сабж

Так и не решила, как относиться к этому роману - в смысле, то ли всерьез, то ли как к затянувшейся шутке. С одной стороны, какие-то неуловимые детали, язык, сама идея наводят на мысль, что это ну ни может быть серьезно. Лунная колония, поднявшая восстание против власти злобных эксплуататоров с Земли, лунари-патриоты, сверхумный компьютер со странным чувством юмора и тд. - уже смешно, в общем. С другой стороны, сюжет романа, собственно, описывает ход этой революции от начала до относительно благополучного завершения. А из истории у меня сложилось твердое ощущение, что революция не может быть забавной по определению; даже война может быть забавной (см. Война мышей и лягушек), но революция - нечто страшное и кровавое. И, в общем, у Хайнлайна тоже люди гибнут прекрасно и вполне достоверно, правда, главные герои, разумеется, выходят живыми и невредимыми, но на то они и главные герои.

Это смешно, но все революционные лозунги лунарей сильно напоминают революционные лозунги большевиков и иже с ними. Подозреваю, что дело в том, что революции в принципе происходят все по похожему сценарию и причинам: некоторая часть народонаселения начитает считать, что ее недокармливают, ей недоплачивают, и вообще "давайте все возьмем и поделим". В силу исторических причин все это вызывает у меня лично сильнейшую идиосинкразию, хотя по идее, конечно, не должны бы. Нет, я согласна, что подобные лозунги могут быть оправданы, но все равно раздражает.

Хайнлайн, конечно, тот еще читер. Нашему протетариату, чтобы удалась революция, понадобилось только некоторое количество булыжников, а он не обошелся без deus ex machina и того, чтобы нагнуть законы природы. Впрочем, разумный компьютер, который всем управлял и, собственно, взял на себя основную работу - пожалуй, самый симпатичный герой романа. Несмотря на в общем довольно избитый прием, у Хайнлайна он вышел очень хорошо. Такая, гм, удивительно милая личность получилась. Вообще, мне кажется, есть в романах Хайнлайна какая-то необычайная плюшевость, что ли. Не романтичность, а именно плюшевость, когда в конце все живут долго и счастливо, и по мере действия одни хорошие люди дружат с другими хорошими людьми. С одной стороны, из-за этого тексты становятся более легкими и симпатичными, а с другой - снижается воздействие на читателя самого сюжета - чего волноваться за героев, когда сразу становится понятно, что "все будет хорошо". Это было мило, но скучновато.

Я все-таки хорошая девочка - всегда даю вторые шансы. Непонравившимся авторам в том числе. В школе я отчаянно плевалась от "Данко" и "Буревестника", ядовитой слюной практически. Но тут решила восполнить свои пробелы в образовании и прочитать у Горького что-нибудь еще.

Увы, эффект тот же. Как, как *это* умудрилось стать классикой нашей литературы?! Даже закрывая глаза на Достоевского и Тургенева - даже среди писателей веремен соцреализма есть приличные вещи, но это уже ни в какие ворота. По мере чтения у меня постоянно возникало ощущение, что я смотрю старые советские мультики для взрослых - знаете, такие, черно-белые, с грубо прорисованными фигурами, и кадров в секунду не 24, а от силы 6. Это не литературы и не изображение характеров и персонажей, это какая-то очень грубая пародия для умственно отсталых. Неловкость, какая-то неестественная, нарочитая простота и пафос, ПАФОС!

Я не знаю, как воспринимать такой язык, и в глубине души все-таки надеюсь, что Горький прилагал усилия, чтобы сделать его таким корявым и неестественно пафосным - потому что ну не может человек сам по себе так писать! Словечко "так" надо вымарать из романа с кровью, потому что это уже паразит. Когда герои-одноклеточные пытаются своей единственной извилиной выразить какую-то сложную для них эмоцию, они с выражением произносят: "Так!" Аналогично со словами "хороший (вариант: хорошо)", "добрый", "сильный", "смелый". Вне контекста они, разумеется, имеют некий смысл, но в конкретной ситуации их начинают употреблять кипами и грудами, не особо заботясь значениями. С каких пор уклонение от уплаты налогов стало у нас "хорошим, сильным, смелым" и "за правду". Ах, да, еще - "по совести". Рефлексия уровня "Брата-2" и рекламы не-к-ночи-помянут Прохорова - "кто прав, за тем и сила" (или что-то вроде). Применительно к нашей отвратительной, страшной, кровавой и тупой революции эти словечки вообще не воспринимаются. Применительно к контексту романа, в общем, тоже - потому что никто из героев не делает ничего такого, что заслужило бы подобные громкие слова. Ну раздают тихонечко запрещенную литературку, ну перестали пить, как сволочи, и бить женщин - и сразу после этого заслужили мученнический венец борца за правду, само собой!

С психологией еще хуже - такое чувство, что через POV героев смотришь на мир глазами Полиграф Полиграфовича. Это ведь его лексика, его словарь и его отношение к жизни вообще! За период действия романа герои проходят путь интеллектуального и нравственного развития от хвощей и плавунов до беспозвоночных, но до нормальных человеков им еще расти и расти. Нет ни одного глубокого, интересного персонажа, который был бы личностью, а не функцией, не "представителем класса", типичным или атипичным. Только некие двухмерные проекции этих "представителей" - проекция матери, проекция "мужика от сохи", проекция "рабочего от станка", проекция "трудовой интеллигенции". Аналогично и противная сторона - злобные жандармы, "шпиёны" и судьи - они изображаются в том же стиле, в котором на советских плакатах рисовали западную буржуазию - с упором на злобные глазки, животы и общую "ауру зла". Выглядит забавно, но совершенно ненатурально. Где-то читала и согласилась, что признак того, что называется "большая литература" - это в меньшей степени борьба характеров с обстоятельствами и в большей - борьба характеров друг с другом. У Горького нет ни внятных характеров, ни интересных обстоятельств - а только какие-то невнятные картонные персонажи и громкие, но ничего не значащие слова. Еще раз убедилась, что не люблю Горького, в общем.

сабж

Признаться, не знаю, от чего я получила больше удовольствия - от самого романа или от того, что я его таки наконец асилила Учитывая, что после первой трети аккурат у меня сдохла электронная книга, и пришлось сделать перерыв на пару месяцев, пока не обзавелась новой, вообще осталось чувство, что я читала его сто лет. Ну месяц - точно. С учетом мартинского размаха это, конечно, терпимо, хотя изрядно поднадоело. Зато обрела интересный экспириенс прочтения Мартина в оригинале, в связи с чем имею два разных мнения про форму и содержание.

Про содержание - увы - впечатление таково, что Мартину не удалось удержать четкий, жесткий натиск сюжета, какой был в первых книгах. Это особенно видно, если сравнивать построение сюжета в четырех книгах и в пятой. В четырех - было единое четкое поле событий - Вестерос - и все линии разных героев, от Джейме до Джона Сноу, не просто развивались, но взаимодействовали и взаимовлияли. Именно по этой причине было так интересно читать текст от лица разных репортеров и смотреть с разных точек зрения на одну и ту же ситуацию. Только Дейенерис болталась где-то там себе на юге отдельно от всех и вся, и ее линию я всегда рассматривала как досадный перерыв в изложении той истории, которая меня интересовала.

Сейчас же, в пятой книге, герои разбрелись кто куда, и общее поле персонажей хорошо иллюстрирует теорию о разбегающихся вселенных - чем дальше развивается сюжет, тем дальше (и географически, и логически) герои оказываются друг от друга, и тем меньше отдельные герои становятся друг с другом связаны. Старки воевали с Ланнистерами, Станнис и Ренли боролись за трон Вестероса - и было ясно, кто они друг для друга и, грубо говоря, можно было выбрать, на кого ставить. А вот как теперь связаны Тирион, Дени и Арья - вопрос из вопросов. И как Мартин потом будет (и будет ли вообще) сводить воедино все эти сюжетные линии. Имхо, плохо даже не в том, что линий много и что они не соединены - просто по отдельности, вне взаимодействия, герои не представляют особого интереса. Раньше можно было посмотреть на сложную ситуацию с разных сторон - теперь герой-репортер со всех сторон окружен только не-репортерами, которые действуют на его фоне, как мобы в игре, выполняют свою функцию, но не более. И нет, не говорите про Кивана при Серсее и Семли при Дени, ну это же несерьезно.

Отдаляясь от Вестероса и основного конфликта - борьбы за трон и вокруг него - линии разных персонажей становятся более скучными и как-то мельчают, что ли. Признаться, мне уже неинтересно, что случится с Тирионом - он был интересен, когда был сыном всесильного Тайвина и мужем Сансы, но не рабом и не недоучастником free company; Арья была интересна как дочь "врага народа" в Королевской Гавани, но не как Cat или Nobody. Верю, конечно, что они могут вернуться на сцену и всем еще показать... но могут и не вернуться. Взять того же Квентина Мартелла, которого мне, к слову, единственного в этой книге по-настоящему жалко - был такой неловкий плюшевый Frog, да и закончился, к чему появилась его линия и на что повлияла его смерть - неясно. Да, в жизни, разумеется, именно так и бывает - тьма народу гибнет почем зря и хоть бы кто заметил, но если всем посвящать эфирное время, эта музыка точно будет вечной. Принц Таргариен появиться появился, но тридцать вторым в пятнадцатом ряду и на пару секунд, совершенно непонятно, зачем вообще, учитывая, что с ним ничего не произошло. Ну кроме того, что до читателей тактично донесли идею о его существовании.

Вообще как-то печально, что из всех персонажей, которые были мне симпатичны и интересны, в этом томе осталась одна Серсея, и той чуть. Про остальных интересно читать ровно для "общей информации", но не то чтобы я всерьез за кого-то болела. Ну разве что линия Станнис-Сноу более интересна, прежде всего тем, что это редкое пересечение двух, скажем так, сюжетообразующих персонажей на всем огромном поле романа. Джейме появился как-то совершенно несуразно и не к делу, Доран Мартелл - так же. Зато очень много Дейенерис, которую я терпеть не могу с первых томов, и ладно бы еще она и драконы, но бесконечный "восточный колорит", непроизносимые фамилии и окружающие ее вояки, в кличках которых я запуталась. Короче, читать этот том per se было гораздо менее интересно, чем все предыдущие, увы.

Зато что очень приятно впечатлило - у Мартина очень хороший язык и реально огромнейший словарь! Долго вчитывалась, периодически даже лезла в словарь, зато получила в итоге кучу удовольствия от самого процесса чтения, чего совершенно не ожидала. Нет, русский перевод тоже хороший, конечно, но тут как кто-то умный сказал, удовольствие получаешь не от книги, а от самого себя, что асилил ее В общем, с точки зрения английского языка всячески рекомендую - плотный, насыщенный текст, хорош сам по себе, вне сюжета.

сабж

Писать отзывы на Пратчетта - гиблое дело , потому что все, что я о нем имею сказать, обычно исчерпывающе укладывается в восторженный писк. Но вуаля (и это не какой-то музыкальный инструмент и даже не "что это за хрень торчит из стола?!") - в русском перевод появился новый долгожданный роман из цикла про Стражу. То, на что так долго намекали в предыдущих романах, загадочная история сержанта Киля.

Все вышло еще хитрее, чем можно было представить. Ваймс, который просто и невинно гнался за очередным сумасшедшим маньяком, волею случая (и наверняка нарушения волшебниками правил техники безопасности и инструкции по эксплуатации артефактов) очутился в прошлом, тридцать лет назад. Когда молодой наивный Сэм Ваймс только поступил в городскую стражу, а молодой, но уже ни разу не наивный Хэвлок Витинари еще учился в Гильдии Убийц. И, разумеется, попал из огня да в полымя - это мы с вами привыкли иметь дело с Анк-Морпорком, в котором стараниями упомянутых Ваймса и Витинари все *относительно* хорошо. В прошлом все относительно плохо, назревает революция, подогреваемая тупостью текущего патриция сверху и кровожадностью отдельных исполнителей - снизу.

Нельзя сказать, чтобы Ваймс изменил историю (хотя и очень боялся этого ненароком не сделать). Скорее, он *обеспечил ее осуществление*. Грубо говоря, взял за шкирку и провел через все темные улицы и грязные подворотни маленькой гражданской войны.

Вот за что я люблю Пратчетта - его юмора с одной стороны много, а с другой - очень в меру. Шутя, он не забывает говорить очень важные и правильные вещи по поводу "парней по соседству" и идей патриотизма. Учитывая, что тема довольно больная, тем более респект за то, как изящна она показана.

Хотя, конечно, нельзя было не обстебать Великую Французскую Революцию с зелеными листочками (в нашем случае - веточками сирени) и Витинари в роли Демулена (сложно представить роль, которая менее подходила бы Витинари). Всеми любимого патриция, кстати, в тексте, увы, мало (хотя его всегда меньше, чем хочется), но зато он решительно прекрасен, особенно в финале - потому что никто не ожидал, я в том числе).

В общем, Пратчетт, как всегда, прекрасен, и эта книга так же хороша, как и вся остальная серия про Стражу

Этот текст - совершенно внезапное прозрение. Раньше философия К. казалась мне интересной и поэтичной, но не более того; а его теология вообще была от меня чрезвычайно далека. И вдруг "Болезнь к смерти" внезапно попала в резонанс! Читала и думала про каждый довод и пример, что не просто даже логично и правильно (местами пусть и правильно, но не логично), но как-то очень истинно и отчетливо, как-то очень ко мне лично применимо. Видимо, я таки рефлексирующий пиздострадалец с претензиями тоже

Первая часть работы - "Смертельная болезнь и отчаяние" - не просто лучшее, что я читала у К., а одно из лучших, что я читала по философии в принципе (в этой части теологии еще особо нету). Блестяще и очень "прозрительно" точно. К. со своим понятием "отчаяния", которое является центром книги и употребляется как некая данность, но нигде не объясняется толком, что это такое. По тому принципу, что очевидно и каждый знает по себе, видимо. Не скажу за каждого, конечно, но в моем случае, в вариации К., оно не нуждается в пояснениях. Вся эта часть работы построена на классификации отчаяния и степени осознания оного.

Происхождение названия, собственно, тоже завязано на тематику отчаяния. К. цитирует притчу про Лазаря, про которого Христос (до воскрешения Лазаря) говорит, что "это не есть болезнь к смерти" - потому что, несмотря на болезнь и на смерть, таки воспоследовало воскрешение. К. развивает библейскую мысль в том плане, что "для христианина сама смерть есть переход к жизни [в смысле, к вечной жизни]. В этом смысле ни один физический недуг не представляет для него "смертельную болезнь"... Но "смертельная болезнь" в строгом смысле означает недуг, который приводит к смерти, причем за нею уже больше не следует ничего. Именно таково отчаяние". Итак, именно отчаяние и есть наша загадочная "болезнь к смерти" для христианина. Дальше логина К. развивается еще интереснее, потому что он говорит, что "отчаяние - это безнадежность, состоящая в невозможности даже умереть". От болезней умирают, от неясной тоски не умирал еще никто.

Почему же именно отчаяние настолько фатально? Ответ К., по-моему, очень хорош с точки зрения не столько философии, сколько психологии: потому что "отчаиваясь в чем-то, в глубине души отчаиваешься в себе". А ведь "невыносимо то, что человек не может избавиться от своего Я".  Я (с большой буквы) и степень его осознания - второе понятие, на котором построена эта работа (третьим будет грех). Самое трагичное и фатальное в отчаянии состоит, во-1, в том, что человек, отчаиваясь, не может изменить свое Я (которое является глубинной причиной отчаяния, а внешние события - лишь поводом), а во-2, никто не свободен от отчаяния, оно имеет всеобщий характер, и вопрос лишь в степени его осознания - равномерная, скучная и "сытая" (К. говорит об этом как о потере своего Я) жизнь ничуть не гарантирует покоя в этом плане, скорее наоборот - потому что осознание болезни - уже шаг к исцелению.

Однако диагностируя болезнь, К. сразу приводит и универсальное лекарство от нее, заключенное в формуле "для Бога все возможно" - ведь отчаяние есть по сути ни что иное, как отсутствие возможности. "Детерминист и фаталист суть отчаявшиеся, которые потеряли свое Я, поскольку для них более ничего нет, кроме необходимости" - это если говорить о тех, кто обладает некоторым даром рефлексии. С обывателями все так же, но по другому принципу - . Исход один: "Бог - это чистая возможность, отсутствие необходимости" (абстрагируясь от предмета разговора и от К. вообще, это одно из лучших определений). "Слово это является решающим только для человека, дошедшего до края, когда для него не остается никакой иной человеческой возможности... Но разве это не формула, ведущая к потере разума? Потерять его, чтобы обрести Бога, - это как раз акт веры". Такова странная и прекрасная логика К., и с точки зрения логических аргументов с ней можно спорить, но смутный внутренний инстинкт подсказывает мне, что он, скорее, прав.

К. разделяет отчаяние по критериям его осознания, уровню саморефлексии: 1 - отчаяние, которое не осознается Я (самый простой, скучный и распространенный вариант, скучные люди, которые думают, что у них все хорошо). 2 - отчаяние, которое осознается Я, при этом Я, отчаиваясь, не желает быть собой, то есть желает быть кем-то другим. Это - отчаяние-слабость, поскольку от своего Я все равно не деться, и остается либо жить с отчаянием и мучаться, либо научиться качественно обманывать себя, что ты вовсе не желаешь перемен (и обычно с возрастом это удается). 3 - Отчаяние, осознаваемое Я, при котором желают оставаться собой, то есть отчаяние-вызов. Тот вид отчаяние, когда громко признают себя as is, а внутренние бури пытаются выплеснуть наружу в той или иной форме. Это отчаяние даже отдает неким презрительным превосходством, именно при нем отрекаются от возможности спасения и милосердия. Помните, как Новалис, "надо бы гордиться болью, всякая боль есть память о нашем высоком предназначении" - отличная цитата для иллюстрации этой категории у К., имхо.

Вторая часть - "Отчаяние и грех" - посвящена более теологическим вопросам, прежде всего отношению отчаяния с понятием греха и вообще понятию греха в христианстве. Прежде всего, К. исходит из того, что "грех - это либо слабость, либо вызов, доведенные до высшей мощи, стало быть, грех - это сгущение отчаяния". К. смотрит в этой части на свое неизменное "отчаяние" с новой стороны - с точки зрения того, что отчаяние не является "идеальным, сферическим и в вакууме", но так или иначе предстоит "перед Богом", и индивид (если он не доисторический человек и не язычник) это "перед Богом" осознает, в той или иной степени. Бог же вызывает своеобразный эффект: то, что есть "перед ним", будто умножается на бесконечность, с учетом величия Бога, - и вот уже отчаяние становится грехом. При этом противоположностью греха, говорит К., является вовсе не добродетель, но *вера*. Что вполне укладывается в его концепцию: лекарство от отчаяния - возможность - для Бога возможно все - лекарство от отчаяние есть вера - отчаяние есть грех.

Далее К. разбирает определение греха по Сократу - как незнание. Это забавно, как он констатирует, что "эллинизму не хватало мужества, он избегал этого, говоря: когда некто творит неправое, он не понял правого". Между тем у христиан уже нет этой отмазки, потому что содержание основных заповедей и принципов известно всем, и никак нельзя признать, что христианин может *не знать* правого.

С другой стороны, такой именно подход позволяет с неожиданной стороны посмотреть на отчаяния и его градации. Тут К. опять выводит три вида отчаяния, с точки зрения "перед Богом" уже рассматриваемые не как отчаяние, а как грех. 1) Грех отчаяния в собственном грехе (это просто и наиболее распространено, ах, я такой плохой, нет мне прощения. А с чего ты взял, дорогой, что ты сам можешь себя прощать и вообще тебе решать этот вопрос? Не узурпируй-ка божественные функции - богохульство, по сути). 2) Грех отчаяния относительно возобновления грехов - для моего понимания самый сложный вариант, построенный на возмущении против Бога и его способности к всепрощению. С другой стороны, именно это качество отличает христианство от других религий - за счет наличия богочеловека недоверующие то перетягивают на себя (других, толпу) божественные функции, то отрицают догмат о сыне Божьем, в общем, наглеют и перевирают, "ходит и пишет". 3) Грех отрицания христианства - самый распространенный из тех, что есть сейчас. Христианство в целом признается опиумом для народа, ложью, а заодно - и все идеи о спасении, прощении и тд. Этот грех уже не пассивен, он есть прямое нападение, причем, конечно, именно из сути христианства, принципа свободы воли он и проистекает.

К. выводит несколько форм этого последнего греха неверия: A) Низшая форма возмущения - когда воздерживаются от суждения, агностицизм, по сути. Это грех потому, что "главный долг всех состоит в том, чтобы иметь об этом [христианстве] некоторое мнение". Яволь, я даже соглашусь, что в безразличие нет ничего хорошего, вне зависимости от идей греховности. Б) Вторая, негативная форма - страдание. Ему посвящен в книге всего один абзац, но я как прочитала, так и присела. Полнейший эффект "вы находитесь тут".

"Человек, несомненно, чувствует для себя невозможность игнорировать Христа... однако он все так же остается неспособным верить, спотыкаясь всегда в одной и той же точке - парадоксе". Не видела раньше, чтобы кто-то так это формулировал, однако мое личное отношение к религии это описывает наиболее точно. В) Последняя форма просто рассматривает христианство как ложь и отрицает Христа, простой атеизм, без изысков. Вообще это едва ли не лучшая классификация и объяснение отношения к религии неверующих с точки зрения самой религии, что мне доводилось видеть.

В общем, "Болезнь к смерти", даже несмотря на склонность К. к гегелевской диалектике, совершенно шикарна.