу, попеременно переставляя руки и ноги. Я не свожу глаз с окна на пятом этаже – там угловая комната, немного левее от меня, ближе к улице. Преодолев примерно три этажа, я вдруг слышу, как кто-то с резким звуком втянул целую кастрюлю макарон с сыром и кетчупом. Я вздрагиваю и застываю, но все же умудряюсь не отклеиться от стены. Стараясь не дышать, я оборачиваюсь и смотрю по сторонам.

Что это было?

Где-то поблизости шуршат одеяла. Я поворачиваюсь на звук и замечаю в здании напротив, за моей спиной, окно. С ужасом понимаю, что за ним в темноте сидит парень моего возраста и смотрит прямо на меня. Его взгляд буравит мне душу. Я не шевелюсь. Я в ужасе. Видел ли он, как я ползу по стене? Понимает ли, что я Человек-Паук? Свет падает в его сторону, а значит, ему должен быть виден только мой силуэт, но вдруг он все-таки рассмотрит лицо? И как мне поступить? Притихнуть и ждать или попытаться скрыться?

Но вот я наконец получаю ответ на все свои вопросы. Человек покачивается и спрашивает у кого-то невидимого:

– Барбара, ты опять пустила кошку в номер для новобрачных?

Я не двигаюсь и не понимаю, что он такое несет. Если он спрашивает не меня… может, по телефону? Но это еще более странно.

– Кошка и есть подружка невесты? – И очень медленно, когда веки его снова тяжелеют и глаза закрываются, парень падает на кровать.

Я глубоко выдыхаю (такого облегчения я не чувствовал еще никогда) и двигаюсь дальше вверх. Надо будет сказать Ганке, если я хоть раз вытворю нечто подобное во сне, ни одна живая душа не должна об этом узнать. Я добираюсь до окна нашей комнаты, и – вот повезло! – мой сосед оставил его открытым, а сам уснул, завернувшись в одеяло, и сладко сопит. Можно забирать рюкзак. И мне действительно лучше не шуметь. Если я его разбужу, пока буду перекладывать рюкзаки, то он точно узнает мой секрет. Я сглатываю, собираю волю в кулак, осматриваюсь и только потом решаюсь забраться в комнату. Если бы только найти… вот он!

На полу у рабочего стола, прямо напротив огромной стопки комиксов высотой почти до столешницы. Как один человек может в таком количестве поглощать комиксы? И зачем они ему все в общежитии? Закатываю глаза и улыбаюсь. Пора готовиться к спецоперации по возврату рюкзака законному владельцу. Забираюсь на подоконник и опускаю на край ступню, как раз когда Ганке издает громчайший храп и переворачивается на живот одним легким движением, как блинчик, который подкидывают над сковородкой. Я забираюсь внутрь тихо и осторожно, как кошка, и пересекаю комнату, впечатляясь, насколько бесшумно я иду в промокших насквозь прорезиненных ботинках. Но ведь пауки тоже не издают ни звука, даже под дождем.

Хотя, надо признать, мне ни разу не приходилось видеть паука в кроссовках на резиновой подошве. Неважно, пока остановимся на том, что они не издают ни звука.

Я беру свой рюкзак, осторожно опускаю на пол тот, с которым пришел, и вдруг понимаю, что он промок и теперь кажется гораздо темнее моего. Вспоминаю, что рюкзак Ганке, с которым я ходил под дождем, под завязку забит комиксами, и начинаю паниковать еще больше.

Комиксы делают из бумаги. А бумага портится от воды.

Осторожно и как можно тише я расстегиваю молнию и просовываю руку в самое большое отделение рюкзака. Щупаю обложку верхнего комикса. Облегченно вздыхаю: сухие, как смех Джей Джона Джеймсона.

Закрываю рюкзак, закидываю на спину свой и направляюсь обратно к окну. Храп Ганке снова рассекает воздух, и я застываю, вперившись в него сквозь темноту. Он переворачивается на бок, а я снова иду к окну, осторожно прокладывая себе путь через комнату. Я почти достиг цели, как вдруг…

Хрясь!

Комнату насквозь пропарывает вспышка света, повсюду разлетается стекло, мне в лицо летит плафон от лампы, я выпускаю из рук рюкзак и падаю на пол. Ганке вскрикивает и подскакивает вместе с одеялами, падает с кровати и останавливается, врезавшись в стол. Плафон каким-то образом оказывается у меня на голове, и Ганке выкрикивает «кто здесь?!», будто увидел – или услышал – привидение. Я робко поднимаю плафон и смотрю на Ганке. Его рука лежит на выключателе, а в другой он сжимает совок для пыли и угрожающе тычет им в меня.

– Эй, Ганке, – нервно проговариваю я. – Это всего лишь я, Майлз. А про себя думаю: «Так, Майлз, давай-ка сочини правдоподобную байку, избавь себя от неловкого положения».

– Всего лишь ты?! – возмущается Ганке. – Ты разве не знаешь, что у меня астма? Как тебе вообще в голову пришло пугать меня среди ночи?

– Сейчас объясню, – говорю я, шагая в его сторону и вытягивая вперед руки, будто стараюсь успокоить перепуганного зверя. За сегодня уже второй раз такое. – Мы с тобой перепутали рюкзаки, – объясняю я, поднимая свой и перекидывая его через плечо. Достаю из шкафа веник. Ганке смотрит на меня, словно не узнавая. – Я хотел зайти, забрать сумку и по-тихому выйти, но споткнулся и разбудил тебя.

– А… ясно, – почесывая голову и потирая глаза говорит Ганке. – А чего не подождал до завтра? Встретились бы в школе да и поменяли. – Он потягивается и зевает.

– Ну… – тяну я, стараясь выиграть время и думая над ответом. – Ну, у меня там кошелек остался. Ты же знаешь, я не люблю просить деньги у мамы. Не хотел, чтобы она волновалась из-за потери рюкзака. С нашим переездом у нее и так полно забот. Ну я и решил сам разобраться с этим.

По взгляду Ганке складывалось впечатление, что он задумался над моими словами, а мне это сейчас совсем не нужно. Вдруг он соберет всю эту кашу в единую картинку? Если поймет, кто я? Быстро решаю сменить тему.

– Кстати, у тебя ведь там комиксы. Вот скажи, как ты успеваешь их читать такими пачками? И где твои учебники? – спрашиваю я, усмехаясь.

Ганке улыбается в ответ. А потом переводит взгляд с двери на открытое окно. Дергает ручку двери.

– Постой-ка. Если все вещи у тебя в рюкзаке, то как ты прошел охрану без пропуска и попал сюда? Ты же не…

Его взгляд застывает на открытом окне позади меня. Я, увлеченно подметая мусор, смотрю на своего соседа.

– Ты что, через окно забрался? – спрашивает Ганке, переходя на шепот. Он идет ко мне, оглядываясь, будто желая убедиться, что никто не подслушивает, хотя в комнате мы одни.

– Ага! – поспешно выпаливаю я. «Майлз, ну что же ты? Соображай, как отболтаться. Ты же мог соврать! И это было бы очень вовремя!» Но что тут можно выдумать? Я прошел сквозь стену? Или через вентиляцию? Прополз через канализацию и вылез из унитаза, как клоун-маньяк? – Да там просто лестница была приставлена, а окно открыто. Удобненько, а?

Ганке со всех ног бежит к окну и едва не вываливается на улицу. Обернувшись ко мне, отчеканивает:

– Там от лестницы до земли метра три. Ты хочешь сказать, ты полз по стене?

– А? – Я выглядываю из окна, как будто удивлен не меньше, чем Ганке. – Чувак, честное слово, там внизу был высокий мусорный контейнер. Наверное, кто-то откатил.

Ганке скрещивает руки на груди и несколько секунд в упор меня разглядывает. Под его взглядом я начинаю потеть, но все же заметаю сор в совок и направляюсь в угол комнаты, к мусорному ведру с нарисованным на боку баскетбольным кольцом. Иду в сторону двери.

– Да прошло-то минут пять, не больше. – Слова Ганке пригвоздили меня к месту. – Ты хочешь сказать, что в переулок успел заехать грузовик, выгрузил мусор, потом переставил мусорку непонятно куда, и все это за пять минут?

– Если подумать… а почему бы и нет? Ведь грузовики, которые вывозят мусор, так и работают, да? Им очень важно работать быстро. Как думаешь, сколько всего грузовиков ездит по Бруклину? Наверное, много. Правда?

– И это в час ночи.

Пот на голове скатывается в капельки, но я продолжаю гнуть свою линию.

– Ну, машин на дороге меньше, – я пожимаю плечами и бросаю взгляд на улицу проверить, правда ли в такое время почти никто не ездит. – Слушай, Ганке, я понятия не имею, кто, зачем и как убирал контейнер. Все, что я могу сказать, – я добрался до лестницы по мусорному контейнеру, но сейчас его там нет.

Ганке до сих пор стоит, скрестив руки на груди, и притопывает носком ноги. Точно так же поступает моя бабуля, когда выясняется, что я не вынес мусор – но ведь дело не в том, что я не собирался этого делать. Просто все иногда могут быть забывчивыми. Лицо Ганке – живое воплощение сомнения, он мне не верит. Я чувствую, как капля пота оставляет на шее влажный след.

Пора уходить.

– Спущусь лучше как обычно, – говорю я, прочистив горло, и направляюсь мимо друга к выходу. Я старательно не смотрю ему в глаза, потому что не умею выдерживать недоверчивый взгляд на близком расстоянии.

– Майлз, – шепчет Ганке, и я застываю на месте. Медленно поворачиваюсь.

– Да?

«Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем, не спрашивай, не спрашивай», – умоляю его про себя.

– Если бы что-то случилось… что-то плохое. Если бы с тобой что-то стряслось… ты бы ведь рассказал? – спрашивает он, мой настоящий друг, которого волнует Майлз.

Где-то в желудке чувствую укол вины. Переступаю с ноги на ногу, как обычно делаю, когда волнуюсь, а я всегда волнуюсь, когда вру.

– Конечно, а как же? – Я выдавливаю из себя улыбку и надеюсь на ее убедительность. Хлопаю своего друга по плечу. – Мы же друзья. Я рассказываю, что происходит у меня, ты – что у тебя.

Мы стукаемся кулачками на прощанье, и я снова направляюсь к двери.

– Давай до понедельника? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Ганке, и по голосу становится ясно, что мои отговорки его не убедили. – Увидимся.

Пока спускаюсь по лестнице, чувствую вибрацию в кармане джинсов. Наверное, это мама наконец увидела мое сообщение о ситуации с рюкзаком. Прислоняюсь к стене и делаю глубокий вдох, готовясь к разговору.

– Алло?

– Майлз Гонзало Моралес, ты бы знал, как тебе повезло, что я уснула на диване! – говорит она напряженно, но без злости.

– Мам, прости! Просто в рюкзаке остался учебник по истории, а нам по нему задание на выходные задали.

– Мы бы могли съездить завтра вместе! У меня выходной. Ох, Майлз, ты как будто нарываешься на неприятности. Ты видел время? Где ты? Я поймаю машину и заеду за тобой, так будет быстрее…

– Мам, не надо, я с Питером.

Это еще что такое было? Зачем сейчас-то врать? Я вообще не собирался видеться сегодня с Питером, особенно после происшествия в магазине. Но мне нужно немного времени. На все. Подумать. Успокоиться. Выпустить пар.

Мне нужно время.

– Мам, я пойду, ладно? – спрашиваю я. – Но у меня все хорошо, честное слово.

Она вздыхает.

– Иди домой, Майлз.

И я знаю, что эти слова на самом деле значат гораздо больше. В них звучит: «Ты мне нужен. Я тебя люблю. Мне нельзя потерять вас обоих».

Не потеряет.

Я прощаюсь с мамой, спускаюсь на первый этаж, попадаю в вестибюль, с опаской машу охраннику и изо всех сил стараюсь не выглядеть, как человек, который выходит из здания, в которое не заходил. Выйдя на улицу и собираясь свернуть в переулок, где якобы стояла выручившая меня мусорка, я вдруг застываю на месте. Из окна торчит Ганке и смотрит вниз, как раз туда, где должен был быть мусорный бак. Я вздыхаю. Надеюсь, моей увлекательной истории ему хватит и он не будет задавать лишних вопросов.

Жду, пока мой друг уйдет в комнату, прячусь в тени и склоняюсь над своим рюкзаком. Наконец можно выдохнуть: сейчас я расстегну молнию, достану костюм и стану тем, кем действительно хочу быть.

## Глава 5


МОЯ МАСКА, гладкая и приятная на ощупь, хорошо пропускает воздух. Ее почти невозможно порвать – она из очень эластичной резины и обработана так, чтобы защищать от холода. Как обычно, первым делом я надеваю именно маску: если кто-то увидит, как я облачаюсь в костюм, по крайней мере, не рассмотрят моего лица. Затем натягиваю легинсы и шорты, втискиваюсь в водоотталкивающую кофту, закрепляю на запястьях веб-шутеры и мгновение трачу на ощущение их веса на руках.

Я вдыхаю ночной воздух и вглядываюсь в небо. По маске барабанит дождь, а мне не терпится взметнуться ввысь. Кроссовки – в рюкзак, вещи наматываю вокруг него, чтобы никто не заметил логотип Бруклинской академии. Все вместе отправляется за стоящий рядом электрощиток. Выставляю запястье вперед и вверх.

Бз! Паутина выстреливает и приклеивается к углу крыши нашего общежития, следом за ней взмываю я и, наконец, упираюсь ногами в карниз.

Так взбираться по стене гораздо проще.

Пролетая над городом размашистыми дугами на паутине, я за считаные минуты оказываюсь в центре Бруклина. По костюму колотят капли дождя, а я раскачиваюсь на паутине, по очереди выстреливая паутину то в одно, то в другое здание, как учил меня Питер. Выстрелить – и лететь, выстрелить – и лететь, ритмично и четко. Полет получается легким, как всегда. Только надо не забывать подгибать колени, когда паутина тянет меня вперед, – так получается гораздо быстрее. Мне кажется, примерно такие же ощущения должны быть, если несешься на «Ламборгини» на полной скорости по пустому Манхэттену без светофоров.

На такой высоте я не мешаю ни движению автомобилей, ни самолетам, которые летят гораздо выше. Только птицам приходится быть внимательнее.

Я лечу как будто со скоростью света, а в груди разливается невероятная легкость, и я только и думаю о том, чего бы интересного сегодня сотворить.

Замечаю впереди, в Проспект-парке, особенно высокое дерево и стреляю паутиной. Она приклеивается к стволу, я хватаюсь за нее обеими руками, как можно плотнее подгибаю колени к телу и закручиваюсь в воздухе. Мир бешено вертится вокруг меня, и кажется, мне вот-вот станет плохо. Я закрываю глаза и отдаюсь на волю рефлексов. Сначала меня тянет к земле, а затем упругая паутина дергает вверх.

Я смеюсь, чего не делал слишком давно, раскидываю руки в стороны и ласточкой пикирую к земле, ища взглядом следующую точку опоры.

С тех пор как я обрел способность перемещаться таким образом, Бруклин будто бы стал меньше, но наполнился волшебством. Особенно это видно ночью. Я пролетаю над озером, где мы с мамой кормили лебедей, когда я был маленьким, и над спортивной площадкой, где мы с отцом играли в баскетбол.

Добравшись до следующего дерева, я решаю остановиться.

Сижу.

Смотрю.

Вижу на скамейке рядом с баскетбольными кольцами двоих: под огромным черным зонтом темнокожие отец и маленький сын. Мальчик смотрит на отца как на героя. Он знает, что, пока папа с ним, все будет хорошо. Я ни с чем не спутаю этот взгляд, слишком хорошо его знаю. Уверен, именно так я выглядел со стороны, когда отец со сцены здания муниципалитета произносил речь, а я наблюдал за ним из середины зала. На него тогда смотрела целая толпа, но для отца важнее всего были две пары глаз. Он ясно дал это понять: поднявшись по ступенькам, остановился и обернулся на нас с мамой. Сейчас от воспоминаний у меня наворачиваются слезы. Я быстро моргаю и тороплюсь убраться прочь, пока воспоминания не поглотили меня целиком.

Добравшись до угла улицы, поворачиваю у почтового отделения, запрыгиваю на фуру и еду на ней некоторое время, разглядывая уличные фонари и любителей ночных пробежек, которые как раз выбираются на улицу и ставят всевозможные таймеры на умных часах.

Скоро замечаю крышу, идеально подходящую для отдыха, на жилой многоэтажке, самой высокой в этом районе, откуда открывается прекрасный вид. Присаживаюсь на кирпич, подтягивая колени к подбородку, и вздыхаю. Мама говорит, что горе окрашивает все в жизни в оттенки безнадежности. Бесцельности. Поэтому, наверное, она и советовала мне пойти волонтером в благотворительный центр П.И.Р. вместе с Питером. Чтобы у меня был смысл вставать по утрам не только ради школы.

Надо признать, способ отвлечься от… от всего этого сработал. От вечного круговорота мыслей, назойливых воспоминаний, которые поджидают меня на каждом углу и в самых неподходящих местах. Я скрещиваю ноги, вздыхаю и принимаюсь рассматривать облака в небе.

В кармане вибрирует телефон. Это пришло сообщение от Ганке.


ГАНКЕ: Слушай, я так и не уснул после нашего разговора. Я тебя засыпал вопросами. Не хотел навязываться. Просто волновался, не случилось ли чего.


Я улыбаюсь. Ганке, как всегда, за меня горой. Поджимаю ноги посильнее и быстро набираю ответ:


Я: Да ничего. У меня все в порядке. Просто захотелось проветриться.


ГАНКЕ: Ладно, как скажешь. Но ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать? Не хочется говорить словами твоей матери, но всем иногда нужно дружеское плечо.


ГАНКЕ: Кстати, как тебе новый райончик? Ничего так? Не Бруклин, конечно, но по-своему очаровательный.

Я задумчиво вздыхаю, пытаясь найти ответ.

Как мне новый райончик?

В Восточном Гарлеме есть своя красота: в музыке, в его запахах, уютных крылечках, в ощущении обжитого места, где одно поколение людей сменялось другим.


Я: Там мило.


ГАНКЕ: Конечно, не сразу привыкнешь, что теперь это твой дом. Но походи по окрестностям. Когда мы переезжали, мне это помогло. Люди классные там живут. Миссис Мак, у которой магазин комиксов, например, просто улёт. Я собираю для нее бумагу: парень наверху вечно комкает бумагу и кидает на крышу над витриной. Мне приходится туда лезть каждый раз. Зато скидка на все комиксы – полцены.


С одной стороны, приятно знать, что парень моего возраста может без труда найти свое место в Восточном Гарлеме. С другой, Ганке прожил там уже несколько лет. У него было время привыкнуть и прижиться, а у меня нет, и мне немного страшно от незнания, сколько времени мне на это понадобится.


ГАНКЕ: Я хотел сказать, что ты не один, пока есть я. Тебе непривычно, но бояться нечего. Это не навсегда.


Я с благодарностью улыбаюсь, прочитав сообщение, и отправляю ответ:

Я: Спасибо, друг.


ГАНКЕ: Не за что. Важное мы обсудили, а теперь смотри сюда.


К сообщению прикреплена фотография. Снимок темный и зернистый, да и фотограф не вытер со стекла капли дождя, но запечатлен явно переулок. Я наклоняюсь к самому экрану и, щурясь, пытаюсь разобраться, что это за странное пятно слева: рядом с мусорным баком валяется какая-то неясная темная кучка или, может быть, смятый черный плащ. В любом случае, похоже, ничего примечательного. Пятно размером с человека, да, крупное, но ничем не отличается от выброшенных вещей, которые легко можно найти по всему Бруклину.


Я: Кто-то потерял мантию от костюма на Хеллоуин?


Ганке: Для Хеллоуина рановато. Да и для костюма слишком уж большой размер. Мне кажется, это какой-то громадный человек.


Ну ладно, кто-то случайно перебрал и вырубился в переулке прямо в костюме. Все равно ничего необычного.


Я: Может, ему помощь нужна. Это ты фотографировал?


ГАНКЕ: Не-а. Я лежу в кроватке в пижаме. Помнишь, с Человеком-Пауком которая? Пью горячий чаёк. Но кто-то это сделал и видео снял. Ты только посмотри!


Приходит новое сообщение: картинка с кнопкой воспроизведения. Нажимаю и готовлюсь увидеть какую-то невообразимую дикость. Естественно, поначалу там только пустой переулок, мусорка и дождь. Но вдруг в кадре появляется крупная фигура в плаще. Я ожидал увидеть кого-то гигантского, но это силуэт высотой примерно с мусорный бак или ростом с ребенка. Присматриваюсь и понимаю, что человек сильно согнулся и склонился набок.


ГАНКЕ: Смотри на ноги.


Опускаю глаза туда, где заканчивается черный плащ, и вижу неожиданно тонкие лодыжки. Ужасно тонкие. Не толще карандаша. Честное слово, как веточки.


Я: Может, обувь на шпильках?


ГАНКЕ: Под костюмом птицы?


Закрываю окошко с текстом и продолжаю смотреть видео: плащ, точнее, то, что я поначалу принял за плащ, на самом деле больше похоже на лоскуты. Длинные лоскуты, будто перья, прибитые дождем к телу. Фигура вдруг останавливается. Если бы не было видно падающих капель дождя, я бы решил, что запись зависла. И на записи никаких звуков, как на видео с камеры наблюдения.

А потом фигура повернулась.

Открывшаяся картина приводит меня в шок. У этой… гуманоидной птицы… есть клюв, размером даже больше головы! Когда незнакомец полностью повернулся, стало возможно разглядеть, насколько клюв острый и опасный. Про себя я уже решаю, что это маска, но вдруг клюв открылся, и я замечаю, как существо приподнимает к нёбу язык.

Затем неизвестный снова отвернулся и пошел по переулку, а дойдя до мусорного бака, медленно опустился на колени и завалился на землю, в довершение врезался в бак и упал огромной пернатой кучей, из-под которой торчали тонкие ноги-веточки.

Я прокашливаюсь и тру лоб.

На человека непохоже. И ходит не так, и выглядит не так. Зато есть клюв и перья!


Я: Выглядит… жутко. Это человек?


ГАНКЕ: Не знаю! Выглядит как страус с вороньим клювом размером с бензопилу. Кто бы это ни был, я рад, что вы с ним не встретились, когда ты лез в окно.


Я дочитываю сообщение, а по спине от страха ползут мурашки. Если видео настоящее – с нынешними возможностями интернета и умирающими от скуки людьми все возможно, – то я вполне мог столкнуться с этим существом. Если оно в Бруклине, возможно, сегодня мы были буквально в шаге друг от друга. И, возможно, оно захотело бы меня убить.


Я: Похоже на неудавшийся научный эксперимент.

ГАНКЕ: Что верно, то верно. Кстати, о науке. Нам завтра в школу рано.


Я: Знаешь что, ты это начал!


Улыбаюсь и засовываю телефон в карман. Ганке прав, но сейчас я совсем не собираюсь домой и тем более ложиться спать. Я еще не успел вдоволь нагуляться по ночному городу.

– Привет, – раздается за спиной. Я подскакиваю от неожиданности и чуть не падаю с крыши, только чудом успевая зацепиться за край правой рукой и левой ногой. Сердце бешено колотится, каждый волосок на теле стоит дыбом. Поднимаю глаза и вижу, как из тени выходит Питер, выставив руку вперед, будто пытаясь меня успокоить.

– Эй-эй, – со смешком говорит он. – Не думал, что от меня так воняет.

С облегчением вздыхаю, закатываю глаза и протягиваю ему руку. Он помогает забраться на крышу, где я так удобно сидел пару минут назад. Питер устраивается рядом, складывает руки на коленях и откашливается.

– Что ж, – произносит он. – Я тут размышлял о событиях этого вечера… И подумал… Может, ты хочешь об этом поговорить? Хотел узнать, как ты.

Я глубоко вздыхаю и подтягиваю к себе коленки, опуская на них подбородок. Мне казалось, что я хочу побыть один, но Питер, похоже, так переживает… Мне кажется, я обязан хотя бы уверить его в том, что со мной все хорошо.

Но так ли это?

Снова вздыхаю.

– А разве по мне не скажешь, что все хорошо? – решаю спросить я. Отлично сказано. Мне нравится. Расплывчато. Честно. И говорить опять придется ему, а не мне.

– Люди, у которых «все хорошо», – Питер пальцами показывает кавычки, – редко сидят ночами на крышах, обозревая мокнущий под дождем город и издавая горемычные вздохи.

Он в чем-то прав, и его фраза даже выжимает из меня слабую улыбку.

– Просто много думаю в последнее время, – отвечаю я. – О том, что… В общем, рюкзак я забрал вовремя, никто ничего не узнал, но я чуть не попался. Совсем чуть-чуть. Я хочу, как и ты, быть Человеком-Пауком, супергероем. Но сегодня такое чувство… все пошло не так.

– Майлз, даже Человек-Паук иногда оступается. Мы люди, пусть и в костюмах. Мы совершаем ошибки.

– Мне кажется, я не могу позволить себе ошибаться, – признаюсь я. – Если сравнивать с тобой, я и так плетусь в хвосте. Взять хотя бы хозяйку того магазина. Как можно быть хорошим и бороться со злом, если люди сразу видят во мне преступника?

– Ну, они… В каком смысле? Почему это кто-то примет тебя за преступника в костюме Человека-Паука?

– Без него, – говорю я, многозначительно смотря на Питера. – Когда я просто Майлз.

Повисает пауза, Питер молчит, широко раскрывает глаза, а я отвожу взгляд. А потом он произносит:

– А-а.

Именно.

– Тяжко тебе, – говорит он. – Не могу сказать, что до конца понимаю, каково это.

Уголком глаза я вижу, как он поворачивается ко мне.

– Но в целом я понимаю, как себя чувствуешь, когда люди оценивают тебя, даже не узнав.

– Ты про Джей Джона Джеймсона?

Мы все помним, как Джеймсон на своем шоу поливал грязью Человека-Паука. Героя называли и угрозой городу, и его слабым местом, и указали, что не стоит человеку в костюме браться за работу полиции. Мой отец как раз работал в полиции, и если я хоть что-нибудь понял по его опыту, так это то, что полиция не может быть везде одновременно. Да, на полицейских тоже распространяются законы физики. И у них нет обходных путей, приходится ездить по тем же дорогам, полицейская машина не может пронзить Нью-Йорк по прямой и, минуя светофоры, оказаться в нужной точке, а супергерой может. А еще их не обучают сглаживать конфликты, а у нас с Питером у самих по себе есть такая способность.

Для нас это нечто естественное.

Возможно, дело в том, что мы не носим оружия и слова становятся нашей единственной защитой.

Не знаю.

И не могу понять, почему Джеймсон так враждебно настроен к Человеку-Пауку. Мы помогаем, чем можем, не ожидая ни платы, ни признания, ни даже благодарности.

Иногда мне кажется, что стоит закончиться спорным темам, как все забудут и о скандальной программе Джеймсона, а потому он рвет глотку, поливая грязью супергероя и стараясь слепить из него очередную громкую тему. Если крикливый старик чего и боится, так это потери внимания к себе. А заняться актуальной темой Человека-Паука, которого вряд ли скоро забудут, и превратить нашу активность в Нью-Йорке в жаркую несмолкающую дискуссию о морали… Очень умно.

– Да, – отвечает Питер. – Но не только о нем. Чтобы посчитать все статьи в «Бьюгл» о том, какой ущерб я нанес городу и сколько разрушил зданий, мне едва хватило бы восьми рук.

– Точно, – вспоминаю я газетные страницы. – Как когда ты повалил вышку управления воздушным движением у причалов в погоне за Доктором Октавиусом?

– Было дело.

– А еще как-то Рой во время вашей драки запустил бактерии в здание суда, и они проели стены насквозь.

– Да, и это тоже.

– А когда вы дрались с Мистером Негативом, метро выбросило наружу…

– Так, так! – перебивает меня Питер и поднимает руки, жестом призывая замолчать. – Много еще историй было, и в каждой я участвовал, да.

– Извини. – Мое лицо пылает от стыда. Я думал, что если сам буду Человеком-Пауком, то смогу и к Питеру относиться не так восторженно, но, по-видимому, с фанатской страстью так просто не совладать. – Я читал статьи, в которых Человека-Паука выставляли приносящим только убытки и разрушения. Но мне всегда казалось, что на самом деле никто так не думает.

– О, это ты зря, – со вздохом объясняет Питер. – Мэри-Джейн как-то попросили написать обличительную, так сказать, статью о том, что Человек-Паук подвергает город слишком большому риску и нельзя позволять ему бороться с преступностью в Бруклине самому по себе, «необходимо строго регулировать его активность, как и деятельность других муниципальных служб».

– Муниципальных служб? – переспрашиваю я. От такого наименования супергероя хочется поморщиться.

Питер снова вздыхает.

– Некоторых больше заботит доход от жизни города, чем благополучие жителей. И такие люди никогда не изменят отношения к нам, всегда будут считать, что мы слишком дорого обходимся. Они забывают, что под масками каждый из нас – обычный человек, который просто помогает другим людям.

Да уж, мне ли не знать.

Если бы Джей Джона Джеймсон знал о дяде Бене или тете Мэй, если бы знал, как Питер заботится о Мэри-Джейн, может, он бы не торопился обзывать Человека-Паука «муниципальной службой», которую нужно строго регулировать, а увидел бы простого парня, который старается все сделать правильно.

Парня, который не сдается.

Я помню, как мой отец шел к микрофону. Никогда не забуду эту картину, хотя после взрыва я и потерял сознание. Не забуду.

Возможно, если бы все знали, что теперь есть еще один Человек-Паук, подросток, чей отец, полицейский, погиб во время террористического акта в городской администрации, парень, который недавно переехал и оказался в новом мире с мамой и бабушкой, на меня смотрели бы иначе.

Может, с чуть большим состраданием.

Но стоило мне оказаться в переулке у магазина без маски, как меня тут же приняли не за хорошего парня.

– Так вот! – бодро восклицает Питер, хлопнув себя по ноге. Он встает и вытягивает руки вверх. – Может, полетаем по городу? Прочищает мысли, помогает подняться выше уличного смога… А по радио и вовсе говорят, что на Манхэттене воздушная йога становится все популярнее.

Похоже, в моем взгляде не отражается ни толики понимания, и Питер принимается объяснять на пальцах.

– Ну, знаешь, когда висят на гамаках? Забираешься в петлю из ткани… вот так. – Он выставляет руки, выпускает паутину из обоих запястий и, закрепив за столб электропередачи, делает из нее подобие петли. – Потом повисаешь вверх ногами, вот так. – На этих словах Питер садится на паутину как на качели, отклоняется назад и повисает вниз головой, держась одними ногами.

– О-о-ох. Ну, вообще… – Питер раскачивается взад и вперед, выгибая тело. Я слышу, как спина его несколько раз хрустит, и морщусь. Быть не может, что ему так удобно. – Ох, честно, очень расслабляет. Попробуй!

Сомневаюсь. Позвоночник не должен издавать такие звуки.

– Да брось! Смелее, – выдавливает он и показывает куда-то позади меня. – Для тебя столба тоже хватит.

Я оборачиваюсь и вижу второй столб электропередачи. Оказывается, делать петли, как показывал Питер, совсем не сложно, и спустя мгновение у меня есть собственный терапевтический паутинный гамак для релаксации. Я повисаю вниз головой, и тут же чувствую, как напряжение, о котором я и не подозревал, покидает мое тело.

– Ого! Обалденно, – признаюсь я.

– Я же говорил!

– А знаешь, что еще лучше? – говорю я и перекидываю паутину от своего столба к тому, где висит Питер, а потом располагаюсь на полноценном гамаке, закинув руки за голову, будто лежу на пляже в Канкуне. – Вот так-то. Не хватает только кокосового коктейля с бумажным зонтиком.

Питер усмехается.

– Тоже вариант. Главное, отдыхай.

Я смотрю в ночное небо, по большей части затянутое облаками. Капли дождя стучат по маске и по груди. Я закрываю глаза и втягиваю свежий воздух… Ну, или то, что в нашем городе им называется.

– Эй, Майлз, – мягко зовет друг.

Я смотрю в его сторону.

– Что, Питер?

– Быть Человеком-Пауком очень непросто.

Я киваю.

– На помощь другим уходит много времени. Не забывай уделять хоть сколько-то себе. Не забывай иногда отдышаться, ладно?

Вдруг я будто снова переношусь в место взрыва. Неистово моргаю, силясь рассмотреть что-то в клубах дыма и среди полыхающих обломков. Прямо над собой вижу мамино лицо. Она кричит, чтобы я приходил в себя, но я почти не слышу, ее голос будто доносится издалека. Словно я где-то в другом месте. Я растерян. Последнее, что я помню, – как отец поднимался по ступенькам на сцену. Под глазом, в нижнем веке, у меня застрял осколок. Грудь сдавлена. Я смотрю туда, где раньше стояла сцена, а теперь остались лишь дымящиеся обломки. Отец лежит лицом вниз.

Я помню, как думал лишь о том, за сколько доберусь до него и как быстро смогу все исправить.

Мне это было не под силу.

Я не мог исправить ничего.

Снова смотрю на Питера. Я знаю, что он думает о том же, когда вспоминает дядю Бена.

– Ты говоришь, в тебе сразу видят преступника… Я никогда не пойму, каково это, когда судят только по цвету кожи. Не знаю, что посоветовать. Только если… попробуй узнать себя. Не торопись, выясни, что для тебя значит быть Человеком-Пауком и как это совпадает или, наоборот, отличается от моего понимания супергероя.

Он прав. Питер может обучить меня быть Человеком-Пауком.

Но не может рассказать, как быть темнокожим Человеком-Пауком.

«Не забывай отдышаться», – говорил он.

Даже когда становится сложно. Даже в тяжелые времена. «Дыши, Майлз», – думаю я. Я кладу руку на красное и будто слишком большое изображение паука на костюме и думаю об особенностях моего супергеройского бремени. Паук, который укусил меня, к слову, тоже совсем другой. Питера укусил радиоактивный. Меня – какой-то другой.

Неизвестно, те ли же у меня силы. А вдруг я могу… гораздо больше?

Осознавая весь груз ответственности, я снова вздыхаю.

Питер прав. Быть Человеком-Пауком совсем непросто, и я не жду, что станет легче. Но после нашего разговора под облачным небом и дождем, после гулких ударов молнии я будто вижу надежду, что костюм окажется мне по размеру и я пойму, как им распоряжаться, что он не будет бесполезно висеть на моих плечах.

Висеть, ха.


ПОЗЖЕ ночью, уже дома у бабушки, по сути, у себя, я волочусь вверх по лестнице в промокшем худи и джинсах, которые липнут к телу, и мечтаю скорее переодеться и заползти в сухую теплую постель. Я достаю из кармана медный ключ, вставляю в замок, поворачиваю ручку и, оказавшись в гостиной, вижу, маму, сидящую под светом торшера. На коленях у нее корешком вверх лежит открытая примерно на середине книга. На обложке написано: «Как вершить политику, не становясь политиком». Я удивленно поднимаю бровь, но решаю оставить этот вопрос на потом.

– Мам? – шепчу я, решив, что лучше разбудить ее и сказать, что я дома, и тогда она сможет спокойно лечь спать. Но мне сразу становится стыдно. Мама запрокинула голову назад, на спинку кресла, рот ее немного приоткрыт, грудная клетка вздымается и опадает в такт дыханию. Она блаженно спит и видит сны, в которых ей не приходится обо мне волноваться. Не стоит ей мешать. Стараюсь придумать, как сообщить по-другому. Если послать сообщение, она проснется. Может, лучше всего по-старомодному нацарапать послание на бумаге.

Отыскиваю блокнот у стационарного телефона в кухне. Понятия не имею, зачем бабушке этот аппарат в наши времена. У всех – даже у нее – давно есть мобильники. С чего заводить себе телефон, который больше подходит для телемаркетинга, с которого нельзя даже послать сообщение и по которому звонить можно только из дома?

Наверное, это все разница поколений.

Ручка обнаруживается там же, и я пишу:

> Мам, я дома. Прости, что гулял допоздна. Пожалуйста, не волнуйся.

# Примечания

1

Любовь, мир, надежда и терпение (пер. с исп.).

2

Величие, изменение, гражданские права (пер. с исп.).