Этот текст - совершенно внезапное прозрение. Раньше философия К. казалась мне интересной и поэтичной, но не более того; а его теология вообще была от меня чрезвычайно далека. И вдруг "Болезнь к смерти" внезапно попала в резонанс! Читала и думала про каждый довод и пример, что не просто даже логично и правильно (местами пусть и правильно, но не логично), но как-то очень истинно и отчетливо, как-то очень ко мне лично применимо. Видимо, я таки рефлексирующий пиздострадалец с претензиями тоже

Первая часть работы - "Смертельная болезнь и отчаяние" - не просто лучшее, что я читала у К., а одно из лучших, что я читала по философии в принципе (в этой части теологии еще особо нету). Блестяще и очень "прозрительно" точно. К. со своим понятием "отчаяния", которое является центром книги и употребляется как некая данность, но нигде не объясняется толком, что это такое. По тому принципу, что очевидно и каждый знает по себе, видимо. Не скажу за каждого, конечно, но в моем случае, в вариации К., оно не нуждается в пояснениях. Вся эта часть работы построена на классификации отчаяния и степени осознания оного.

Происхождение названия, собственно, тоже завязано на тематику отчаяния. К. цитирует притчу про Лазаря, про которого Христос (до воскрешения Лазаря) говорит, что "это не есть болезнь к смерти" - потому что, несмотря на болезнь и на смерть, таки воспоследовало воскрешение. К. развивает библейскую мысль в том плане, что "для христианина сама смерть есть переход к жизни [в смысле, к вечной жизни]. В этом смысле ни один физический недуг не представляет для него "смертельную болезнь"... Но "смертельная болезнь" в строгом смысле означает недуг, который приводит к смерти, причем за нею уже больше не следует ничего. Именно таково отчаяние". Итак, именно отчаяние и есть наша загадочная "болезнь к смерти" для христианина. Дальше логина К. развивается еще интереснее, потому что он говорит, что "отчаяние - это безнадежность, состоящая в невозможности даже умереть". От болезней умирают, от неясной тоски не умирал еще никто.

Почему же именно отчаяние настолько фатально? Ответ К., по-моему, очень хорош с точки зрения не столько философии, сколько психологии: потому что "отчаиваясь в чем-то, в глубине души отчаиваешься в себе". А ведь "невыносимо то, что человек не может избавиться от своего Я".  Я (с большой буквы) и степень его осознания - второе понятие, на котором построена эта работа (третьим будет грех). Самое трагичное и фатальное в отчаянии состоит, во-1, в том, что человек, отчаиваясь, не может изменить свое Я (которое является глубинной причиной отчаяния, а внешние события - лишь поводом), а во-2, никто не свободен от отчаяния, оно имеет всеобщий характер, и вопрос лишь в степени его осознания - равномерная, скучная и "сытая" (К. говорит об этом как о потере своего Я) жизнь ничуть не гарантирует покоя в этом плане, скорее наоборот - потому что осознание болезни - уже шаг к исцелению.

Однако диагностируя болезнь, К. сразу приводит и универсальное лекарство от нее, заключенное в формуле "для Бога все возможно" - ведь отчаяние есть по сути ни что иное, как отсутствие возможности. "Детерминист и фаталист суть отчаявшиеся, которые потеряли свое Я, поскольку для них более ничего нет, кроме необходимости" - это если говорить о тех, кто обладает некоторым даром рефлексии. С обывателями все так же, но по другому принципу - . Исход один: "Бог - это чистая возможность, отсутствие необходимости" (абстрагируясь от предмета разговора и от К. вообще, это одно из лучших определений). "Слово это является решающим только для человека, дошедшего до края, когда для него не остается никакой иной человеческой возможности... Но разве это не формула, ведущая к потере разума? Потерять его, чтобы обрести Бога, - это как раз акт веры". Такова странная и прекрасная логика К., и с точки зрения логических аргументов с ней можно спорить, но смутный внутренний инстинкт подсказывает мне, что он, скорее, прав.

К. разделяет отчаяние по критериям его осознания, уровню саморефлексии: 1 - отчаяние, которое не осознается Я (самый простой, скучный и распространенный вариант, скучные люди, которые думают, что у них все хорошо). 2 - отчаяние, которое осознается Я, при этом Я, отчаиваясь, не желает быть собой, то есть желает быть кем-то другим. Это - отчаяние-слабость, поскольку от своего Я все равно не деться, и остается либо жить с отчаянием и мучаться, либо научиться качественно обманывать себя, что ты вовсе не желаешь перемен (и обычно с возрастом это удается). 3 - Отчаяние, осознаваемое Я, при котором желают оставаться собой, то есть отчаяние-вызов. Тот вид отчаяние, когда громко признают себя as is, а внутренние бури пытаются выплеснуть наружу в той или иной форме. Это отчаяние даже отдает неким презрительным превосходством, именно при нем отрекаются от возможности спасения и милосердия. Помните, как Новалис, "надо бы гордиться болью, всякая боль есть память о нашем высоком предназначении" - отличная цитата для иллюстрации этой категории у К., имхо.

Вторая часть - "Отчаяние и грех" - посвящена более теологическим вопросам, прежде всего отношению отчаяния с понятием греха и вообще понятию греха в христианстве. Прежде всего, К. исходит из того, что "грех - это либо слабость, либо вызов, доведенные до высшей мощи, стало быть, грех - это сгущение отчаяния". К. смотрит в этой части на свое неизменное "отчаяние" с новой стороны - с точки зрения того, что отчаяние не является "идеальным, сферическим и в вакууме", но так или иначе предстоит "перед Богом", и индивид (если он не доисторический человек и не язычник) это "перед Богом" осознает, в той или иной степени. Бог же вызывает своеобразный эффект: то, что есть "перед ним", будто умножается на бесконечность, с учетом величия Бога, - и вот уже отчаяние становится грехом. При этом противоположностью греха, говорит К., является вовсе не добродетель, но *вера*. Что вполне укладывается в его концепцию: лекарство от отчаяния - возможность - для Бога возможно все - лекарство от отчаяние есть вера - отчаяние есть грех.

Далее К. разбирает определение греха по Сократу - как незнание. Это забавно, как он констатирует, что "эллинизму не хватало мужества, он избегал этого, говоря: когда некто творит неправое, он не понял правого". Между тем у христиан уже нет этой отмазки, потому что содержание основных заповедей и принципов известно всем, и никак нельзя признать, что христианин может *не знать* правого.

С другой стороны, такой именно подход позволяет с неожиданной стороны посмотреть на отчаяния и его градации. Тут К. опять выводит три вида отчаяния, с точки зрения "перед Богом" уже рассматриваемые не как отчаяние, а как грех. 1) Грех отчаяния в собственном грехе (это просто и наиболее распространено, ах, я такой плохой, нет мне прощения. А с чего ты взял, дорогой, что ты сам можешь себя прощать и вообще тебе решать этот вопрос? Не узурпируй-ка божественные функции - богохульство, по сути). 2) Грех отчаяния относительно возобновления грехов - для моего понимания самый сложный вариант, построенный на возмущении против Бога и его способности к всепрощению. С другой стороны, именно это качество отличает христианство от других религий - за счет наличия богочеловека недоверующие то перетягивают на себя (других, толпу) божественные функции, то отрицают догмат о сыне Божьем, в общем, наглеют и перевирают, "ходит и пишет". 3) Грех отрицания христианства - самый распространенный из тех, что есть сейчас. Христианство в целом признается опиумом для народа, ложью, а заодно - и все идеи о спасении, прощении и тд. Этот грех уже не пассивен, он есть прямое нападение, причем, конечно, именно из сути христианства, принципа свободы воли он и проистекает.

К. выводит несколько форм этого последнего греха неверия: A) Низшая форма возмущения - когда воздерживаются от суждения, агностицизм, по сути. Это грех потому, что "главный долг всех состоит в том, чтобы иметь об этом [христианстве] некоторое мнение". Яволь, я даже соглашусь, что в безразличие нет ничего хорошего, вне зависимости от идей греховности. Б) Вторая, негативная форма - страдание. Ему посвящен в книге всего один абзац, но я как прочитала, так и присела. Полнейший эффект "вы находитесь тут".

"Человек, несомненно, чувствует для себя невозможность игнорировать Христа... однако он все так же остается неспособным верить, спотыкаясь всегда в одной и той же точке - парадоксе". Не видела раньше, чтобы кто-то так это формулировал, однако мое личное отношение к религии это описывает наиболее точно. В) Последняя форма просто рассматривает христианство как ложь и отрицает Христа, простой атеизм, без изысков. Вообще это едва ли не лучшая классификация и объяснение отношения к религии неверующих с точки зрения самой религии, что мне доводилось видеть.

В общем, "Болезнь к смерти", даже несмотря на склонность К. к гегелевской диалектике, совершенно шикарна.

У Кьеркегора все-таки забавная манера писать: кажется, он слишком поэт, чтобы долго и "тщательно" думать одну тему. Начинает он с одного, но потом плавно уходит в совершенно другую сторону. В итоге получается так, что сами мысли его вполне ясны и изящны, но *ход* мыслей проследить очень сложно - в нем как раз логики и обоснованности никакой я не вижу, а вижу хлещущую чрезмерность, увлеченность самим процессом мысления до такой степени, что сложно удержаться в рамках одной темы. Во всяком случае, это мои впечатления от конкретного текста - не знаю, может, тут моя вина как читателя, что я не способна уловить логические переходы.

"Понятие страха" - это сочинение о том первобытном страхе, тревожности и тд., что мы иногда испытываем совершенно без определенных причин. Причем по К., такой страх не доступен ни животным, ни ангелам, только людям, и является вообще свойством человеческой природы. К. связывает этот страх однозначно с событием первородного греха и с греховностью вообще. При этом он на самом деле посвещает куда больше текста изучению того, что и как есть греховность, чем что такое страх сам по себе (проявления страха - другое дело).

Вообще теология и философия К. - они какие-то странные Для теологии в нем слишком много философии и, пардон, вольнодумства. Для философии - слишком много теологических аксиом (пусть и не таких топорных, как у Ш.) В итоге получается весьма занятная смесь.

Итак, с грехопадением Адама греховность как таковая вышла в люди. С последующими людьми, которые и сами грешат, и за грехи отцов еще до 7 колена в ответе, греховность обрела историю.

А при чем же тут страх? Страх in question - одновременно притяжение и отталкивание, "симпатическая антипатия", желание того, чего боишься. И Адам, и остальные люди боятся греха, но в то же время грех обладает сладостной притягательностью. Более того, притягательностью всего запретного, потому что запрет порождает возможность его нарушить. "Запрет страшит его, поскольку пробуждает в нем возможность свободы". Именно так страх соединяется с грехом, через эту возможую возможность. "Страх - это головокружение свободы <...> свобода заглядывает вниз, в свою собственную возможность, хватаясь за конечное, чтобы удержаться на краю. В этом головокружении свобода рушится <...> В то же самое мгновение все внезапно меняется, и когда свобода поднимается снова, она видит, что виновна".

Разбирая проявления греха, К., конечно, не обходит стороной самое главное, то есть эротическую сторону. И тут говорит очень интересные и правильные, имхо, вещи. "В христианстве религиозное устраняет эротическое - не просто как нечто греховное, в силу этического непонимания, - но как нечто безразличное, поскольку в духе нет никакого различения между мужчиной и женщиной". Именно отсюда берется страх в случае с этой разновидностью греха  - "он появляется, поскольку дух не может присутствовать в высшей точке эротического". А без духа человек бессилен перед страхом.

В целом исходя из того общего "понятия страха" К. приходит к тому, что страх как психологическое состояние предшествует греху, причем одно невозможно без другого, если только вы совсем не животное.

"Но и это еще не все" Потому что постфактум греха человек ничуть не освобождается от этого страха, только сам страх немного меняет свое обличье. "Страх появляется снова в отношении к тому, что было положено, а также к будущему. Однако теперь предметом страха является нечто определенное", то есть совершенный грех.

Но при всей своей связи с греховностью страх вовсе не является с точки зрения кьеркегоровской теологии чем-то отрицательным. Напротив, страх как бы уравновешивает совершенный или задуманный грех, и позволяет человеку не только пользоваться любезно предоставленной ему свободой воли, но и свободно пожинать ее плоды. "Страх - это возможность свободы, только такой страх абсолютно воспитывает силой веры <...> Нужно научиться страшиться, чтобы не погибнуть либо оттого, что тебе никогда не было страшно, либо оттого, что ты слишком отдаешься страху; поэтому тот, кто научился страшиться надлежащим образом, научился высшему".

Да простит мне К. мое нелепое толкование, но у меня смутное ощущение, что все им сказанное ведет к одному - "соразмеряйте цель и средства, чтоб не дойти до людоедства". Другими словами, коль скоро человек и так уже запятнан первородным грехом, да и по жизни не грешить совсем поди попробуй - остается только научиться иметь с этим дело, с грехом, сопутствующим страхом и прочими последствиями. По счастью, К. под конец не делает никаких логически шокирующих выводов, и его точка зрения на "пользу страха" вполне вписывается в остальную картину. Впрочем, самое шокирующее, что есть в понятии страха - сама идея привязать эту непонятную нервозность и тревогу к прабиблейским событиям, да еще так изящно и длинно объяснить, как именно это происходит (но не объяснить, кстати говоря, почему. Впрочем, для теолога-К. таких вопросов вообще не стояло, наверное).