Все отзывы посетителя «Pickman»

Представь себе, что ты человек.

Ну же, дай простор фантазии.

Загляни в хранилище бесполезной информации, что заменяет тебе память. Кликни по кнопке «Поиск».

Вот оно.

Червь без права на свободу воли — по завету древних иудеев.

Двуногое без крыльев — по Платону.

Мозг на ножках, не нуждающийся в костылях морали — по версии маньяков-просветителей.

Набор функций, еще не подвластных машинам — по Питеру Уоттсу.

Три тысячелетия «без» и «не». Каникулы в бездне.

Представь, что после трудов полуденных ты готовился почить в хрустальном гробу, разменять надоевшую праздность на блистательную вечность в виртуале. Матрице не понадобилось тебя порабощать — ты сам подставил ей затылок. Ты старательно смыл макияж условностей, на которых твои предки зачем-то строили жизнь — научился скреплять супружеские узы гормональным клеем, принимал материнский инстинкт в таблетках, потным ласкам и неловким телодвижениям предпочитал высокотехнологичный онанизм. Проехавшись на волне прогресса, ты с гиканьем рухнул в искусственный рай, идентичный натуральному. Буэнос ночес, сингулярность.

Ты стоял уже одной ногой в желанной могиле, когда тебя сфотографировали из космоса. 65536 огоньков, равномерно раскиданных по меридианам и параллелям, запечатлели твою наготу во всей убогости — и рассыпались в пыль, перед гибелью переслав негативы куда-то в запредельные выси. Квантовые компьютеры и тоскливое чувство страха подсказали тебе, что явление папарацци — всегда к беде.

И вот ты в спешке снарядил корабль, под завязку набил его умной техникой и запулил за орбиту Юпитера, где ожидал найти заказчика фотосессии. Ты даже умудрился не промахнуться. Пятно Роршаха размером с город повернулось к тебе фасадом, и контакт состоялся. По крайней мере, так тебе показалось…

Ах да. На борту земной посудинки были люди. Что делать — от иных привычек тяжело избавиться, даже если они не в ладах со здравым смыслом. Поддавшись минутной сентиментальности, ты разбавил машинный интеллект человеческими, слишком человеческими эмоциями, амбициями и психозами. Но следует отдать тебе должное — ты сделал все возможное, чтобы успех миссии не слишком пострадал из-за причуд живой плоти. Солдату ты дал синтетические мускулы, из биолога сделал живую лабораторию, лингвиста расщепил на четыре отдельных личности, чтобы диалог с пришельцами не превратился в перепалку. Сам себе волшебник Изумрудного города, ты даже воскресил своего эволюционного врага — собрал из набора заблудившихся генов упыря и назначил его капитаном. Ты слишком хорошо себя знаешь, чтобы полагаться на мужество и выдержку. Когда дело доходит до исполнения приказов, ужас всегда предпочтительнее.

И вот теперь ты смотришь на то, чего не можешь понять. До боли в хрусталике фокусируешь взгляд, но какой от этого прок, если изъян лежит в самом восприятии? Раз за разом проникая внутрь исполинского электромагнитного бублика, у которого подозрительно много общего с полузабытыми сказками о Боге, ты постепенно съеживаешься в собственных глазах, из свадебного генерала на технологическом балу превращаешься в дрожащую амебу. Ты снова — мясо, снова глядишь из пещеры на пугающий танец теней. Как двуногому без крыльев договориться с многоногими без мозга — фантомами, кишащими на чужом борту?

Не спеши закрывать глаза — взгляни на пятого члена экипажа. В нем блеск и нищета твоей цивилизации отразились, как лицо Нарцисса в воде. Он — синтет, бесполезный наблюдатель. Его дело — выжимать информацию из каждого клочка пространства, даже из движения твоих век. Его зовут Сири Китон, но имя для него — точно такой же конструкт, как и все остальное в его логичном мире. Представь Шерлока Холмса, у которого вместе с половинкой мозга вырезали способность к сочувствию, возведи его в куб, отшлифуй остатки человеческого, оставив только глупость — и портрет готов. Бесстрастный автомат, строящий отношения с жизнью и людьми по четким алгоритмам. Тошнота, от которой бежал Сартр, для него — норма. Пока другие цепляются за пережитки прошлого — сигареты, власть, юмор, чувство вины, — он медленно ползет по паутине настоящего, подводя теорию под каждый свой шаг.

Но смерть и боль индивидуальны, в них нет закономерностей. И чем туже стягивается вокруг Сири их кольцо, чем неотвратимей нависает в иллюминаторе зловещая громада «Роршаха», неприветливого гнезда пришельцев, тем больше в нем от маленького мальчика, мозги которого спустили когда-то в унитаз. Вот только вселенная не знает искупления, человек. Трепет твоей души не выразить в ее категориях. Ты с твоим драгоценным самокопанием — уродец, опечатка в книге эволюции.

Страшно? Прости, но научная фантастика — не школа оптимизма. Скорее, концентрат из сотен тысяч не озвученных еще выпусков новостей, спрессованных в одну убойную таблетку. Красная или синяя? «Ложная слепота» или фальшивый «Аватар»? Решать тебе. Уоттс не предложит тебе бегства от реальности: его видения писаны молниями на газовых полотнах, но под злобной маской будущего проглядывает знакомый оскал настоящего. В пятне Роршаха ты узнаешь собственную размытую личину.

Ты уже — Сири, разве ты не понял? «Победителей быть не может. Есть только те, кто еще не проиграл».

…Но я вижу, ты утомился.

Хорошо.

Представь напоследок, что ты читаешь настоящую научную фантастику.

Если в твоих руках книжка Питера Уоттса, долго терзать воображение не придется.

Как известно, каждый человек исполняет в обществе несколько ролей. Есть среди них распространенные (сын, студент, директор компании), есть редкие (ловец крокодилов, филантроп), есть и уникальные (секретарь ООН). Я, конечно, не исключение, и есть в моем наборе ролей одна, которой я особенно горжусь, пускай многим землянам выпал тот же жребий.

Я тот, к кому Стивен Кинг лично обращается в предисловиях и послесловиях к книгам. Я его Постоянный Читатель.

Что это значит? Не только то, что я прочитал от корки до корки все написанные им романы и рассказы. Не только то, что я каждую новую его книгу покупаю без лишних раздумий. Это значит еще и то, что мелкие и крупные недостатки прозы Стива никогда не помешают мне насладиться ею.

Наверное, это чувство сродни любви. Поэтому писать отзыв на «Duma Key» одновременно легко и сложно: образ перед моими глазами не дрожит и не расплывается, но как рассказать о нем правдивыми словами?

Стоит, думаю, начать с названия. Ни к семейке Дюма, ни к нижней палате российского парламента события романа отношения не имеют. Можете смело забыть и про ключи, потому что в данном случае key — это небольшой плоский остров, каких много раскидано вдоль побережья Флориды, США. Например, такой:

http://tangerinebayclub.com/db5/00476/tangerinebayclub.com/_uimages/LBKaerial.jpg

«Минуточку, — скажете вы, — при чем тут Флорида? А как же штат Мэн, как же Касл-Рок, Дерри и Нью-Хэвен?» Что ж, все эти городки остались на своем (вымышленном) месте, а вот сам Стивен Кинг уже слишком стар и измучен, чтобы пережидать долгими зимами «бури столетия», которыми потчует жителей Новой Англии Атлантический океан. Вот уже несколько лет чета Кингов холодный сезон проводит на побережье Мексиканского залива, в краю фантастических цветов и золотых пляжей.

Авария, которую пережил в 1999 году Кинг, определила не только место действия, но и тему романа. Как и «История Лизи», эта книга глубоко личная, хоть и в совершенно ином ключе: если в предыдущем романе Мастер увековечил свою верную Маргариту, Табиту Кинг, то здесь отважился обнажить уже собственную душу.

Кинг расскажет вам о бесчисленных оттенках боли, о бессилии, которое знакомо только калекам; о смерти, которая всегда ближе, чем нам думается в самые мрачные минуты. Кинг расскажет о страдании… и о том, как оставить его в прошлом и начать жизнь заново. И уж в этом он не соврет, потому что каждый шрам на его теле — как сувенир из мест, о которых и так никогда не забудешь.

Да, эта книга еще и о памяти. Об искусстве. О дружбе. О любви. О красоте. Об ужасе. О том, что всё это — неразделимое и чудесное целое…

С годами романы Стива теряют в увлекательности, но прибавляют в глубине. В самом деле, не стоит ждать от ДК неожиданных поворотов сюжета. Чем все закончится (без деталей), догадаться можно уже на середине романа. Более того, повествование чем-то напоминает реалити-шоу — в самом хорошем смысле. Вместе с Эдгаром Фримантлом мы ведем повседневную жизнь, полную мелких побед и поражений, радости и гнева. Вот только жизнь эта – не совсем обычная, как справедливо заметил Expert.

Единственный промах, о котором я не побоюсь говорить о как таковом – это композиция романа. Позднего Кинга часто сравнивают с Диккенсом — и действительно, их многое объединяет. В первую очередь — склонность пространно рассказывать о незначительных событиях. Само по себе это неплохо, но в результате пространство между завязкой и развитием сюжета заполняют триста страниц, на которых не происходит почти ничего. Это чтение, которое растянется на дни и дни... однако многие ли в нашу, бесконечно далекую от викторианской, эпоху позволят себе такую трату времени?

Самое время вспомнить одну из заповедей Постоянного Читателя: «Не жди ничего нового — может, ты и старое-то хорошенько не разглядел». Сразу оговорюсь, что в моих глазах эта особенность роман не портит, но… с трудом могу назвать книгу Стива, в которой больше самоповторений, чем в этой. Кажется, именно их боялся мастер, когда объявил несколько лет назад об уходе на пенсию. Что ж, зуд в том невидимом органе, который отвечает у Кинга за писательство, все-таки взял верх, и теперь орда критиков точно разберет роман на косточки, потому что многие мотивы ДК мы уже видели когда-то в:

- «Черном доме»

- «Оно»

- «Ловце снов»

- «Сиянии»

- «Мешке с костями»

- рассказах Лавкрафта

- и самое главное — в последней книге «Темной башни», в одном из ключевых эпизодов. Здесь та же идея развернута и продолжена. Какая - догадайтесь сами.

Стоит отметить, что все самоповторы касаются именно фантастического элемента. Думается, Кинг просто устал от игр с запредельным, а от реализма успел отвыкнуть. Так и получился этот роман-гибрид, в котором невозможное остается невозможным (лично для меня), но персонажи кажутся такими же живыми, как люди вокруг нас. С ними легко подружиться, но трудно поверить в опасности, грозящие им.

Зато реальны закаты над Мексиканским заливом; реальна кукла по имени Реба, которая пугает больше всех монстров, что есть в романе (их, замечу, немного); реальна дружба Фримантла и Уайрмэна, реально человеческое тепло… И реален бесценный опыт художника, которым делится с нами великий мастер. Хотя речь здесь идет о рисунках и картинах, двенадцать интерлюдий курсивом можно рассматривать как продолжение знаменитой книжки «On Writing». Да что там, они так и называются — «Как писать картину».

Итак, хороша ли эта книга? Определенно. Но для кого она? Для Постоянных Читателей. Если хотите войти в мир Стивена Кинга – не стоит начинать с «Duma Key». Как-никак, право на Флориду и вечный покой еще нужно заработать.

И знаете, мне кажется, что с этим романом ушел привычный кинговский пессимизм. На смену ему пришло то единение с миром и согласие с собой, которое люди испокон веков называли мудростью...

С некоторых пор чуть ли не к каждому фэнтезийному роману прилагается карта. Оно и понятно — фон в вымышленных вселенных нередко играет такую роль, что доходит до обратного: текст становится приложением к картинке, актерская игра — к декорациям. Британец Чайна Мьевиль, изваявший в «Вокзале потерянных снов» чудовищный мегаполис Нью-Кробюзон, мог бы паразитировать на собственном детище до бесконечности — благо пунктов, не отмеченных надписью «Здесь был Айзек Дан дер Гримнебулин, герой лучшего фантастического романа последних лет», на карте осталось предостаточно. Однако с выходом «Шрама», продолжившего цикл, автор — вслед за новой героиней — покидает городские улицы и отправляется в плавание по океанам мира Бас-Лаг. Прощайте, Диккенс и Мервин Пик, певцы замкнутых пространств — море зовет!

Потоптавшись для приличия в кратенькой завязке, Мьевиль грубо забрасывает пассажиров судна «Терпсихория», а вместе с ними и читателей, в пиратскую вольницу Армаду — плавучий город-государство, составленный из многих тысяч кораблей, присоединенных по большей части насильственным путем. Для «переделанных», жертв нью-кробюзонского шального правосудия, людей с осьминожьими щупальцами на груди и паровыми каталками вместо ног, это шанс избежать каторги и заново влиться в общество. Для ученых и механиков — профессиональный вызов и невиданные доселе инженерные возможности. И только для Беллис Хладовин, талантливой переводчицы и верной (пускай отвергнутой) дочери Нью-Кробюзона — тюрьма, вырваться из которой невозможно. Мало-помалу ее внутренний протест становится двигателем сюжета, порождая события, способные изменить жизнь Армады и ее обитателей раз и навсегда.

Уже очень скоро действие книги окрашивается в политические тона. Пиратская утопия, разбитая на полунезависимые районы, являет собой уникальный полигон, на котором Мьевиль испытывает всевозможные модели управления. Здесь и Дворняжник с его робеющим демократическим советом, и Сухая осень, на которой властвует, выкачивая из граждан кровь вместо налогов, вампир Бруколак («Теперь я бюрократ, а не хищник, и это гораздо лучше» — своеобразного отношения к родному правительству автор и не думает скрывать), и лидерствующие Саргановы воды, вотчина Любовников — странной парочки, находящей в почти что ритуальном садомазохизме неисчерпаемый источник уверенности в себе и власти (чем не символ продажных «правых» и фальшивых «левых» Великобритании, слившихся во взаимовыгодном экстазе?). А над всем этим незримо реет тень Нью-Кробюзона — крупнейшей в Бас-Лаге державы, подмявшей полмира под свое империалистическое брюхо.

Человек у Мьевиля существо в первую очередь политическое, социальное, и лишь потом — мыслящая и чувствующая индивидуальность. На психологии и даже уместности некоторых его персонажей это сказывается не лучшим образом. Если мутант Флорин Сак, классический типаж «проклятьем заклейменного» работяги, этакий Жан Вальжан от технофэнтези, еще несет какую-никакую повествовательную нагрузку, то его приятель, пытливый юноша по имени Шекель, вживлен в действие насильственно. Часто, когда герой нагло напрашивается на читательское сочувствие, эффект выходит обратный; так и Шекель — облегченная версия Мартина Идена — остается не у дел и тратит отведенное ему эфирное время впустую.

И все же «Шрам» не превращается в беллетризованный трактат о печальной участи бас-лагского пролетариата. «Я не какой-нибудь злобный “левак”, которому только и надо, что протолкнуть свои злодейские манифесты, коварно маскируя их под фэнтезийные романы», — говорит Мьевиль… и не лукавит. Любовь к причудливому и пугающему, к иным мирам и неведомым существам, к приключениям и монстрам сквозит в каждом абзаце романа. «Человеческий разум по сути своей метафоризирующая машина, и не обязательно проводить явные аналогии [с реальным миром], чтобы вас поняли». Этот принцип, сформулированный автором в одном из интервью, работает безотказно: «Шрам» прекрасно будет восприниматься и теми читателями, которым политические бонусы, мягко говоря, до лампочки — настолько хороша и самодостаточна рассказанная Мьевилем история.

Фантазия здесь хлещет реактивной струей, умудряясь при этом выглядеть реалистично (в более позднем романе «Нон Лон Дон» все уже не так гладко, но он и рассчитан на подростковую аудиторию). Раса струподелов, кровь которых свертывается в считанные секунды; жутковатые анофелесы, люди-комары; Утер Доул, рыцарь печального образа и одновременно сверхчеловек, подчинивший себе, ни много ни мало, закон вероятности; сама Армада — завораживающая и многоликая махина, в сравнении с которой Остров погибших кораблей Беляева кажется пресной шуткой. Силой воображения Мьевиль превосходит даже Клайва Баркера — хотя бы потому, что склонен держать ее в узде.

Справедливо отвергая постмодернизм как узаконенное дуракаваляние, молодой британец, тем не менее, отнюдь не прочь поозорничать. В Маркусе Халприне, авторе трудов «Морская экология» и «Биопсия морской воды», без труда угадывается наш современник Марк Хелприн, создатель нью-йоркской фантасмагории «Зимняя сказка». Шайка бывалых охотников, возглавляемая неким Тинтиннабулумом, полным составом заимствована из знаменитой поэмы Льюиса Кэрролла «Охота на Снарка» (Barrister заменяется на Makler, Butcher, то есть Мясник, — на немецкое Metzger, и так далее). Но самая грандиозная аллюзия отсылает к хемингуэевскому старику и глубокому синему морю — да в таком масштабе, что дух заходится…

Сюжет переваливается через все эти выдумки и диковины неторопливо, но верно, как приливная волна. Чередуя выдержки из дневника Беллис Хладовин и монологи других персонажей с традиционным повествованием от третьего лица, Мьевиль добивается, насколько позволяет политизированный сюжет, насыщенного многоголосья. Однако партия главной героини звучит в нем громче и правдивей всех прочих: символика шрама-воспоминания, проходящая через всю книгу, завязана именно на Беллис. Ей, привыкшей быть хозяйкой собственной жизни, уготовано понять: всякий двигатель, пусть даже и сюжетный, работает на чужом топливе — и всегда служит чьим-то целям, даже если сам уверен в обратном.

Протащив персонажей через горнило многочисленных конфликтов, усилив роман антивоенным пафосом (сцена морской битвы, увиденная глазами Флорина Сака, запоминается надолго), умело распутав все сюжетные узлы, автор завершает «Шрам» смелой, неожиданной концовкой — словно жанровых условностей никогда и не существовало («Кольцо Всевластья брошено в Ородруин», «Чайлд Роланд до Темной башни дошел»). С наскоку ее не возьмешь; расставание с наработанными стереотипами — процесс долгий и болезненный. Но Мьевиль, совершенствуясь от книги к книге как писатель, ведет за собой и читателя. Куда? К новому стандарту фантастической литературы, оформиться которому еще только предстоит. «Шрам» же, несмотря на отдельные недостатки, уже не игра в классику, а уверенная заявка на величие.

"Молодые и сильные выживут". Неважно, что роман Дивова я вряд ли когда-нибудь прочту; главное, что его броское, чуточку жутковатое заглавие всплывает в моей памяти всякий раз, как я сталкиваюсь с сюжетами вроде тех, что развиваются в "Старикам тут не место" Кормака Маккарти.

Конечно, прямого соответствия нет. Хотя бы потому, что Маккарти опытнее и мудрее Дивова, и уж ему-то не надо объяснять - молодые погибнут в первую очередь. Погибнут, как это ни дико, от порядков, появившихся на свет вместе с ними. А присущая некоторым из них алчность эту гибель только приблизит.

В этом жестком, страшном романе каждый эпизод, каждый диалог, даже пунктуация - точнее, ее отсутствие - и композиция несут в себе один и тот же смысловой заряд: старое в человеческой (конкретно - американской) культуре отмирает, и на смену ему приходит мир, который и в голову никому не придет назвать "дивным новым", даже в шутку. Это мир существа по имени Антон Чигур (того самого "демонического киллера" из аннотации) - смерти в обличии Homo Sapiens. Самое жуткое, что и психопатом его не назовешь: во всяком случае, жертвы клеймят его "маньяком" без особой искренности - втайне подозревая, должно быть, что в действительности ненормальны ОНИ САМИ, а вовсе не Чигур.

Однако темной стороной Земли Маккарти не ограничивается: своеобразным противовесом убийце в романе служит шериф Эд Том Белл. Нет, противостояния в духе голливудских боевиков здесь не будет ("Старикам тут не место" вообще не самый лучший выбор для тех, кто любит накатанные сюжетные схемы) - все исполнено намного тоньше. Автор не пытается заразить нас пессимизмом и не пичкает лживым оптимизмом: он лишь демонстрирует, в каком мире мы живем и какие пути выбираем. Готовым выводам тут не место - несмотря на малый объем, заложено в книге очень и очень многое. Идеи скручены в тугой клубок, и анализировать их прилюдно - дело гиблое. Каждый должен разобраться сам.

Рекомендуется всем, кроме слабонервных. Классика нашего времени.

Такое впечатление, что эта книга пришла из прошлого. Не в старомодности дело – хотя  человечность и доброта как писательские качества и вправду сделались старомодными в наши дни (стараниями Эко-Паланика-Уэльбека-Уэлша, человека с тысячью лиц). Я имею в виду другое.

Кристофер Голден в предисловии пишет, что рассказы Хилла – это выполненные обещания, и моя мысль близка к этой. "Призраки двадцатого века" –  классика, как ни дико говорить так о книге, впервые изданной два года назад. Она пришла из прошлого: я не читал – перечитывал. Однако не возникло того ощущения "уже было", которое вызывают бесчисленные поделки подражателей всех мастей – те, что написаны "в традициях ТАКОГО-ТО" и рекламируются "как ТО-ТО, написанное СЯКИМ-ТО".

Мои чувства были другими – сродни тем, с которыми мы снова и снова возвращаемся к историям о Кольце Всевластья, о Винни и всех-всех-всех, о семье Торрансов и отеле "Оверлук"... Литература надоедает быстро, настоящая жизнь – никогда.

Не обращайте внимания на нелепые заявления издателей о мистификациях. И даже больше, забудьте, что Джо Хилл – "сын одного из самых знаменитых и продаваемых писателей современности". Примите его как благодарного рассказчика, который шепчет вам на ухо – выражаясь его же словами –свои чудесные истории, а взамен просит лишь чуточку внимания.

Каковы рассказы, собранные в этой книге? Ну во-первых – разнообразные, прекрасно написанные и всегда интересные.

А ещё – трогательные, страшные, пронзительные, глубокие, жестокие, нежные, мудрые, таинственные, грустные, светлые, волшебные, реалистичные, красивые, неоднозначные, яркие, сильные, небывалые...

Если вы читали «Коробку в форме сердца» и она вам не понравилась – переборите всякие сомнения и беритесь за рассказы Хилла; помните, что издательский бизнес жесток и требует РОМАНОВ, как голодный пёс - кормёжки; ещё помните, что По, Лавкрафт, Рэй Брэдбери и Роальд Даль блистали в естественной для них малой форме, но надсмотрщики над ними не стояли...

«Джо Хиллу Кингу, который всё сияет…»

У хороших историй не бывает продолжения; они просто не кончаются.

Наша эпоха истосковалась по Большому Роману – книге, которая поглощала бы целые вечера и даже недели, в которой поступки героев не сводятся к простейшей формуле «Стимул – Реакция». Лучшее тому доказательство – двухмиллионный аванс, который получил нью-йоркский драматург Гордон Далквист за свой дебютный роман.

Название сулит тайны, интриги, приключения – и их будет столько, что неподготовленный читатель рискует захлебнуться. Кажется, будто роман – это огромный спутанный клубок, из которого автор каждую страницу вытягивает по дюйму нитки, чтобы в конце распутать полностью. Дэну Брауну такая насыщенность и не снилась. Десятки героев сталкиваются, противостоят друг другу или, наоборот, вступают в союзы – и все на фоне некоей европейской страны, похожей на викторианскую Англию. Начинается все чинно, в духе Конан Дойля (чуточку припорошенного эротикой), заканчивается стимпанковской феерией. Впрочем, Далквист, в отличие от Тима Пауэрса или Пола Ди Филиппо, фантастику отмеривает чайной ложечкой – может, поэтому таинственное синее стекло и его жутковатые производные (а это не только книги) не перестают интриговать ни на минуту.

По-своему интересен каждый персонаж, однако трое, стоящие в центре сюжета (юная аристократка с жилкой авантюризма, а также наемный убийца и придворный врач, одинаково уставшие от жизни) получились колоритнее всего. Психология их развивается по странным законам, как и мир вокруг них, но именно поэтому выглядит убедительной.

Роман содержит три слоя. Первый – фантастико-приключенческий, где Далквист то и дело посмеивается над условностями жанров, им же брошенных в общий котел (викторианская проза, стимпанк, боевик, роман плаща и кинжала, хоррор и т.д.). Второй – серьезные размышления о природе власти, сексуальности, добра. Третий – умело скрытая сатира на современное западное общество, смысл которой можно извлечь уже из названия.

«Стеклянные книги пожирателей снов» – событие в мире литературы, мимо которого пройти нельзя… если только вас не отпугивает главный недостаток романа: местами повествование становится настолько плотным, что внимание безнадежно вязнет в потоке событий. Впрочем, читателям, прошедшим через горнило Диккенса или Мервина Пика, это болото покажется автомагистралью.

P.S. Увы, двухмиллионный аванс себя не оправдал - издатели даже понесли убытки.

Что бы Нил Гейман ни имел в виду под «хрупкими вещами», его литературная репутация к их числу не относится. Оно и понятно, ведь Гейман из тех, кому повезло оказаться в нужное время в нужном месте — и с полным чемоданчиком восхитительного реквизита, который он умело использует. Волшебники вроде Брэдбери ушли на покой — да и не верит наша эпоха в волшебников. Мы жаждем чудес, но должным образом прирученных и понятных. Нам нужна не магия — нам нужны фокусники.

И Гейман среди них первый. Его можно увидеть на любом литературном утреннике и званом вечере; он желанный гость в любой себя уважающей антологии — элегантный, артистичный, загадочный. Публика ахает и до обморока хлопает в ладоши, белые, а то и желтые кролики бодро выпрыгивают из шляп, розы и премии сыплются на счастливчика ласковым дождем.

Его богатый репертуар — предмет зависти коллег. Корифей фокуснического жанра Альфред Борден описал когда-то шесть типов иллюзионных номеров, и нет среди них такого, которым Нил Гейман не овладел бы в совершенстве. К примеру, программа «Хрупкие вещи», которая вот уже несколько лет обеспечивает мэтру полный аншлаг, включает в себя:

1. Возникновения. Незаметное движение рук — и из рукава фрака появляются «Пятнадцать раскрашенных карт из колоды вампира», где каждая изящна на свой лад. Еще один легкий жест — и из глубин памяти выпархивают на свет «Басовый ключ», «Крупицы воспоминаний» и «После закрытия». На мгновение нам кажется, что мужчина на сцене исчез, и его место заступил мальчик, каким был когда-то Гейман… но нет, это лишь обман зрения, один из многих.

2. Исчезновения. Материю заменяет пустота. Кто-то теряет сердце («Как ты думаешь, что я чувствую»), кто-то волю и душу («Горькие зерна»), кто-то и вовсе растворяется в осени, даже дымки памяти по себе не оставив («Октябрь в председательском кресле»). И только бархатный занавес колышется там, где секунду назад была живая плоть.

3. Трансформации, излюбленный фокус мэтра. Смотрите, он берет невинную сказку о Нарнии — и превращает ее в эротическую психодраму («Проблема Сьюзен»). Лица Лавкрафта и Конан Дойля сливаются в одно — и неужто это лицо самого фокусника («Этюд в изумрудных тонах»)? Готический жанр выворачивается наизнанку, и мы оказываемся по ту его сторону («Запретные невесты безликих рабов в потайном доме ночи пугающей страсти»). Линейное повествование скручивается в петлю («Другие люди»). Мелькают цвета и ткани, дыхание замирает в груди…

4. Перемещения. Волнующая музыка, грохот, молния — и из клубов дыма возникает молчаливый человек по имени Тень, которого воля его создателя перенесла из лишившейся своих богов Америки на север Шотландии, в новую легенду («Повелитель горной долины»). Или, быть может, не забытую еще старую…

5. Опровержение физических законов. Невозможное становится частью представления. Чья-то жадная вилка тянется к самому Солнцу («Жар-птица»), на Землю спускается неземная красота («Как общаться с девушками на вечеринках»). Сумбур и таинственность сна складываются в гобелен ужаса («Кто-то кормит, кто-то ест»).

6. Скрытую движущую силу. Глядите, как бледен фокусник! Понимает ли он, что вплотную подошел к той грани, за которой мастерство превращается в волшебство? Если понимает, то осмелится ли ступить за нее? Что за безумная мощь ждет его там? Он разработал сценические машины, нарисовал декорации, месяцами репетировал номера… и вот столкнулся с тем, что не подчинится и самым ловким рукам — с историей, которая пишет себя сама. «Влюбленный Арлекин» проносится, как летняя буря, по зрительному залу — и каждый становится его пленником.

…Фокусник уже овладел собой. Он расставляет руки — и на прощание выпускает из рукавов голубки-стихи и конфетти миниатюр. Представление закончено.

Но что-то навсегда изменилось в мэтре…

Да, Гейман приблизился к творческой зрелости. Как всегда, читать его интересно — но теперь он способен насытить не только наш ум, не только развлечь нас интеллектуальной игрой.

Когда писатель обращается к сердцу — он вырос.

Он стал классиком…

P. S. Автор отзыва передает привет Кристоферу Присту, подарившему нам замечательный роман «Престиж» — один из самых эффектных иллюзионных номеров в мировой литературе.

На роман много ругательных отзывов, и не все они по делу. К сожалению, знакомиться с творчеством Баркера я начал когда-то с «Галили» и «Каньона холодных сердец». Начал — и поспешно закончил, просто потому, что сил уже не было плеваться и фыркать. Попадись мне тогда «Явление тайны», исход был бы совсем другой, и не пришлось бы мне несколько лет спустя с недоверием взирать в магазине на замечательные «Книги крови».

«Явление тайны» — это как бы призма, которая собрала в одну точку едва ли не все достоинства и недостатки, присущие Баркеру как писателю. И главный козырь, за который Клайву простят все грехи, благодаря которому каждую новую книгу с его именем на обложке будут покупать и рецензировать (но необязательно перечитывать) — это воображение, эквивалентное по силе взрыву дюжины атомных бомб. Воображение больное, искореженное: автору за выдумки вроде ликсов (а точнее, способа их изготовления) угодить в психушку было бы пара пустяков, живи он эпохой раньше. Сросшиеся любовники, возникновение «Лиги девственниц», Человек-смерть, тераты, галюцигении, два сознания в одном теле — всё это настолько дико, ярко, оригинально, что мозг едва с этим потоком справляется… Но есть и другая сторона у этого медальона, не столь приглядная. Фантазия Баркера — тот же воздушный шарик: землю презирает, парит в небе все выше и выше… туда, где в конце концов не выдержит давления и лопнет. Не поймите меня неправильно: шарик этот — красивый, небо над ним — тоже. Но отыскать его где-то там, за облаками, невооруженным глазом нелегко. Фантазии остаются фантазиями, воспринимаются они как занятные небылицы, в достоверности которым по определению отказано. Здесь Баркер безусловно проигрывает Кингу (а жаль, с таким мощным инструментарием он мог бы и впрямь потеснить Короля на его троне).

И не только здесь. Старик Клайв, увлекаясь потусторонними пейзажами, о человеке забывает вовсе. За каждым персонажем проглядывает не кто иной, как сам автор; от обилия Баркеров обоих полов рябит в глазах. Должно быть, с высоты небес людскую психологию разглядеть может только полубог, но Баркер в этом смысле близорук. Он не представляет, что движет человеческими существами на самом деле, и подменяет естественную мотивацию собственной, вычурной. Герои совершают поступки, которые важны не для них, а для развития сюжета: они послушно лезут друг к другу в постель, убивают, задают вопросы, к которым без поводыря-автора прийти не смогли бы. Сочувствие со стороны читателей, таким образом, исключается (Флетчер симпатии не вызывать не может, но… почему он стал таким, каким стал? Авторское объяснение меня не убедило). Для Баркера важнее некий метафизический конфликт, столкновение его собственной версии Добра с более-менее традиционным Злом. Но искренне волноваться за благополучие таинственной Субстанции (и бояться иад-уроборосов) не удается; этот образ одновременно слишком размыт и слишком конкретен. Казалось бы, ингредиенты немногим отличаются от тех, что использовал тот же Кинг (тяжело отделаться от привычки к сравнениям) при строительстве Темной Башни… но Башня стоит, а море снов превращается в лужу.

Чем «Явление» приятно удивило — так это хорошей композицией; после поздних романов Баркера я такого не ожидал. Почти все представленные ружья стреляют вовремя и со смаком, первая половина книги пролетает на двух дыханиях (буду оригинальным), непроясненных вопросов остается ровно столько, чтобы вызвать у читателя искушение приобрести «Эвервилль». И блестящая развязка - моего любимого цвета и размера; таким вдохновенным масштабом порадовала разве что концовка «Утехи падали» (Симмонс).

Эротические сцены отвращения не вызвали и почти все пришлись к месту, хотя слово «член» встречается на этих страницах почти так же часто, как простая фамилия «Ленин» в трудах по научному коммунизму.

Таков он, Баркер, — талантливый, но неспокойный и чуточку бездушный человек, безразличный ко всему земному. Для тех, кто способен влюбляться в книги, романы Баркера — лучший выбор. Тем, у кого влюбленность порой перерастает в любовь, лучше за них не браться. Не удержишь в руках этот воздушный шарик… но следующий, с крупным "Эвервилль" на малиновом фоне, я все-таки купил.

P.S. Хочу подчеркнуть, что "Явление тайны" - НЕ ХОРРОР. Очень многие подступались к роману именно с такими ожиданиями - и жестоко обманывались. Видимо, на "Проклятой игре" полоса чистого хоррора у Клайва Баркера закончилась раз и навсегда (так что Кинг, о котором я уже в третий раз здесь вспоминаю, ошибся: будущее жанра оказалось не за молодым англичанином). С тех пор он пишет книги, которые можно без стеснения назвать темным фэнтези - с той только оговоркой, что это фэнтези яркое, нешаблонное - и, без всяких сомнений, уникальное для современной литературы.

Спросите у любого непосвященного, что такое хоррор. В половине случаев вам просто не станут отвечать (тоже мне, нашли тему), в остальных пробубнят что-нибудь наподобие: «Ну, это… там, где такие, с зубами, с щупальцами… монстры, короче».

Иными словами, монстры – это альфа и омега, основа жанра; даже маньяки, самые реалистичные герои ужасов, воспринимаются не иначе как чудовища (не только в смысле морали, но и внешне: недаром ведь почти все из них прячут лица за масками, намеренно искажая и демонизируя свой облик). А значит, любая антология на эту тему точно «выстрелит». Если ее умело составить.

В умениях Стивена Джонса сомневаться не приходится – хотя бы потому, что уровень рассказов, которые он включает в свои сборники, достаточно высок, а сами истории отличаются разнообразием. Сюжетная и стилистическая однородность, пускай даже хорошей пробы, для антологий убийственна – читать такое будут разве что матерые фанаты, зацикленные на определенной теме. Джонс до такого не доводит: какое его детище ни возьми, из двадцати – двадцати пяти вещичек хотя бы две-три да зацепят любого читателя (не считая тех, кто купил антологию ужасов по ошибке, вместо романа Даниэлы Стил… да и то не факт).

Увы, у принципа разнообразия есть и оборотная сторона – в «Монстрах», как всегда у Джонса, присутствуют рассказы, без которых можно было бы и обойтись. «Кафе “Бесконечность”» Нэнси Холдер привлекает японской экзотикой, но разве изящная совратительница-вампирша – это чудовище? Что монструозного в душах насекомых, переселяющихся в человеческие тела («Паучий поцелуй», буддистский жутик от Кристофера Фаулера)? Так ли уж хорошо укладываются в тематику антологии рассказы о ромеровских зомби и классических динозаврах, предоставленные Скоттом Эдельманом и Робертом Сильвербергом соответственно?

Другое дело, что плохими их не назовешь – и если не считать примитивного «Старого рынка» Сиднея Баундса (сюжет, достойный третьеклассника-бумагомараки), плеваться здесь вообще не от чего.

Пугаться, впрочем, тоже. Посмотрим правде в глаза, леди и джентльмены: жанр, который мы называем «ужасами», породил не так уж много книг, способных внушить подлинный страх – как бы нам ни хотелось обратного и что бы ни писали на обложках издатели. Страх слишком индивидуален и недолговечен, и готовых формул тут быть не может. Даже «Сияние», «Повелитель мух» и «Террор» у некоторых не вызывают ничего, кроме зевоты – что уж тут говорить об историйках помельче да пожиже… В большинстве случаев хоррор – это лишь попытка напугать.

Рэмси Кэмпбелл – один из немногих мастеров, чьи старания чаще всего увенчиваются успехом. Рассказ «Там», лучший в антологии, не несет в себе никакой морали (какая, к Азатоту, может быть мораль у тайфуна или таракана?), но функцию свою исполняет исправно – наглядно демонстрирует, что от уверенного в себе современного менеджера до первобытного человека, в ужасе застывшего на краю темной пещеры, всего один шаг. Кэмпбелл соскребает лоск и копоть с привычных урбанистических декораций, обнажая кроющийся под ними космический ужас. «Монстров» стоит приобрести уже ради одного этого рассказа.

Или ради «Тонких» Брайана Ламли. В Лондоне городские легенды растут свободно, как сорняки; эта история составит отличную компанию «Крауч-энду» и «Кэндимэну», хотя она скорее причудлива, чем ужасающа. Майкл Маршалл Смит, земляк Ламли и моралист в лучшем смысле этого слова, разыграл в антологии небольшую сценку с монстрами (точнее сказать, зверюшками), которая заставит всерьез задуматься, что для вас «Чужие проблемы».

Рональд Четвинд-Хейс, ветеран жанра, вновь подтвердил свой уникальный дар – веселить, пугая. Разношерстная семейка монстров в его «Шедмоке» не оставляет почтенным Аддамсам ни единого шанса – что в смысле колорита, что оригинальности. И знаете, выдумать новую тварь ой как нелегко… а здесь их как минимум четыре штуки.

Да, в «Монстрах» бушует настоящий карнавал ужасов, и двух похожих рассказов не найдешь. Здесь и мрачнейшая постапокалиптика с мутациями («Хлюпперы» Бэзила Хоппера), и отвязный сплаттерпанк («Король Кровавая Башка» Клайва Пинхедовича Баркера), и честный, как потертые джинсы ковбоя, вампирский вестерн («Ужас из кургана» блаженной памяти Роберта Говарда), и приключенческая история с путешествием под землю и загадочным криптозверьем («Патрон 22 Свифт» Карла Эдварда Вагнера), и напряженный триллер о снежном человеке, убийце детей («Толстяк» Джека Лейка), и забавный этюд в паранормальных тонах («Затянувшийся визит» Дэвида Шоу)…

«Медуза» Томаса Лиготти и «Созывая монстров» Денниса Этчисона – вещи малопонятные, даже эзотерические, но все же, на мой взгляд, достойные – вносят в этот дикий разгул философскую нотку. А завершается он, по старой джонсовской традиции, меланхоличным винегретом от Кима Ньюмена («Мертвая хватка невидимого», написано в дань уважения мэтру Чарльзу Л. Гранту, в России почти неизвестному), любителя сваливать образы и мотивы массовой культуры в одну веселую кучу.

Итак, добро пожаловать на бал! Маэстро Джонс не гарантирует, что вам не отдавят ноги (такова уж здешняя публика!), но недовольным вы уйдете вряд ли.

Если вообще уйдете.

Боюсь, ценителем Лаймона мне не стать никогда (хотя в свое время то же самое я говорил и о Клайве Баркере). Разумеется, каждый писатель имеет право на собственный творческий метод - но не стоит забывать и еще об одном принципе: каждый читатель имеет право этот самый метод отвергать.

Да, это хоррор - грязный, жуткий, бессмысленный (а ужас, с которым мы сталкиваемся в реальной жизни, и вправду смысла не имеет). Уродливые мутанты, куски мяса, фонтаны крови; дети, которых едят, мучают и, извините, трахают; женщины, которых обрабатывают по той же программе. Всё это вставлено в динамичный, небезынтересный сюжет. Все это кончается еще хуже, чем началось.

И уже хочется задать популярнейший вопрос "Зачем?", как вспоминаешь: а ведь смысла, причины быть и не должно. Никто нам его не обещал. И всё же - лучше бы с ним... Без смысла душа разлагается. Только благодаря смыслу люди (например, всемирно известный психолог Виктор Франкл, создатель логотерапии) выживали в концлагерях.

Считайте меня ханжой, но я этот роман, написанный прежде всего не для чтения, а мастурбации, не приемлю.

Действительно, этот роман-выздоровление кажется тем сильнее и неожиданнее, что написал его стопроцентный интеллектуал. Гессе в некотором смысле повторил подвиг Булгакова: тот огромной ценой поборол наркотическую зависимость и позже раздавил гадину еще раз, но уже на бумаге - в повести "Морфий". Гессе тоже загнал себя в угол, но без помощи дурманящих зелий - спрятался за стеной книг, картин и нот от реального мира; отгородился от "черни", "плебса", "быдла"... и в итоге превратился в змею, жующую собственный хвост.

Башня из слоновой кости - это, на самом деле, тюрьма. К счастью для себя, Гессе осознал это не слишком поздно. Недюжинная сила воли и поддержка великого Карла Юнга (идеями которого пронизан "Степной волк") помогли писателю не только выбраться из болота, но и подняться до подлинных высот. И своим опытом выздоровления он поделился с миром в этом романе.

Несмотря на фантастичность, даже "магреалистичность" этой книги, ее призвание состоит в том, чтобы спускать людей на грешную землю. Не унижать, не шокировать, не разоблачать - нет, только показывать, что жизнь состоит из множества граней, и настоящий мыслитель, настоящий художник не вправе замыкать себя в собственной голове.

Как поет группа "Черный Лукич", "лучше жизнь".

Спасибо, Герман. Будем жить.

Многие страницы этой книги посвящены Предназначению (оно же Провидение, оно же Судьба, оно же кинговское КА). Не удержусь, скажу пару слов и о своем собственном.

Прочитав "Последнее желание", я поставил на цикле о Ведьмаке изящный мальтийский крест и продолжать уже не намеревался. Библиотека моя велика, девственно-непрочитанных томов в ней хватает - так зачем же, уверял я себя, тратить время на заведомо слабую книжку? Но тут вмешались некие силы, пришло в действие мое собственное читательское Предназначеньице... и теперь у меня стало на одного любимого автора больше.

Для меня главное достоинство этой книги - неожиданный после "Последнего желания", тонкий психологизм. Странное это превращение: за пару лет автор из неуклюжей гусеницы превратился в бабочку с прекрасным узором на крыльях. Интереснее и глубже стал главный герой, Геральт - и вместе с тем он остается как бы матрицей, пустотой, которую временами заполняют разноцветные эмоции. Не знаю, думал ли об этом сам Сапковский, но характеру ведьмака эта черта вполне соответствует.

Женские образы... Йеннифэр, Эсси Давен, Браэнн, Цири, Эитнэ, Калантэ, Висена... Все это разные люди, по разному воспринимаешь их умом и чувствами - и через сознание Геральта, и через собственное. Подобную эмоциональную убедительность, задумчивость, теплоту я встречал лишь у Урсулы Ле Гуин - и тем неожиданней найти все это в книге, написанной мужчиной.

Тех, кого в первой книге цикла привлекла игра автора с известными сказками, наверняка встретят вторую с разочарованием. Нет, совсем автор этих мотивов не оставил, но теперь они вплетены в повествование с бОльшим изяществом и не так бросаются в глаза; на самом деле, об их не-сапковском происхождении быстро забываешь. Меньше стало и юмора: единственная часть сборника, в которой смешное преобладает над задумчивым и грустным - это "Вечный огонь", хотя и там проблематика не остается чисто развлекательной. Замечу, впрочем, что лично меня приключения ведьмака и его друзей в Новиграде заставили улыбнуться - в отличие от сальностей "Последнего желания".

Читая книгу, не раз задумывался, что фэнтезийный антураж - это именно декорации, а на самом деле Сапковский пишет о своих современниках. Пишет о взаимоотношениях мужчины и женщины, таких сложных, противоречивых и многообразных; пишет о борьбе над самим собой, победах и поражениях в ней; о природе, которой грозит уничтожение, о гонимых и отверженных, о том же Предназначении... Но если бы автор и вправду избрал бы для своего замысла окружающее его "здесь и сейчас" (Польша, начало 90-ых), то вряд ли мы увидели бы эти прекрасные страницы на русском. Хороший польский прозаик - это вовсе не то же самое, что хороший польский фантаст.

Читать, читать, читать - с удовольствием и неподдельной благодарностью Анджею Сапковскому...

Отношение к литературе ужасов в мире сложное.

С одной стороны, ее считают уделом не вполне нормальных людей (как писателей, так и читателей), и с этим на первый взгляд трудно не согласиться: как справедливо указывает Стивен Кинг, в пристрастии к подобной литературе сказывается та же черта, что заставляет многих водителей сбавлять скорость рядом с местами серьезных автокатастроф. Хоть одним глазком взглянуть на изувеченные тела, на чужие мучения и смерть — и порадоваться, что это случилось не с тобой. Правда, эта мрачная склонность — отнюдь не порождение XX века. Так или иначе, но этот «экзистенциальный садизм» сопровождал человечество с древних времен, и чем совершенней становились мораль и закон, тем глубже он уходил в подсознание. Ныне у большинства нормальных людей он проявляется вспышками, для подавления которых существует масса возможностей: спорт, секс, компьютерные игры, услуги психоаналитиков — и культура ужасов. (Разумеется, любовь к фэнтези и фантастике также обслуживает определенные психические отклонения, но последние обществу представляются безобидными).

С другой стороны, хоррор изрядно отдает детскостью. Недаром многие корифеи жанра признают, что увлечение подобными историями началось для них со страшных баек у костра. Страх темноты, уходящий корнями в наше животное прошлое, характерен для многих детей. И очень часто литературные критики делают вывод, что писатель ужасов — это тот, кто так и не научился с этим страхом справляться.

Как бы то ни было, фильмы ужасов в нынешнем стабильном обществе набирают популярность, а литература ужасов хоть и не процветает, как жанр «меча и магии», вымирать все же не намерена.

И по какому-то странному стечению обстоятельств роман Дэна Симмонса «Лето ночи», написанный в 1991 году, считается теперь классикой. Не так давно одно из крупнейших западных издательств выпустило условную дилогию о Майке О’Рурке (в которую входят также «Дети ночи») в новом оформлении с надписью HORROR CLASSIC на красочных обложках. Роман отмечен премией «Локус» и номинацией на «Стокера», а также лестным отзывом старика Кинга: оказывается, это чистейшей воды must-read.

Однако что же такое «Лето ночи» на самом деле? Не более чем одна из самых длинных историй, поведанных у ночного костра не самым умелым рассказчиком. Если бы Р.Стайну, автору популярной серии «ужастиков», под силу были бы романы эпических размеров, то, несомненно, все они как один походили бы на «Лето ночи».

Формально творение Симмонса продолжает линию великих американских романов о «долгом-долгом детстве», которую начал еще Марк Твен, а продолжили Харпер Ли («Убить пересмешника»), Брэдбери («Вино из одуванчиков»), Стивен Кинг («Тело» и «Оно»), Роберт Маккаммон (чудесная книга «Жизнь мальчишки»). Дети, стоящие уже на пороге взрослой жизни; каждому из них лето принесет великую радость и страшное горе, часы философской скуки и небывалые приключения… Казалось бы, сюжет один и тот же, и все же каждая из этих книг по-своему уникальна — потому что уникален ребенок, inner child, который прячется глубоко-глубоко в душе каждого автора. «Лету ночи», однако, в этом ряду делать нечего. Дэн Симмонс — человек во всех отношениях взрослый: леденящая «Песнь Кали» — это взгляд отца и мужа на чужую страну, «Гиперион» — это взгляд философа и литературоведа, обращенный в вечность, «Темная игра смерти» — восемьсот страниц грязи и боли.

Что делать взрослому у ночного костра? Ребенок Симмонса либо давно мертв, либо его и не было вовсе (и тогда Дуэйн Макбрайд, одиннадцатилетний мальчик с IQ, равным 160 — чистейший автопортрет Симмонса). Не может обычный школьник в один миг стать этаким Федманом Кассадом, рыцарем без страха и упрека, и метко стрелять из дробовика по кошмарным чудищам. Не будет малыш спокойно спать в своей комнате через пять минут после того, как из шкафа (в этой же комнате!) на него напало чудовище (вспомнить хотя бы кошмары детей из кинговских «И вот пришел бука» и «Куджо»). Школьники идут одни в лес, чтобы уничтожить нежить, которая загубила уже одного из их товарищей — и тут один из них предлагает порассказывать «истории о привидениях». Как заметил классик, «может ли такое быть»?

«Лето ночи» во многом напоминает «Оно» (схожих черт так много, что попахивает чуть ли не плагиатом) — но проигрывает роману Кинга по всем статьям: психологизм, сюжет, предыстория, страх, образы чудовищ. Элементарная правдоподобность, наконец. Там, где Стивен использует скальпель, Дэн орудует топором. Словно в подражание кинговским эпигонам (вроде Бентли Литтла), Симмонс нагромождает ужасы, ужасы, ужасы — чем дальше, тем невыносимей и пошлей. Из земли выпрыгивают мертвецы, по городу день-деньской незамеченной ездит «труповозка» (с кузовом, полным трупов животных и людей), гигантские черви хватают детей за ноги…

Роман изобилует штампами. Святая вода и гостия — лучшее средство против нечисти, даже если ты не католик. Зловещее здание старой школы, в котором «что-то не так». Повинно во всем Зло, Пришедшее Из Древности — само собой, Симмонс все спихивает в итоге на богов Древнего Египта.

А сколько заимствований — и до чего же некрасиво обыгранных! Дай местному алкоголику бутылку — и он расскажет тебе о Страшном Событии, С Которого Все и Началось (см. «Морок над Инсмутом»). Земля под Местным Кладбищем вся в дырках, как сыр (см. «Кладбищенские крысы»). На свалке живет Странный Мальчик (см. «Оно»). Против Чудовищ Нам Поможет Экзорцизм (см. «Изгоняющий дьявола»).

Концовка, как справедливо заметил baroni, скатывается в абсурд — и оставляет незалатанными массу сюжетных дыр.

Мало светлых пятен на этом литературном убожестве, но все же они есть. Удались Симмонсу отдельные персонажи (семейство Макбрайдов), можно найти в тексте любопытные наблюдения… но преодолевать ради них долгий путь в пару десятков авторских листов нецелесообразно.

И ведь не спихнешь «Лето ночи» на бездарность автора.

Точно сказал какой-то римлянин, что «у каждой книги своя судьба». Во всяком случае, в масштабе моего дома это верно: «Песнь Кали» и «Гиперион» останутся в моей библиотеке на самом видном месте… а «Лето ночи» ждет в лучшем случае букинистический магазин, в худшем — помойка.

А может, страницами этой книги я разожгу ночной костер, чтобы когда-нибудь рассказать собственную историю.

Литература веками искала универсальное зеркало, в котором человек отразился бы весь, без купюр и фиговых листиков. В начале двадцать первого века оно было найдено… и пахнет от него гнилью.

Ни один образ не дает писателю такой творческой свободы, как зомби, живой мертвец. Это первый вывод, который напрашивается после чтения «Нежити». Тут же и второй: составитель антологии, Джон Джозеф Адамс, не зря ест свой хлеб. Подборка получилась без малого образцовой.

Разумеется, ударную группу образуют произведения, так или иначе следующие канонам «зомбокалипсиса», заложил которые еще Джордж Ромеро (кстати, мэтр лично появляется на страницах антологии – в рассказе умницы Джо Хилла, на котором природа, всем поговоркам наперекор, и не думала отдыхать). Но общность декораций не порождает сюжетного однообразия: каждый автор в заданной ситуации находит какую-то неповторимую грань. У Дэна Симмонса учительница из школы для умственно отсталых детей не оставляет миссии педагога и после конца света – только азы математики и географии она теперь преподает маленьким зомби, ею же самой закованным в кандалы… без надежды на успех. Нэнси Килпатрик справедливо подмечает, что все истории «о последнем человеке на Земле» в сущности повествуют о последних мужчинах, и закрывает этот пробел глубокой психологической драмой «Время печалей». «Стокгольмский синдром» Дэвида Таллермана ярко описывает процессы, которые запускаются в человеческой психике под гнетом одиночества и постоянного страха. Адам Трой-Кастро идет еще дальше, оставляя своему герою единственный способ выжить – мимикрию. Завораживает «Почти последний рассказ» Скотта Эдельмана – жемчужина антологии, портрет художника в ужасе; увлекательная, нетривиальная форма сочетается в нем с целой гаммой смыслов, скрытых и явных. То же касается и Джона Лэнгана, ухитрившегося вместить все грани зомби-хоррора в одну оригинальную пьесу «Закат».

Создателей остальных рассказов – как и настоящих зомби – никакие рамки уже не сдерживают. Для звезд и новобранцев научной фантастики (Майкл Суэнвик, Харлан Эллисон, Джордж Мартин, Уилл Макинтош, Дейл Бейли) оживленные мертвецы – полезная метафора, вносящая в раздумья на философские и социальные темы мощный разряд эмоциональности. Маргиналы вроде Келли Линк видят в зомби отличный повод повалять дурака, классики хоррора и смежных жанров (Лорел Гамильтон, Дэвид Дж. Шоу, Джо Лансдейл) – затопить кровавую баньку. Кто-то воскрешает убитых проституток, кто-то порномоделей – с разными результатами, само собой. «Мертвый мальчик» Даррелла Швейцера топает по дорожке, которую проторил когда-то Стивен Кинг в повести «Тело», а лукавый Джеффри Форд в «Зомби доктора Мальтузиана» разыгрывает классическую историю с двойным дном и великолепным финалом, достойным Эдгара По. Поппи Брайт и Брайан Эвенсон устраивают читателю экскурсию по аду; в первом случае он замаскирован под Калькутту, заполоненную кровожадными покойниками, будто вшами, во втором – под бескрайнюю прерию, по которой бредет отряд обреченных конкистадоров.

Особняком стоят «Горькие зерна» Нила Геймана, где сочетание «живой мертвец» фактически переворачивается с ног на голову, и жуткая притча Нэнси Холдер «Страсти Господни» – ответ истинной веры на религию, забывшую о человеке.

За вычетом детсадовской страшилки Дэвида Барра Киртли и пары наивных басенок о «мести из могилы», очевидно слабых звеньев в антологии Адамса нет. Даже те, кого от имени Ромеро перекашивает в пародию на его излюбленных героев, должны что-то для себя найти. Ведь глаза мертвецов – зеркало. Было бы кому смотреться…

P.S. Рецензия была впервые опубликована в сетевом журнале "FANтастика".

На самом деле, нашествие уже началось. Зомби – быстрые и медленные, давно мертвые и только что инфицированные – наводнили массовую культуру. Каждый год выходит несколько компьютерных игр (с автоматом против всех), пара дюжин фильмов, две-три книги. Оригинальничать пытаются немногие: чаще всего за основу берется какой-либо из фильмов Джорджа Ромеро, затем классику изрядно потрошат (здесь отрежем, там пришьем) – и на выходе получается продукт, который, независимо от качества, обязательно будут покупать. А ведь исходный материал не безупречен: Ромеро – человек безусловно талантливый, но у него свой путь и свои творческие интересы.

Макс Брукс, один из немногих, перерос своего вдохновителя. В «Мировой войне Z» преодолена одна из главных слабостей ромеровского мифа – культурная близорукость. С какой бы стороны прославленный режиссер и его последователи ни подходили к образу зомби или психологии выживших, кое-что остается неизменным: место действия – США, суть – мертвые американцы поедают живых соотечественников. Кажется, простора для творческой фантазии хоть отбавляй… но даже великая нация – это всего лишь фрагмент мозаики, известной как «человечество».

Вот эту мозаику – щедро забрызганную кровью – и выкладывает Брукс в своей книге. Война с зомби – первая, которую можно назвать мировой безо всяких натяжек. В стороне не осталось ни одно государство, включая и островные: инфекция, за несколько дней превращающая человека в безмозглого каннибала, на крыльях «железных птиц» перемещается из одного конца света в другой за считанные часы. Нет и быть не может никакой волшебной вакцины (хотя предприимчивым людям это не помешает нажиться на ее производстве), зомби невозможно ни уговорить, ни запугать. И вскоре враг уже повсюду.

Роман подается как сборник интервью, которые представитель возродившейся из пепла ООН берет у людей, выживших в этой бойне и восстанавливающих мир с нуля – политиков, военных, врачей, священников, простых очевидцев. Это китайцы, русские, американцы, французы, японцы, иранцы, израильтяне, чилийцы… И у каждого своя история, своя боль, своя гордость.

Разрозненные фрагменты выстраиваются в глобальную хронику войны, выписанную с потрясающим правдоподобием. Багаж геополитических знаний у автора солидный – чтобы поставить его прогнозы под сомнение, от читателя требуется серьезная подготовка. Как поведет себя та или иная нация, столкнувшись с угрозой? Если стратегия выбрана неправильно – как будет выживать? Во что превратятся международные отношения? Как изменится военная этика? Что будет с миром после победы? На эти вопросы Брукс отвечает устами дипломатов, разведчиков и министров, с которыми, как понимаете, не поспоришь.

Однако роман Брукса – это не просто фантазия на политические темы. В предисловии вымышленный составитель предупреждает, что главное измерение здесь – человеческое. Мы видим катастрофу глазами солдата-новобранца, четырехлетней девочки, индийского беженца, китайского контрабандиста… Автору удается достичь небывалого эффекта сопереживания – эмоциональность порой зашкаливает, и невольно задумываешься: а что, если знаменитый упрек в адрес творцов хоррора справедлив? «В жизни и без того хватает горя – зачем же вы пишете о таких страшных вещах?»

Но Макс Брукс – не Клайв Баркер, который играючи выводил «Книги крови», размазывая кишки своих героев по бумажным страницам. Ужасы, о которых пишет молодой американец, импортированы в «Мировую войну Z» прямиком из нашей реальности. Замените зомби на озлобленных людей или пандемию птичьего гриппа – и результат будет тот же: паника, насилие, голод, гибель миллионов. Эта книга – «Чума» Альбера Камю, только очищенная от стилистической шелухи и ненужных метафор. Никаких рюшек, одни факты, даже если это факты человеческой души.

Тех, кто любит в хорроре исключительно «мясо», роман тоже не разочарует: здесь Брукс вторит уже не Ромеро, а одному из его наследников, Заку Снайдеру, который ураганным «Рассветом мертвецов» камня на камне не оставил от классического «зомби-муви». Торсы, ползущие по земле, девочки с обглоданными лицами, мертвяки в многоэтажках, на пассажирских кораблях, под водой – у Брукса модельный ряд двуногих машин смерти представлен полностью.

Конечно, затронув национальный вопрос, Брукс ступил на зыбкую почву, и особенно это заметно на примере России. По сюжету нашей стране предстоит после войны очередная метаморфоза, которая многим читателям может показаться оскорбительной… но все-таки лучше не торопиться с выводами: если автор и играет в политические шахматы, то контраст между черными и белыми фигурами у него сглажен до минимума. Однозначны в этой вселенной только зомби, а новая версия "американской мечты" не так проста, как кажется.

«Мировая война Z» – умный, актуальный роман, блестяще задуманный и исполненный. Многие главы, взятые в отдельности, украсили бы самые представительные антологии хоррора; вместе они составляют цельный монолит из идей, эмоций и литературного мастерства.

Одна из лучших книг года.

Если бы я не знал имени автора, вердикт был бы прост: ученическая поделка, написанная озабоченным (на нехороший лад) подростком и особого смысла не имеющая. Но поскольку авторство "Истории Геккеля" для меня не тайна, придется сделать поправку: слово "подросток" заменить на "мужик", а эпитет "ученическая" на "вторичная". Только и всего.

Какой эрос? Какой танатос? Язык мертвеца в женском половом органе - это борьба двух стихий? И не в омерзении здесь дело. Честно признаюсь: я заядлый эротоман. Тема некрофилии (и вообще секс в контексте смерти) не вызывает у меня отторжения, если она хорошо прописана, если мотивирована сюжетом, если несет какую-то символическую нагрузку. Примеры: "Сияние" Кинга (женщина в ванной), "Избави нас от зла" Тома Холланда (о, эротики там много), "Американские боги" (великолепный эпизод, где одна из богинь поглощает мужчину), рассказы Эверса, "Ее последняя воля" того же Баркера. Но "Истории Геккеля" делать в этом ряду нечего. Это не более чем байка о шлюшке, которая испытывает сексуальное влечение к мертвецам... и успешно его реализует, встретив с их стороны единодушное одобрение и поддержку. А откуда в ней это влечение? Что можно извлечь из этого рассказа, кроме безумного - извиняюсь - траха? Мне не удалось ничего.

Баркер в своем стиле: не давая себе труда прорабатывать психологию героев, высасывает из пальца ситуацию - и вуаля, восторгайтесь! Смешно.

Ставить "Геккелю" хорошую оценку причин не вижу. Даже чисто в техническом плане рассказ малоудачен: к сожалению, талантливым стилистом Баркера не назовешь - слишком очевидно сквозь псевдонемецкий псевдоромантизм просвечивает его собственная (не лишенная изъянов) творческая манера. Язык простоват (сужу по оригиналу).

Обидно. "Будущее хоррора", похоже, не состоялось...

В комнату входит священник. Выглядит он точно так, как и должен выглядеть экзорцист: суров, сосредоточен и до зубов вооружен облатками, четками, пузырьками со святой водой и благоволением Господним. Из-под мохнатых седых бровей зорко смотрят серые глаза.

А посмотреть есть на что. На кровати сидит уродливое создание, которое неделю назад было обычным ребенком — девочкой лет десяти. Губки бантиком, косички, скобки на зубах. Теперь волосы ее растрепаны, постель измазана испражнениями, а на лице застыла хитрая лисья ухмылка. Так и положено выглядеть жертве бесов. Таковы правила.

Враги узнают друг друга. Ухмылка становится шире… морщинистая рука крепче сжимает распятие…

Все мы знаем, что произойдет дальше. Это очень старая игра.

Увы, играют в нее не во всех мирах.

В мире Дэла Пирса людям отказано в роли шахматистов. По доске переставляют их самих — если доска и правила существуют. Но об этом лучше не задумываться.

В жизнь человечества они вошли в сороковых годах ядерного века. Средневековые сказки об одержимых в один миг стали явью. Подоспевшие ученые выудили из обсосанных до костей пальцев ворох имен: мнемонические образы, прецедентные личности, вариации синдрома одержимости, социально-сконструированные альтернативные личности.

Прижилось, однако, простое словечко «демон».

Никаких явных целей они не преследуют — не более, чем камень в свободном падении. Прыгая из тела в тело, каждый с упорством механизма выполняет одну и ту же нехитрую программу. Их нельзя увидеть и потрогать, так что забудем про копыта, рога и крылья. Новой эпохе — новую демонологию.

Вот Джонни Дымовая Труба. Он предпочитает комбинезоны, голубые рубашки и кепки с длинным козырьком. И крепкий табачок, само собой. Джонни знает толк в локомотивах и железнодорожных байках. Будьте спокойны: он доставит ваших пассажиров из пункта А в пункт Б даже быстрей, чем им (и вам) хочется. Если только поезд не слетит с рельсов… но этого Джонни не обещает.

Вот Правдолюб. Его можно узнать по черному плащу и шляпе. Впрочем, сойдет любое тело, при котором имеется пистолет, а лучше — два. Охранник в зале суда? Почему бы и нет. У нас никогда не было столь весомых причин говорить правду и ничего, кроме правды. Апелляций и взяток демон не принимает, а приговор его всегда одинаков.

Вот Капитан — парень с щитом в руках и звездно-полосатым сердцем бойца. На десять минут он сделает из вас непобедимого героя. И не беда, что противник будет делать из вас решето. Капитан уйдет лишь тогда, когда разорвет врагов свободы в клочья. А ваш доблестный труп, быть может, покажут по телевизору.

А вот Ангелочек. Белокурая девчушка в ночной рубашке, дарующая смерть безнадежно больным. Говорят, ее поцелуй избавляет от страданий. И все же нет такой медсестры, которая обрадуется, увидев ее в больничном коридоре.

Поначалу приходилось нелегко, но с годами люди привыкли — как привыкли к терроризму. В ресторанах и кафе оставляет специальные столики для прожорливых Толстяков. В аэропортах Художники выкладывают на мраморе картины из попкорна, сахара и цветного стекла — не слишком часто тасуя сюжеты. Демонам посвящают научные конференции. У них появляются фан-клубы. Их проклинают христиане. Дуайта Эйзенхауэра убивает демон-камикадзе, и Ричард Никсон приходит к власти на тринадцать лет раньше срока. Верный роли политического пугала, господин президент устраивает охоту на демонов… и японцев. И кончает, как водится, плохо.

Однако жизнь идет своим чередом. Пылают БТРы в горячих точках, расцветают культы, дорожает бензин. В конце концов, двадцать тысяч случаев одержимости за семьдесят лет — не столь уж много для такой страны, как Америка. Индии с ее асурами достается не в пример больше.

Но Дэла Пирса статистика волнует меньше всего. Тварь, что скребется ночь за ночью в его черепе, не дает мыслям сбиться на праздный лад.

Для него «демоны прошлого» — не броская метафора, а жесткая реальность. В нашем мозге поселился замечательный сосед… и остался на всю жизнь. О, Хеллион — тот еще сорванец, перед заточением он успел славно повеселиться! Неспроста же миссис Пирс разорилась на стеклянный глаз — ну какое озорство без рогатки? А стреляют одержимые детки куда как лучше обыкновенных. И смыслят кое-что в поджогах, разбитых окнах и прочих проказах.

Тем летом в бюджете Пирсов появилась новая статья — «экзорцизм». И седовласый пастор обратил захватчика в бегство. Так думали все.

«Изгоняющего дьявола» смотрели все.

А потом был ясный летний день, когда подросший Дэл разбил голову о бортик бассейна. И черный колодец без дна, едва не утянувший его в бесконечность. И шумы в черепной коробке, сводившие с ума. И долгие свидания с психиатром.

И все закончилось, чтобы годы спустя начаться вновь. Неважно, четырнадцать тебе лет или двадцать пять. У демонов, в отличие от людей, сроков годности не бывает. Им не надоест тебя мучить, пока ты жив.

Теперь выбор прост. Излечиться, очиститься, спастись. Или воспользоваться отцовским кольтом, всегда готовым лечь в руку. Иногда дом сносят вместе с жильцами.

Так Дэл попадает на международную конференцию по одержимости — карнавал масок, под которыми прячется старое доброе невежество. Надежда улыбнулась одному лишь доктору Раму — неврологу, задумавшему выскоблить демонов из человеческого мозга при помощи скальпеля. Как ни печально, кто-то выскабливает его самого из мира живых, и одиссея Дэла Пирса продолжается.

В поисках избавления он встретит героев, чудищ и злодеев. На шкале, отделяющей человека от демона, нет ни одной незанятой отметки. Иные только и ждут, чтобы в их душах прописались чужаки. Другие бегут от них всю жизнь. Третьи вступают в войну с одержимостью, не жалея сил и разума — особенно разума. «Вот так всегда, — гласят хроники Пирса. — Сегодня ты задрипанный менеджер, завтра — пророк с доступом к вечной истине». Возьмите десяток сумасшедших, подкиньте им фантастическую книжку о телепатах (чем Ван Вогт с его слэнами хуже Хаббарда с его «тетанами»?), дайте денег — и теория заговора готова. Жаль, демоны книжек не читают. И к глупцам безразличны так же, как и к остальной части людского стада.

Ближе всех к разгадке подобрались юнгианцы. В первобытном море коллективного бессознательного плещутся твари, которых боялся даже Юнг. Кто же ты, бесовское отродье, как не древний архетип, высунувший уродливую башку из воды? Не мы ли тебя вытянули из черной бездны между мирами? Что делаешь ты, двухмерная тень, в трехмерной вселенной сознания?

«Кто ты?» — спрашивал на экране священник.

«Я никто. Нас много», — шипело существо на кровати.

Ответ всегда один и тот же, кто бы ни таился в твоей душе — дьявол или гость из мира грез.

Но и эта правда — предпоследняя.

Рано или поздно Дэл столкнется в своих странствиях с удивительным созданием — демоном, который притворяется человеком, который выдает себя за демона. Будь тот человек жив, он усмехнулся бы иронии собственного бытия. Но Филипа Дика, счастливого безумца, больше нет — осталось лишь его тело. И остался бессмертный ВАЛИС, воплощение чистой мысли, ставший для всех Филипом Диком. «Всевышнее вторжение» закончилось аннексией. Человек растворился в божестве, как в кислоте. Не о том ли он мечтал?

Только соприкоснувшись с ВАЛИСом, Дэл сделает финальный шаг к главной тайне своей жизни. Тайне, которая сметет перегородки между ним и тварью, запертой у него в мозгу. Тайне, которая раскроет его место на шкале. Тайне, которая звучит очень просто:

Никаких демонов не существует.

По крайней мере, так утверждают те из них, что стали людьми.

Кинг не единожды пытался сыграть на лавкрафтовском поле, и всякий раз результаты были как минимум удовлетворительными (а то и блестящими, если вспомнить «Крауч-Энд»). В «N.» наш способный ученик пошел дальше и бросил вызов фигуре не такой известной, как Лавкрафт, но несравненно более сложной — Артуру Мейчену (ему и посвящена коллекция «Сразу после заката»). В те дни, когда вопрос о серьезности жанра даже не поднимался, этот человек писал шедевры ужасов, не желающие тускнеть и в наши дни. Увы, дотянуться до «Великого бога Пана» у Кинга не вышло даже на цыпочках: как ни странно, с ним сыграла злую шутку привычка к лавкрафтовской системе координат. Отшельник из Провиденса, переняв лучшее у Мейчена и других грандов черной фантастики, создал собственную школу, в которой сплелись в единую ДНК-спираль две ветви литературы о пугающем — психологическая и приключенческая; в потомстве Лавкрафта чистых экземпляров уже почти не встречалось. Вот почему Кингу так сложно уловить ритм мейченовской прозы: ему недостаточно показать тени монстра — по правилам игры тот должен показаться целиком, пускай хрупкий флер необъяснимости будет развеян. Во всех прочих отношениях «N.» строго каноничен — начиная с классической (дневниковой) формы и заканчивая предсказуемым финалом. Не стоит, впрочем, забывать, что в руках новичка или даже профессионала менее высокого уровня традиционный сюжет мог рассыпаться набором штампов. В случае Кинга этого не произошло, и его неспокойный гимн обсессивно-компульсивным расстройствам (а также тварям из внешних сфер) заставит недовольно сдвинуть брови лишь того, кто давно и безнадежно отравлен кристальным ужасом Артура Мейчена.

Все в романе Галиной двойственно и странно – даже обложка. Блеклый пейзаж, о котором не хочется думать, гротескная пара в центре (срисованная, по меткому замечанию А. Подольского, с Ольги Кабо и Льва Дурова) и совсем уж неуместная связка лука вместо серпа и молота. Но все же есть в этом нелепом коллаже какая-то беспокойная, пыльно-серая тоска, которая и связывает «Малую Глушу» воедино. Без нее роман распадается на две части, стилистически и сюжетно едва ли не противоположные друг другу.

Суть первой («СЭС-2») довольно точно – если убрать предложение о сказке – изложена в аннотации. Упущены лишь три важных пункта: бытовуха (во времена застоя слова «быт» и «жизнь» были синонимами), охотники за нечистью (да какие уж там охотники – бюрократы-контролеры) и… Вендиго – дух вечного голода, прославленный самим Элджерноном Блэквудом. Галиной – переводившей Кинга, Баркера и Страуба, создавшей жуткую повесть «Дагор», которой гордился бы сам Лавкрафт, прямым текстом ссылающейся все на того же Блэквуда (в сноске!) – ничего бы не стоило сделать из «СЭС-2» образцовый хоррор в советских декорациях. Но Мария Семеновна выбрала другой путь – приглушила атмосферу сверхъестественного приторным стилем типового советского романа, из фантастической истории с букетом переносных смыслов сделала почти прямолинейную сатиру, маскирующуюся под фантастику. Каждый писатель вправе выбирать, куда и как ему вести повествование – но ведь и читатель выбирает, каким дорогам следовать. «СЭС-2» кажется унылой осенней акварелью, зачем-то набросанной сюрреалистом, мастером ярких красок и сильных образов.

Тем диковинней контраст первой части со второй, которая и дала название всему роману. По ту сторону магических слов «Часть вторая» начинается уже по-настоящему серьезная и трагичная повесть о человеке и всём, что ему не чуждо. В тех же советских декорациях, но прорисованных уже без скрытого ехидства (впрочем, и фон действия смещается с портового города в край деревень и лесов, где поверхностного всегда меньше), величественно разворачивается древний сюжет, который греки связали с именами Орфея и Эвридики – путешествие в страну мертвых. Из стиля уходит всякая игривость, с каждой страницей все ощутимей сгущается мрак. Во многом история, поведанная Галиной, вторит и сумрачной вселенной «Silent Hill 2», и потрясающей красоты фильму «Куда приводят мечты» (вместе с его литературным источником, романом Ричарда Матесона), вот только исход у нее совсем иной…

Для шедевра «Малой Глуше» недостает какой-то неуловимой (простите за каламбур) малости – лишней толики абсурда, капельки неподдельного ужаса; возможно, не хватило объема. Но как бы то ни было, в российской литературе ничего подобного еще не было – и повесть Галиной можно смело рекомендовать всем поклонникам темного жанра, ценящим в книгах блестящий (как черный мрамор) стиль, мрачную атмосферу и мощный философский подтекст. А переклички с мотивами и событиями «СЭС-2» помогут тайнам второй части раскрыться во всей их мудрости и красоте.

Совершенно не понимаю людей, которые пытаются под рассказы Шекли подвести логическое основание. Ребятки! Шекли пользуется космическо-полетной тематикой исключительно как маской, позволяющей серьезным размышлениям придать вид захватывающей и поучительной истории. И я уверен на миллион процентов - плевать ему было, как попало в тот ящичек то, что туда попало. Главное, что оно там было и оттуда вылезло. Главное - это эффект, который производит рассказ на читателя.

В моем случае эффект был такой: я дочитал, отложил книгу, встал. Сел. Снова встал, походил, снова сел, потому что шарики, зашедшие за ролики, никак не хотели возвращаться на место. Есть у меня такое чувство, что из классиков НФ (к которым Шекли относится с оговоркой, о которой я уже сказал) Шекли больше прочих заигрывал с жанром ужасов. Несмотря на видимую абсурдность, ирреальность этого "абсолютного оружия" (хотя абсурдным оно кажется только тогда, опять-таки, когда пытаешься его осмыслить и привести к логике), в него ВЕРИШЬ, да так, что... см. чуть выше про эффект.

P.S. Совершенно не понимаю и тех, кто в отзывах позволяет себе спойлерить.

Уж и не помню, кто написал про Стивена Кинга, что Подросток в его творчестве - это тот же Подросток Рэя Брэдбери, только научившийся... гм, удовлетворять себя.

Так и фэйри Нила Геймана - это фэйри Толкина и Дансейни, отведавший плодов сексуальной революции и вспомнивший о забытых классиками системах пищеварения и выделения. Да и вправду - великое это упущение, что в главах ВК, посвященных Лотлориэну, не описано устройство королевских сортиров...

"Звездная пыль" - постмодернистский набег в традиционно английский жанр. Волшебные сказки пишутся сердцем, Гейман же на сей раз предпочел головной подход... вот только в некоторых головах имеют обыкновение селиться мокрицы и прочий скользкий народец. В результате сказка получается с изъяном... читать интересно, верить не хочется.

Фильм еще большая пустышка...

[А может, текст не работает без иллюстраций Весса?]

Если б меня попросили описать эту книгу одним словом, я ответил бы вежливым отказом. Если бы просьба повторилась, я изменился бы в лице и указал просителю на дверь. Если бы тот не отступился и в третий раз, я выдавил бы из себя слово «лукавство» и выставил бы наглеца вон, а потом пошел бы в ванную и застрелился.

Ну вот и я начал лукавить. Оказывается, это заразно.

Врочеку удается сочетать несочетаемое – иронию с пафосом, постмодерн со жгучей искренностью, Ктулху с советскими подводниками, мишек в сосновом лесу с перерезанными венами. И никак не поймешь, с верной ли стороны ты смотришь на очередную монету, вышедшую из-под его рук – может, глядеть-то надо не на аверс и не на реверс, а на самое что ни на есть ребро, где мастер и оставил свое неуловимое клеймо.

Порой лукавство переходит в коварство – как и требуют законы жанра, в котором самозародился некто по имени Шимун Врочек. Читатель будет долго вертеть в руках некоторые рассказы, тыкать в них отверткой, стучать по ним молотком, бить об угол стола – пока кудесник-интернет не подскажет ему, что батарейки и прочая начинка будут в следующей серии, а до тех пор придется довольствоваться изящным корпусом – гладким, блестящим, не хуже всяких там импортных гейманов. Иначе говоря, автор вручает нам главы из недописанных романов (ладно бы еще сцены из несуществующих фильмов - чем не жанр), обрывки незаконченных повестей, берет расписку в получении – и с довольным хохотом убегает. Таковы «Комсомольская сказка», «Животные» и «Мы – стена» – лакомые кусочки от невиданных тортов, которых мы можем и не дождаться.

Бывает, Врочека сносит на хмурые просторы традиционной фантастики, где некуда сесть и нечего съесть. Такие тексты дельно смотрятся в уютненьких рамках сетевых конкурсов, но на бумаге быстро превращаются в гербарий. А гербарий – это, знаете ли, мертвая натура. Чтобы писать про банкиров-людоедов («Ипотека»), не обязательно быть Врочеком. Чтобы писать про сумасшедших вивисекторов («Мокрые»), достаточно быть Колоданом.

А вот там, где нет ни хитромудрия, ни засушенных травок, начинаются чудеса. Книжные страницы расползаются, уплывают куда-то влево и вверх – и жертву затягивает в сумасшедшую вселенную, над которой властвует безумный (или просто УМНЫЙ) демиург. В этом мире возможно всё, потому что слеплен он не из мыслей и логики, а из эмоций – самого текучего и самого надежного материала в литературе. В их тепле даже безжизненная химера вымахивает в красивого, рослого зверя – и не поверишь, из какого барахла ее состряпали. Что уж говорить о привычной реальности: углы заостряются, резкость подскакивает до предела, цвета ударяют по глазам. Действительность, пропущенная через соковыжималку; осторожно, концентрация психоактивных веществ может превышать рекомендованные Минздравом нормы.

Вот боевой робот, работающий на парУ и авторской фантазии. Прежде он вгонял в ужас и янки, и конфедератов – а теперь стережет груду золота, аки дракон под горою. Но нужно ему совсем иное – то, чего не нашлось бы даже у волшебника страны Оз… А вот люди-куклы. Откуда они здесь, не из книжек ли Гофмана? И как отличить человека от мешка, набитого магической трухой? Ответ у Врочека есть – а как с ним быть дальше, дело хозяйское. Вот ностальгический дизельпанк: механические гибриды с человеческими чувствами, разбитые сердца (даром что из железа) – и порох в пороховницах, что не сыреет ни на каких морях. Вот угрюмый феодал, затеявший игру с собственной смертью. А вот моряк, который обязательно вернется домой. И небритый тип из Калифорнии, стиснувший рукоятку револьвера…

Хоровод лиц, личин, обличий – выбирай любое. Можно обратиться в Грэма Грина и взглянуть в глаза геноциду. Притвориться Эдгаром По – и да свершится месть! Вернуться в прошлое Голливуда, беспощадное к погасшим звездам. Поиграть в попаданцев – и переписать правила набело. Будет страшно, будет горько и радостно – только скучно не будет. Каждая фраза – как крючок, на который нас подцепляют, чтобы утянуть в веселую и жуткую бездну. И срываться совершенно не хочется...

БАХ! Врочек обрушивает на нас каскады слов, сплавленных в колдовское целое.

БАХ! Припечатывает чеканной стилистикой.

БАХ! Ослепляет разноцветьем сюжетов.

И мы убиты. Но непременно восстанем из могилы и явимся к автору, чтобы покарать за гордыню и лукавство. И приговор наш будет суров: писать, писать, писать. Не все еще песни спеты, не все патроны растрачены, не каждая пуля - в цель. Ктулху шевелится во льдах, лихой люд рыщет по лесам...

А значит, повоюем. Танцуйте с нами.

Осенью 2009 года в западном хоррор-сообществе разгорелся скандал. По чьему-то скорбному недосмотру в сборнике интервью с мастерами жанра ужасов, подготовленном Британским обществом фэнтези для одного из конвентов, шестнадцать из шестнадцати опрошенных авторов оказались мужчинами. Не прошло и двух дней, как на провинившегося редактора посыпались, словно фрикадельки из недавнего мультфильма, обвинения в сексизме. В ход пошли даже знамена с ликами блаженных Мэри Шелли и Анны Радклифф. Стоит ли говорить, за кем осталась победа?

Стивен Джонс, в отличие от иных своих коллег, твердо усвоил уроки политкорректности: его антологии, тщательно подогнанные под принцип разнообразия, ни одному комитету бдительности не по зубам. На случай, если стандартных мер все-таки окажется недостаточно, в активе ветерана британских ужасов в 2001 году появилась антология «Рассказы о вампирах, написанные женщинами». На российский рынок она проникла под видом внучатой племянницы великого романа Шодерло де Лакло, самым сексистским образом избавившись от исходного названия.

Нелегко в это поверить, глядя на бескрайние лотки с книгами Стефани Майер, но сейчас вампирский жанр переживает мучительный кризис. Существа, некогда наводившие на читателя трепет, стремительно лишаются характерных признаков, только благодаря которым и можно отличить вампира от абстрактного сверхчеловека. Паразитировать на устарелой атрибутике (гроб, чеснок, плащ с подбоем) давно уже не продуктивно, отказываться от нее — чревато расплывчатым смыслом и недоумением читателя. Большая часть рассказов, представленных в «Опасных связях», так или иначе распределяется между этими полюсами. Печально, но жертвой в противостоянии двух начал чаще всего оказывается элемент хоррора: в погоне за новизной о страхе забывают, а в более традиционных этюдах его не набирается и на самопародию.

Впрочем, портить себе кровь жанровым пуризмом — дурной тон. Чтобы оценить всю прелесть «вампиров по-женски», нужно лишь отринуть некоторые предрассудки — и кровавый кристалл заиграет всеми красками. Вампиризм здесь предстает как зеркало Великой французской революции (Джема Файлс) и метафора зыбкой вседозволенности (Фреда Уоррингтон), оттеняет звериную сущность человеческой природы (Сторм Константайн) и лицемерную жестокость цивилизации (притча Элизабет Мэсси «Навсегда, аминь» — одна из главных удач сборника), возвышает личность (Лиза Татл) и разрушает ее (Нэнси Килпатрик). В глазах Пэт Кэдиган клыки упыря сливаются со шприцом наркомана, а Гвинет Джонс видит в детях ночи символ легкомысленной красоты. Нэнси Коллинз с присущей ей жесткостью и мрачноватым юмором анатомирует одержимость байроническими кровопивцами как культурный феномен (название «Вампир-повелитель для цыпочек-готов» довольно красноречиво). Маститая Танит Ли умудрилась обвенчать в одном певучем рассказе Венецию, Венеру и вампиров, а Элизабет Хэнд в «Князе цветов» живописует маленького, но прожорливого любителя алой жидкости, у которого есть неплохие шансы прописаться в ваших кошмарах. Наконец, самые сильные рассказы антологии повествуют о вампиризме психологическом, если не бытовом: под взглядом Мелани Тем, Мэри Э. Уилкинс-Фримен и Роберты Лэннес известный каждой деревенской гадалке мотив расползается в три несхожих истории с философским подтекстом.

Как водится в подворье шутника Стивена Джонса, не обошлось и без курьезов. Чтобы заподозрить вампира в «Разлучнице» Поппи Брайт, требуется недюжинная сила воображения, ибо означенная дама высасывает из людей не кровь, а… нестандартную сексуальную ориентацию (в городе, где та стала стандартом). В рассказах Кристы Фауст, Ивонн Наварро и Гэлы Блау правит бал незамысловатое порно, а вполне себе «сумеречная» повесть Энн Райс, коронованной королевы мистики, звучит оглушительным пшиком.

Но как бы ни разнились результаты, одно можно сказать с уверенностью: женская половина дома ужасов хорошо представляет, чего хочет, и не нуждается в том, чтобы кто-то тянул ее за юбку на пьедестал. В конце концов, клыки в шее — это не верх политкорректности.

Благодаря киношедевру Хичкока история о Нормане Бейтсе, его гостеприимном мотеле и грозной матушке известна всем или почти всем; «сцена в душе» цитировалась в популярной культуре сотни раз. И лишь немногие знают, что автор литературной основы, ученик Лавкрафта и учитель Кинга, покойный ныне Роберт Блох, создал целых два продолжения самой знаменитой своей книги.

В наше время, когда начинающие авторы дебютируют не рассказами и не романами даже, а «эпическими полотнами» и циклами, трилогия воспринимается как небольшая трехактная пьеска (завязка, развитие, развязка), а то и миниатюра. Парадоксально, но в эпоху литературных гигантов, на которую пришелся творческий путь Блоха, масштабы были поскромнее: первый и третий романы о Нормане Бейтсе разделяет тридцать один год. Однако уникальной эту сагу делает не время, а обстоятельства ее создания. Никогда еще кино и литература не переплетались так тесно.

«Психоз» образца 1959 года и его экранизация подарили миру принципиально новый персонаж – убийцу, который не только наводит ужас, но и… притягивает. Сейчас, в начале XXI века, культ кинопсихопатов никого не удивляет – достаточно вспомнить, какой фурор произвел улыбчивый садист Джокер, блестяще воплощенный на экране Хитом Леджером в 2008 году. Но тогда, в конце пятидесятых, Блох и Хичкок сильно рисковали – и тот, и другой творили авторское искусство, а не дешевую порнографию с насилием вместо секса (или вместе с ним). Тем не менее, их ставка выиграла – и Блоху, прозванного журналистами «Психопатом», первому пришлось об этом пожалеть. Трагедия Нормана Бейтса превратилась в триумф, и по склону американского кино понесся снежный ком, который с каждым годом приобретал все более насыщенный багровый оттенок…

Бейтс, подобно чудовищу Франкенштейна, ускользнул от своего создателя, чтобы сеять хаос и зло. Стремление Блоха если не приручить, то понять загадочную душу маньяка и тех, кто ему поклоняется, воплотилось в романе «Психоз 2» (1982). Верный принципам хорошего рассказчика, писатель ввел в сиквел детективную интригу, добавил саспенса, прикончил несколько персонажей – но все это не более чем уловка, маскирующая ехидную сатиру на Голливуд и его обитателей. Бейтс сбегает из психиатрической лечебницы и тут же узнает, что о нем снимают фильм; доктор Клейборн, ставящий себе в вину злодеяния пациента, отправляется в Лос-Анджелес, чтобы предупредить горе-киношников… Увы, психопатов хватает и там, и заканчивается роман неутешительным: «Норман Бейтс никогда не умрет». Что бы ни случилось с ним самим… Продолжению не хватает простоты и увлекательности оригинала, но автор и не ставил себе таких задач. «Психоз 2» – это беллетризованный крик души: «Голливуд, одумайся!»

Прошло восемь лет. Голливуд не только не одумался, но исторг из недр шокирующие истории вроде «Попутчика» с Рутгером Хауэром и «Кошмара на улице Вязов» (очень разные по качеству и посылу, но близкие по способу подачи материала). Махнув рукой на алчную фабрику грез, Блох в последний раз обратился к истории о Бейтсе и создал «Дом психопата». В провинциальном Фейрвейле, которому преступления Нормана принесли недобрую славу, находятся люди, желающие из этой славы сделать туристский аттракцион. Заново отстроены мотель Бейтсов и домик позади него, изготовлены восковые куклы психопата, его жертвы и его матери… и начинаются новые убийства. Через сюжет, полный загадок и сложных психологических портретов, Блох подводит читателя к печальному итогу: безумен не столько Бейтс, сколько мир, где на крови делают деньги – и ради денег проливают кровь.

Увы, монстр вновь оказался сильнее своего создателя. Проследить за поражением Роберта Блоха и творческой победой Альфреда Хичкока позволяют материалы, включенные в превосходное русское издание от Азбуки-классики (2009) – интервью с обоими творцами, вдумчивая статья С. А. Антонова, исчерпывающие комментарии.

Наверное, из всех рассказов антологии этот напугал меня больше всех. Автор очень талантливо сыграл на одном из главных страхов современности: потерять себя. В новейшее время человеку внушили, что главное - это его индивидуальность. С другой стороны, в капиталистическом обществе пресловутая "работа в команде" - это удел 90% населения. А команда, коллектив стремятся отобрать у индивида любимую игрушку, то есть личность, и вернуть его в лоно архаической формы существования - племенной. И в последние годы корпоративизм набирает обороты (хотя текущий кризис может сильно его подточить).

Так к сонму противоречий современного общества добавилось еще одно, принципиальное.

Герой рассказа, европеец по рождению, твердо усвоил трудовые обычаи японцев (которые, как известно, тоже целое ставят выше единичного), однако то, что ожидает его на родине, не выдержать даже восточной закалке. Корпоративность, сращенная с идеологией, сметает все и вся на своем пути.

"Глипотех" - это одновременно и воспоминание о "1984" Оруэлла (только тоталитаризм здесь носит частный характер), и пародия на секты вроде тех же саентологов, и... выражаясь на манер советских литературоведов, "грозное предупреждение человечеству". Очень своевременное, надо сказать.

Великолепный образец хоррора без вампиров, маньяков и лавкрафтовских монстров.

P.S. Сэмюэлс великолепно работает с языком: речь его героя - сплошное удовольствие для органа, отвечающего у читателя за юмор. Интересно, удалось ли переводчику достойно воспроизвести ее на русском?

Всякая легенда – как дворянский особняк. Потомки так или иначе будут в нем жить, но одни надумают изменить планировку и разломают в итоге все стены, другие раскрасят фасад в кричащие цвета, но вот третьи… третьи полюбят дом таким, какой он есть, и побывают во всех его уголках – даже тех, куда не осмеливался заходить сам строитель. Теодор Рошак принадлежит именно к третьей, благородной породе.

Чтобы оценить этот роман по достоинству, знание первоисточника обязательно, однако Рошак не увлекается литературными играми. «Франкенштейн» Мэри Шелли дает лишь начальный толчок, дальше автор двигается уже самостоятельно. Баланс между заимствованными и собственными мотивами выдержан безупречно: читатель уже готов поверить, что Шелли и сама могла бы написать «Воспоминания», будь нравы в ту эпоху посвободней, а сама она посмелей. В XIX веке Элизабет Франкенштейн не имела права голоса, теперь же она заговорила – и поверьте, у нее найдется, что сказать.

Со слов Виктора Франкенштейна мы знаем Элизабет как не особенно умную, но любящую и нежную женщину, которая молилась на него с самого детства и в итоге безвинно пострадала за его грехи. Рошак, крайне бережно обращаясь с оригиналом, вовсе не пытается доказать, что все это ложь. Нет, это правда… но раскрытая лишь частично, искаженная мужским сознанием.

Фигуры барона Франкенштейна и самого Виктора вполне узнаваемы. Первый – восторженный поклонник Просвещения; второй – гений, ставящий мертвую материю выше морали и чувств. Роль Каролины Франкенштейн, его матери, переосмыслена полностью: у Рошака это одна из первых феминисток (моделью послужила Мэри Уолстонкрафт, мать Мэри Шелли), которая разговаривает с мужчинами на равных, но добивается лишь снисходительного ярлыка «мужской ум». Это женщина, осознавшая свое право получать удовольствие от секса и выражать себя в искусстве. Баронесса ищет тайну жизни не в рациональных выкладках Ньютона, а в алхимии и древних культах плодородия, в магической сущности своего пола. Она мечтает примирить мужское и женское начала и через это изменить мир. Но все ее усилия идут прахом: «химической свадьбе» (мистический союз) между Виктором и Элизабет так и не суждено состояться, потому что слишком в мальчике укоренилась любовь к абстрактному в ущерб земному.

Сама Элизабет всю жизнь пребывает меж двух огней: рождена она как существо духовное, но из любви к Виктору вынуждена почитать и разум. Ей предстоит узнать, что женская доля – блюсти ту форму нравственности, какая угодна мужчине. И парадоксальным образом женщина у Рошака сближается с чудовищем, созданным Франкенштейном – то же унижение, то же одиночество, то же подчинение чужой воле. И гибель Элизабет (никаких спойлеров: об этом пишет и Шелли) приобретает символический смысл: это сдалась под натиском бездушной науки сама природа.

Рошак расширяет исторический и культурный фон первоисточника (так, в романе фигурирует Франц Месмер, изобретатель гипноза), который у Шелли набросан довольно схематично. В итоге современные идеи гармонично вживлены в ткань прошлого – здесь можно найти даже завуалированные отсылки на большой адронный коллайдер.

Изящный, полный тонкого эротизма, идеально отлаженный роман Рошака имеет лишь самое опосредованное отношение к хоррору – прежде всего это попытка заглянуть в душу женщины, найти корни современной науки… и, конечно же, дань уважения великой Мэри Шелли.

P. S. Перевод В. Минушина считаю образцовым.

Клайв Баркер из тех писателей, которых не только в запой читают, но и боготворят. Клеймо гения пристало к нему так же крепко, как неистребимый ярлык «Король ужасов» к Стивену Кингу… и все-таки о доступности, универсальности Шекспира он может лишь мечтать. Его творчество – своего рода элитный клуб, на входе в который ведется жесткий фейс-контроль: «Зеленеешь от вида увечий, фекалий и спермы, дружок? Не любишь эзотерику? Тогда топай отсюда, это частная вечеринка». Однако так было не всегда. Когда-то за этими дверями подавали жгучий, кроваво-красный хоррор, и не существовало никаких границ – тех, что расчертил позже сам Баркер.

«Проклятая игра» – дебютный роман мастера, но вот что удивительно: недостатков, которыми изобилуют его поздние вещи, здесь практически нет. Если бы от этой точки талант Баркера и дальше шел только в гору, старик Кинг, как честный человек, давно ушел бы на пенсию. Композиция романа выверена, будто швейцарские часы; кровавых и эротических сцен ровно столько, чтобы пугать и соблазнять, не вызывая отвращения; персонажи двигаются сами, без ниточек и подсказок автора. И все же не это главное. Мало ли было в литературе красивых игрушек, начисто лишенных души?

По словам автора, «Проклятая игра» – это история о Фаусте, только без дьявола. Все вехи налицо: сделка с таинственным незнакомцем, долгие годы счастья, расплата за них… однако исход игры вершат не высшие силы, а сами люди. И в отличие от Сатаны, они умеют и любят нарушать правила.

Каждый из ключевых персонажей существует в собственном чистилище. Марти Штраус, потерявший из-за страсти к игре свободу и любовь, мечется между прошлым и настоящим, нигде не находя себе приюта. Человек, взявший его в телохранители – миллиардер Джозеф Уайтхед, – только кажется незыблемым столпом; в сердце старика кроется страх, от которого расползаются трещины по всей его финансовой империи. Дочь Уайтхеда, Кэрис, добровольно соглашается на героиновый паек, лишь бы сбросить с себя груз решений. И даже тот, кому волей случая дана власть наделять жизнью мертвые тела, даже мрачный Мамолиан – ему Уайтхед задолжал, ни много ни мало, себя – бессилен перед монолитом чужой воли. «Каждый человек – сам себе Мефистофель», – говорит его устами молодой Баркер, который отказывался видеть мир черно-белым уже в юности.

Хотя книга исполнена сложной философии, и с первого подхода впитает ее не всякий, в беллетризованный трактат она не превращается. Это именно роман, и более того – роман ужасов, способный по-настоящему напугать. Берет он даже не яркими образами (с этим у Баркера всегда было в порядке), а атмосферой безысходности. Там, где само Зло лишается опоры, законы логики перестают работать.

Что лукавить понапрасну: первый роман Баркера – тоже чтение далеко не для всех. И все же… пока мизерный тираж второго русского издания еще не распродан, попробуйте эту книгу на вкус. Быть может, вы из тех, кто пройдет фейс-контроль – чтобы никогда об этом не пожалеть.

Как говорят мудрые люди, фантастическая литература строится на допущениях - или, проще говоря на сюжетах типа "что, если..." Книги некоторых фантастов (Клайва Баркера, например) этими допущениями буквально кишат. Результаты плачевны: тесно, душно, голова болит... А иным достаточно сделать одно-единственное допущеньице - и готова хорошая книга.

Браун задается вопросом: "Что станется с современным человеком, если отнять у него право на одиночество?", и обыгрывает эту идею на разные лады - умело, остроумно, живо. Приватность - понятие, еще в 50-х годах XX века священное для всякого американца, а в последние десятилетия (по понятным причинам) и для большинства землян. И вот представьте, каково человеку, каждое действие которого (включая естественные отправления) совершается при свидетелях и немедленно становится достоянием общественности? Бррр.

"Марсиане" Брауна - это 130 страниц сплошного "бррр". То ли призыв быть попроще, то ли страшилка для особо впечатлительных, то ли безобидная юмореска... главное, идея Брауна работает - неслабо веселит, чуточку пугает и наводит на благие мысли. Совсем неплохо для романа, написанного шутки (и гонорара, вероятно) ради.

Из чего сделан автор?

Как ни крути, а любой достойный автор хоррора сделан из фобий. Классификация страхов фактически необъятна, но составить о ней хоть какое-то представление позволяют жанровые антологии, составлением которых уже много лет занимается Стивен Джонс. И все они достаточно представительны, чтобы можно было с уверенностью сказать: литература сверхъестественного ужаса эволюционирует и осваивает новые территории.

Кого-то это удивит, но главная тема современного хоррора – не вампиры, оборотни или зомби (эти персонажи давно уже мигрировали в фэнтези), а чисто социальные страхи, питает которые сама действительность. Это ксенофобия – и как ненависть к «чужому среди своих», и как боязнь самому оказаться в этой роли (великолепные рассказы Глена Хиршберга и Дэвида Хертера). Это ужас перед могуществом современных корпораций, которым ничего не стоит духовно кастрировать индивида и стереть его в порошок («Глипотех» Марка Сэмюэлса). Это недоверие к врачам, которые в наши дни все больше отдаляются от пациентов из-за взлета медицинских технологий (рассказ Терри Ламсли). Это страх, что границы узкого мирка, которые человек создал для себя, будут кем-то нарушены (безумная фантазия Кэрролл Эмшуиллер); страх потерять ребенка (рассказ-письмо Брайана Ходжа, лучший в сборнике) или саму свою личность («Это было» Дэвида Моррелла - вещица малооригинальная, но ладно скроенная). Маститый Рэмси Кэмпбелл, как и прежде, выуживает пугающие образы из глубин подсознания и дает им развернуться в будничной обстановке, а Джо Хилл, восходящая звезда жанра, задумывается: что будет, если игры с бесчеловечным перехлестнут с бумаги в реальную жизнь?

Поставив себе задачу, каждый автор так или иначе с ней справляется – психологизма и убедительности у их творений не отнимешь. Другие истории сборника, написанные в более традиционном стиле, на этом фоне смотрятся бледновато. Один автор фактически переигрывает «Психо» («Пинки»), другой пишет гротескную шутку в стиле Генри Каттнера («На окраине»), третий – мрачноватую страшилку («Чайки»). Символично, что самый слабый рассказ антологии – «Куда приходят ангелы» Адама Невилла – был создан в подражание М.Р. Джеймсу, одному из главных представителей старой традиции, видевшей источник ужаса где угодно, но не в душе человека. Клайв Баркер выступил с неожиданно кислой «Историей Геккеля», которая страдает не только от извечных недостатков его стиля (схематичность образов, привычка сталкивать читателя с ужасным лоб в лоб, обилие секса), но и от все того же подражательства. «Порча» Брайана Ламли, наоборот, удалась: отталкиваясь от «Морока над Инсмутом», писатель создал глубокую психологическую драму – и в очередной раз доказал, что репутацию одного из лучших продолжателей Г.Ф. Лавкрафта заработал не зря. Особняком стоят эстетские новеллы Холли Филлипс и Кейтлин Кирнан с их изысканным мистицизмом и богатством красок, достойным пера Оскара Уайльда.

Впрочем, изъяны отдельных рассказов получать удовольствие от чтения не мешают.  Откровенно проходных вещей в антологии Стивена Джонса нет – каждая по-своему интересна. Авторы умеют вкусно подать незначительную деталь и тонко обыграть нюансы психики; все они способны с головой затянуть читателя в описываемый мир, а творения лучших из них и в самом деле вызывают холодок по позвоночнику.

Да, настоящий автор хоррора сделан из фобий – и, если позволяет мастерство, щедро делится ими с читателями. И мы должны быть ему благодарны: в конце концов, предупрежден – значит вооружен.

Надеюсь, это не последняя антология «Лучших новых ужасов», изданная на русском языке.

Многие обвиняют Лавкрафта в эпигонстве: он, дескать, только и делал, что заимствовал мотивы у Лорда Дансейни (а также По и Мейчена). Обвинения имеют под собой основание, однако ГФЛ ну никак не желает укладываться в неравенство Lovecraft =< Dunsany, как его туда ни запихивай.

А ведь перед нами повесть завораживающей красоты, как бы подводящая итог всему творчеству Человека из Провиденса: будут здесь и кошки Ултара, и Рэндольф Картер, и Ньярлатхотеп, и Другие Боги... Но ценность ее не в этом. Пожалуй, даже у этого необыкновенного писателя немного найдется книг, которые словно надиктованы посланцами иных миров; в них так мало [человеческого, слишком] человеческого, банального, земного... И сияющий "Поиск" - лучшая из них. Пожалуй, от такого чтения легко и свихнуться, потому что возвращаться, подобно герою, в серый и жестокий мир повседневности не хочется совершенно...

Как бы клыкастые ни хорохорились, каких бы барышей ни собирали в прокате фильмы о бледных мальчиках и бедных девочках — а прежней репутации вампирскому племени не видать как своих ушей. Из жгучей специи фигура вампира превратилась в разменную монету литературы. Кажется, ни один другой типаж не выказал еще подобной живучести и универсальности. Кровососы лихо перескакивают из одного жанра в другой, не гнушаясь ни политикой, ни эротикой, ни ироническими детективами. Если так пойдет и дальше, то из конкретного образа вампир рискует превратиться в абстракт, болванку — нечто вроде части речи.

В этом смысле «Повелителей сумерек» можно воспринимать как своеобразную перепись вампирского населения, проживающего на русскоязычном пространстве. И результаты, как заведено в наших широтах, радуют многообразием национального состава.

Впрочем, в представлении многих авторов Россия и вампиры оказываются вещами несовместными. Сергей Чекмаев и Пауль Госсен, развивая нехитрый сюжет о целебных свойствах вампиризма, выбирают местом действия Центральную Европу, а героев импортируют из Америки. В бюджете Виктора Точинова не нашлось средств на пару билетов через Атлантику, так что события его повести, пародирующей «Секретные материалы», Рекса Стаута и самое себя, разворачиваются в штате Мэн. Дальше всех заходит Даниэль Клугер, забросивший своих подопечных в отдаленную звездную систему — и все ради того, чтобы продемонстрировать в финале сюжетный финт, обкатанный еще Уэллсом (увы, инопланетные кровососы «Войны миров» не читали, и поделом).

Другие географическим зигзагам предпочитают экскурсии в прошлое. У Натальи Резановой вампиры (в широком, впрочем, понимании) с комфортом устраиваются во Франции XVI века и разыгрывают на историческом фоне «Золушку». Двуединый Генри Лайон Олди сыплет стилистическими ватрушками в Неаполе («Остров, который всегда с тобой»), балансируя, как всегда, на грани между лиризмом и садизмом. Сергей Удалин в ироничной миниатюре «Большая разница» переносит читателя в Трансильванию XVIII века — откуда, как нам с неудовольствием предстоит понять, не так-то далеко до современной России. Лучше всего это понимает Сергей Жигарев, украсивший антологию вкуснейшей постмодернистской диковинкой «Отцы и овцы». В небольшом рассказе ладно уживаются цитаты из Тургенева, игривые аллюзии на «Дракулу», рассуждения о судьбе России и прекрасный литературный язык. А еще в нем с особой четкостью схвачен вектор, о котором пишет в статье «Вампиры, упыри, носферату» составитель антологии, Василий Владимирский: вампир как символ режима, носитель власти.

Елена Первушина в философско-городском фэнтези «Убежище. Ночь и день», незаурядном и чутко скомпонованном, прокидывает мостик в «здесь и сейчас». И вот удивительное дело — на местной почве вампирская поросль разрастается сочнее, конфликты делаются глубже, а сюжеты — увлекательней. В обоих рассказах Майка Гельприна (один создан в соавторстве с поэтом Александром Габриэлем) вампир предстает философской фигурой, в одном случае сродни ангелу, в другом — демону. И стоит ли говорить, что привлекает таких существ не кровь, а куда более тонкая и неуловимая субстанция — свойства человеческой души? Так и «Шлюха» Далии Трускиновской оказывается не похотливым суккубом а-ля Лорел Гамильтон, а созданием, способным давать любовь — не щадя ради нее ни себя, ни других…

«Мальчик-Вампир» все того же Точинова представляет собой прямолинейный, но донельзя действенный хоррор, с самого начала отсекающий слабонервных как аудиторию. В «Охоте» Марии Акимовой, «Объявлении» Кирилла Бенедиктова и «Дожде над Ельцом» Николая Калиниченко ставка сделана на психологию, которая с успехом вытягивает более или менее типичный сюжет (вряд ли вы узнаете из этих историй что-то новое о вампирах). У Юрия Гаврюченкова, примыкающего к этой троице, психология остается в проигрыше, а в байках Владимира Аренева и Ники Батхен, больше похожих на раздутые анекдоты, отсутствует как класс.

Итог переписи подводит Святослав Логинов, с фирменным лукавством подселяя упырей в текущую реальность и венчая миф с наукой — или тем, что иной доверчивый читатель готов за оную принять. И столь гармоничным кажется этот союз, что достаточно одного взгляда на прочитанные страницы, чтобы с уверенностью сказать: пускай в СССР не было ни секса, ни вампиров — первое уже наверстали, скоро преодолеем и второй рубеж. Антология Владимирского не лишена слабых мест, но малокровием не страдает определенно.

Полифоничный, незаурядный роман ужасов с элементами фэнтези, бросающий новый взгляд на старую тематику. Сомтоу удачно скрещивает две основные тенденции поджанра: психологический подход к образу вампира, популяризованный Энн Райс, и более традиционное восприятие не-мертвых как кровожадных, коварных, жестоких тварей. Автор профессиональный композитор и дирижер, и это чувствуется: книга сделана по образцу вагнерианской оперы, где каждому персонажу соответствует так называемый лейтмотив. У Сомтоу характерную мелодию заменяют кодовые слова, которые стоят перед каждой главкой вместо привычных номерков - "дитя тьмы", "огонь", "лабиринт", "искатель", "память: 1967 год". Такие из них, как "образ матери", подчеркивают вторую основу романа - психоанализ. Вместе с тем "Вампирский Узел" не превращается в удовольствие для избранных интеллектуалов, а превосходно читается и вне всех этих связей, как увлекательная книга для довольно широкой аудитории. Автор умело переплетает судьбы многочисленных персонажей, перемещает действие из одной точки планеты в другую (США, Тайланд, Англия, Франция), из эпохи в эпоху (средние века, фашистская оккупация Европы, современность, начало XX века). Тематически близкий "Вампир Лестат" Райс (там вампир тоже становится рок-певцом) проигрывает "Узлу" во всех отношениях. Замечательно, что у Сомтоу шокирующие сцены, которые позволяют однозначно отнести роман к пространству хоррора, сочетаются с глубокой проработкой героев и интересным идейным наполнением. Это чувствуется и в концовке, совершенно нетипичной для вампирских хроник и заставляющей скорее вспомнить о фантазиях Густава Майринка.

Высшая рекомендация. В список 40 лучших книг в жанре ужасов "Вампирский Узел" вошел по праву, и поэтому вдвойне отрадно, что на русский язык его переложила Татьяна Покидаева - одна из лучших, на мой взгляд, современных переводчиц, работающих на поле фантастики.

Если вы считаете себя поклонником (а то и реинкарнацией, как я) Лавкрафта и при этом прошли мимо этой антологии - стыд вам и позор.

Хотя "козёл" у нас считается словом обидным, отшельника из Провиденса можно без всякого стеснения назвать "Козлом с Тысячью Младых" - ибо потомство его бесчисленно. Действительно, современная фантастика (прежде всего хоррор и фэнтези) буквально звенит присутствием ГФЛ. Нил Гейман, Стивен Кинг, Роберт Блох, Чайна Мьевиль, Брайан Ламли, Клайв Баркер, Энн Райс, Джефф Вандермеер, Тим Пауэрс, Рэмси Кэмпбелл, Фриц Лейбер, Джордж Мартин - трудно назвать крупного писателя, который избежал бы влияния Лавкрафта. До России щупальца Мифов Ктулху дотянулись не так давно, но тенденция уже наметилась: молодые и не очень писатели, как загипнотизированные, строчат подражания и пародии, снова и снова обращаясь к этому мрачному легендариуму. Радует, что Павел Молитвин и Василий Владимирский вовремя это заметили. Результат - первый в отечественном книгоиздании трибьют Лавкрафту. И вполне себе удачный.

Разумеется, без слабых рассказов не обошлось - несколько вещиц мало того что не удались сами по себе, так и не имеют никакого отношения к Мифам. Какими путями пробралась в антологию нелепая (хоть и с любовью выписанная) "Немецкая сказка" Верова - одному Ньярлатотепу известно. В "Ржавой судьбе" Чешко от Лавкрафта совсем немного - не больше, чем в "Вечерах на хуторе близ Диканьки". В "Явлении Ктулху" Молитвина слов и эпизодов в три-четыре раза больше, чем надо бы: несчастный маленький Ктулху совершенно теряется на фоне богатой личной жизни героев. Рассказ Владимира Аренева, любопытный сам по себе, слишком пропитан духом махровой отечественной фантастики (что бы это ни значило), чтобы стать достойным посвящением Лавкрафту.

И все же перевес в "Возвращении Ктулху" остается за сильными вещами. Чувствуется, что составлялся сборник не по излюбленному издательскому принципу "что есть, то и толкнем".

Настоящее украшение антологии - повесть Марии Галиной "Дагор". Если вы сомневаетесь, что шедевры литературы ужасов создаются где угодно, но не в России, прочтите хотя бы ее. "Дагор" - это и космический ужас Лавкрафта, и экзотика Хаггарда (действие происходит в Африке, в жестоких объятиях джунглей), и фирменная "безнадега" Стивена Кинга. Эта повесть безупречна, как кровавый солнечный закат, а по безысходности приближается к "Чужому" Ридли Скотта. И каким же восхитительным языком это изложено! Стиль Галиной хочется и глотать (жадно, не успевая прожевывать), и смаковать - любуясь каждым предложением. В общем, с какой стороны не посмотри, перед нами шедевр. 10 из 10 баллов.

Не меньше порадовали три рассказа Бориса Лисицына, исполненные целиком в традиции Лавкрафта... но так, будто писал сам Лавкрафт! В отличие от Алексея Лебедева (чье беспомощное эпигонство также представлено в антологии), Лисицын не подражает классику - скорее переписывает его заново. Секрет автора в том, что в классические лавкрафтовские мотивы он неизменно вносит что-то свое - деликатно, но всегда к месту. И этих штрихов хватает, чтобы знакомый сюжет перевернулся с ног на голову. Остается только рукоплескать: каждый из трех рассказов заслуживает цельные 9 баллов.

Хорош "Высокий прыжок" Врочека. Советские подводники против Ктулху - это только с виду нелепость. Напряжения и ужаса здесь не меньше, чем в леденящем "Нечто" Джона Карпентера. 8 баллов.

Интересна повесть Хаецкой "Царица вод и осьминогов", где Санкт-Петербург в очередной раз предстает городом мистическим, неисповедимым - здесь Лавкрафт встречается с автором «Фанданго». К творчеству Александра Грина у меня отношение сложное; может, поэтому, и «Царица»  не прошла сквозь эмоциональный фильтр – порадовала ум, оставив сердце равнодушным.

"Пыль тысячи дорог" Сергея Доброхлеба заставляет вспомнить не только создателя Ктулху, но и писателей его круга - прежде всего Дансейни и Кларка Эштона Смита, певцов иных вселенных. Простенькая фабула неожиданно оборачивается настоящим путешествием в духе «Сомнабулического поиска неведомого Кадата».  В "Тайных охотниках" Вадима Калашова остроумно обыгрывается история Глубоководных (тех, кому посвящен лавкрафтовский "Морок над Инсмутом"). Рассказы Виталия Слюсаря и Леонида Смирнова тоже на свой манер любопытны.

И так далее, и так далее... Много оригинальных задумок, много творческих удач. Даже слабенькие (и «левые») рассказы читаются с интересом. На мой взгляд, «Возвращение Ктулху» — лучшая антология 2008 года, у которой есть недостатки, но вот аналогов - нет. Не давайте ей пылиться на магазинных полках!

P.S. Соглашусь с kkk72: книга порадует не только поклонников Лавкрафта.

P.P.S. В PDF-журнале "Тьма" №2(7)-2008 можно прочитать познавательное интервью с Василием Владимирским, одним из составителей антологии. Журнал бесплатный:

http://www.ourdarkness.info/index.php?index_step=downloadMagazine&magazineDownloader_step=2

Выскажусь кратко, по пунктам.

1. В структуре сюжета сам черт ногу сломит. Первая часть романа ("Было, есть и будет") очень интересна, но с развитием ее потенциала автор не справился.

2. Практически все персонажи вырезаны из картона. Психология не сложнее, чем у зверюшек из рассказа Шекли "Заповедная зона". Поплавать в Субстанции, потрахаться, спасти мир - вот, откровенно говоря, исчерпывающий список их интересов. Симпатию вызвал разве что Гарри Д'Амур - здесь, в отличие от "Последней иллюзии", он приобрел кое-какие характерные черты.

3. Лично я не разглядел в романе никаких интересных идей, никаких аналогий с НАШЕЙ реальностью. Это чисто развлекательная книжка, причем развлечет она лишь избранных, а именно фанатов Баркера, как верно заметил baroni.

4. Неуемная фантазия - это не сила, а серьезный недостаток Баркера как писателя. Почему? Потому что не настолько она сильна (во всяком случае, в "Эвервилле"), чтобы придать иным мирам плотность и достоверность нашего... или, скажем, толкиновского, желязновского, кинговского и т.д. А кроме фантазии, у Баркера в активе ничего особенно и нет.

5. Порнография. Эротикой я считаю литературу, призванную показать красоту или странные особенности физической любви, как-то раскрыть душу человека. То, что пишет Баркер, это именно грубая порнография, никак не раскрывающая ни сюжет, ни характеры персонажей. О прекрасном (или странном) тут тем более говорить не приходится. Одинаково неприятны в изображении автора что гетеросексуальные, что гомосексуальные сцены. Впрочем, для

6. Не пугает, не впечатляет. Субстанция (и ее обитатели) окончательно потеряла мистический налет - это просто море, по которому плавают потрепанные корабли, где в каютах "стены измалеваны непристойными рисунками". Зачем же тогда было поколениям людей стремиться туда? Зачем вообще нужно Искусство, если "у них" почти все как "у нас"? Внятного ответа Баркер не дает.

7. Перевод К. Лопашинова (и редактура) очень приличный. Жаль, что "Книги крови" доверили другим людям.

Боюсь, Клайв Баркер - это писатель, которого больше любят за прошлые заслуги, чем за нынешние... ну и немножко авансом: а вдруг у него снова получится? А вдруг гадкий селезень вновь превратится в лебедя?..

Если вас обвесили в магазине, можно пожаловаться в общество защиты потребительских прав. Не факт, что виновных накажут, но у вас как минимум будет чем заняться. А что делать, если вам недоперевели книгу? Увы, ответ неутешителен: либо учить английский язык и выписывать из-за границы оригинал, либо состроить оскорбленную физиономию и молчать в тряпочку (да и тряпочка-то - за ваш счет).

Именно так и обстоит дело с этим сборником. Самое смешное, что и в английском варианте он ничего особенного собой не представляет. Как известно, Стивена Кинга много (и не слишком качественно, к сожалению), экранизируют. Так или иначе, но почти все его романы и две трети рассказов/повестей получили путевку на экран. Для нового сборника были отобраны пять образцов кинговской малой прозы. По какому принципу - утверждать не берусь. Эти вещи не объединяет ни художественная ценность, ни жанровая принадлежность, ни год выпуска, ни кассовость экранизации, ни... Продолжать можно долго. Может быть, в случайности выбора и кроется изюминка этой книги.

Перед каждой из пяти историй Кинг обязался вкратце рассказать о создании соответствующей картины и своем отношении к ней. Интересно? Да какой вопрос! Публицистику Кинга читать едва ли не увлекательнее, чем романы и рассказы. Но когда сборник поступил в продажу, радость фанатов сдулась, как шарик Пеннивайза ("Они все летают! Когда не плавают..."). Кинговское "вкратце" не было преуменьшением: в лучшем случае каждому фильму оказалось посвящено три страницы крупным шрифтом, в худшем - одна. Всего таких страниц набралось с десяток. Добавим сюда список десяти экранизаций, которые сам Кинг считает наиболее удачными, и... всё. Маловато изюма, для вчерашней-то булочки.

Увы, АСТ пошло еще дальше и лишило русских читателей даже этих крох. Из заветных десяти страниц в переводе сохранилось... две - те, что предваряют первый рассказ. Все остальное попросту опущено. В итоге имеем сборник старых вещей в старых переводах, с традиционно сомнительной полиграфией и со старой обложкой (издательство использовало данную картинку и для сборника Андрея Дашкова "Все писатели попадают в ад", выпущенного в 2004 году). И только название сияет новизной - хоть вырезай и на стенку вешай.

В итоге книгу можно порекомендовать лишь двум категориям читателей:

а) сумасшедшим коллекционерам, которые покупают книги не для чтения, а для того, чтобы ставить их на полку, раскладывать на кровати, обмахивать метелочкой, показывать родственникам и т. п.;

б) новичкам. Сборник можно назвать удачным лишь в том смысле, что Кинг предстает в нем практически во всех своих ипостасях: как чуткий реалист ("Побег из Шоушенка"), как мастер классических историй о сверхъестественном ("1408"), традиционного кровавого хоррора ("Давилка"), триллера ("Дети кукурузы"), как магреалист и автор "Темной Башни" ("Люди в желтых плащах")

В целом эти пять историй дают неплохое представление о Кинге как о писателе - хотя далеко и неполное.

С издательством АСТ все обстоит с точностью до наоборот...

Ксенофобия - один из главных страхов нового тысячелетия. Это и ненависть к "чужим среди своих", и подленькая боязнь самому оказаться в этой роли. Глен Хиршберг берет под микроскоп вторую сторону этой медали. Сам оставаясь американцем, он способен взглянуть на свою нацию со стороны и понять, почему все чаще и чаще в современном мире иметь гражданство США не престижно, а рискованно. Культура Нового Света (американская пара), лишенная корней, сталкивается в рассказе с древней культурой Света Старого (итальянцы, в чьих жилах течет кровь римлян)... и проигрывает, потому что все знакомые ей средства в чуждой среде ничего не стоят.

Это насыщенный, сложный и леденяще жуткий рассказ, который понравится далеко не всем - не исключая и тех, кто сам не любит американцев. Пожалуй, у Глена Хиршберга есть шанс пополнить немногочисленные ряды культовых писателей-интеллектуалов.

Рассказы вроде этого заставляют делать определенные (не всегда обоснованные, сами собой) выводы об авторе. Хочется думать, например, что Клайв Баркер либо никогда по-настоящему не страдал, либо получает от боли нешуточный кайф. Не будь это так, кровавая вакханалия под названием «Rawhead Rex» просто не появилась бы на свет. В отличие от «Полночного поезда», «Свиного блюза», «Ее последней воли» и других шокирующих рассказов здесь за насилием ничего не стоит — ни жестокой философии, ни социальных метафор, ни даже ярких образов. Иными словами, это пустой и похабный трэш-хоррор, небезобидная шалость взрослого человека.

Как образчик жанра «Голый мозг» великолепен… только вот сам жанр чести Баркеру не делает.

Больше двадцати лет прошло после выхода в свет зюскиндовского «Парфюмера», но «история одного убийцы» будоражит души и сегодня. Жан-Батист Гренуй завораживает своей неотмирностью; его мания изысканна и непостижима, в ней поровну красоты и уродства (впрочем, после выхода экранизации равновесие сместилось в сторону красоты).

Конечно, настолько популярный и яркий роман не мог не породить массу подражаний. Посмотрите только на названия современных детективов и триллеров: «Историк», «Хирург», «Кулинар», «Гурман», «Декоратор»… Как правило, в центре каждого из этих романов находится зловещая и при этом безбожно одаренная личность, которая пытается (и не без успеха) перекроить реальность сообразно своим темным желаниям. Характер помешательства главного героя разнится от романа к роману, но все их объединяют увлекательный сюжет и обязательная «макаберность» (читай: романтизированная чернуха).

Казалось бы, таинственный писатель, известный на книжном рынке под именем Родриго Кортес, внимания серьезных читателей не стОит: все его книги написаны по рецепту Зюскинда. Пять романов на одну и ту же тему — это уже конвейер, а «роллс-ройсы», как известно, на конвейерах не собирают…

Но не стоит торопиться с выводами. Если приглядеться повнимательнее, то становится ясно, что от Зюскинда в этих книгах только исходные ингредиенты, готовить же их Кортес предпочитает по собственному рецепту.

Действие романа «Садовник» происходит в Испании 30-х годов XX века и охватывает восемь с половиной лет — от судьбоносной победы социалистов на выборах 1931 года до 1 сентября года 1939, когда войска «Адолфо Хитлера» перешли границу Польши. Разумеется, такой выбор дат не случаен: кровавые события испанской (а подспудно — и мировой) истории развиваются параллельно событиям жизни главного героя, немого дурачка Себастьяна. Личное безумие маленького садовника странным образом сплетается с безумием миллионов; сам он об этом не знает, но нам, читателям, предстоит нелегкий выбор: либо всех оправдать, либо «прочесть и возненавидеть» все и вся, как призывает нелепый слоган, придуманный пиарщиками Эксмо.

История Себастьяна Хосе Эстебана — это трагедия «святой простоты». Зерна христианской религии, попав в его неиспорченную душу, прорастают и дают странные плоды. Садовник не видит разницы между добром и злом — но не понаслышке знает, что такое Эдем, и все свои недюжинные силы бросает на создание рая на земле для семьи Эсперанса, своих дорогих хозяев. Растения и люди путаются у него в голове; он неграмотен, но мыслит метафорами и тонко чувствует красоту. С Жан-Батистом Гренуем его роднит только одно — абсолютный творческий гений. Но парфюмер живет в себе и для себя, а садовник подсознательно стремится ни много ни мало к роли господа Бога, который имеет право «наслаждаться созданным им вселенским ландшафтом».

Весь роман Кортеса пронизан сложными символами, главные из которых — сад, садовник, цветок, Христос. Сад — это и Вселенная, и душа человека, и жизнь, и поле боя, и дом… И до чего же приятно, что автор не выпаливает все эти смыслы единым духом, как сделал бы искушенный эстет. Нет, толкования мало-помалу растут и множатся вместе с растущим Себастьяном, и чем дальше, тем труднее определиться, какое же из них ближе к истине…

Но «Садовник» — это отнюдь не «романтический детектив» (так окрестили когда-то критики творение Зюскинда). Жестокость романа многих отпугнет, многих притянет, но не шокировать она не может. На протяжении первых ста пятидесяти страниц кажется, что автор пишет банальную «мясорубку», интересную разве что условным историческим фоном. Но когда дело доходит до гражданской войны, и история по-настоящему вступает в права, невинные преступления Себастьяна меркнут в сравнении с тем, что творят друг с другом вполне нормальные люди. И ведь Кортес не пошел против фактов! Вспомним хотя бы кошмарные сцены из «По ком звонит колокол» — книги, которую написал человек, врать не умевший в принципе. Чем больше вчитываешься в «Садовника», тем сильнее мутится голова, потому что отделить «меньшее» зло от «большего» уже невозможно…

Действительно, может показаться, что роман — по сути «песнь торжествующего зла». Но это не так. Не следует забывать о скромной фигуре лейтенанта Мигеля Санчеса — тот всю жизнь положил, служа людям. Он не строил рая на земле — нет, он просто сдерживал силы АДА. И ни одна из сторон в конце не добивается сокрушительного триумфа.

«Садовник» — это интересная, неординарная книга. Я готов поверить, что ее автор и в самом деле испанец (аргентинец): по моим наблюдениям, лучшие деятели искусства этих народа никогда не пишут (снимают, рисуют) БЕЗУПРЕЧНО. Это касается и Гойи, и Гильермо дель Торо, и Сервантеса, и Кеведо… Всегда их работам не хватает какой-то щепотки цельности, стройности, чтобы с полным правом называться шедеврами. Таков и роман Кортеса. Посудите сами, в 380 страниц он попытался втиснуть кучу книг:

1) религиозно-философский роман

2) исторический роман

3) детектив

4) историю о маньяке

5) притчу об искусстве и судьбе художника

И самое удивительное то, что эксперимент, в общем-то, почти удался. По части заложенного смысла "Садовник" так вообще оставляет далеко позади чисто эстетскую вещь Зюскинда.

Но шедевра все-таки не получилось. Трудно сказать, где автор допустил промашку — то ли переборщил с насилием, давя на сенсационность, то ли некоторые герои набросаны слишком схематично, то ли сложно мне как читателю поверить, что в голове безграмотного дурачка могут слонять слоны такие сложные философские мысли (не просто сложные, а очень сложные — с кабинетным душком)…

Как бы то ни было, первый роман Кортеса заслуживает, чтобы его читали — и перечитывали.

Нравиться он, впрочем, никому не обязан.

В сборнике собрана большая часть рассказов, написанных Лавкрафтом в качестве "литературного негра". Составитель сборника, С.Т. Джоши, условно делит их на две группы: 1) основные (primary), которые написал от начала до конца сам Лавкрафт на тему, предложенную заказчиком (иногда соавтором) 2) второстепенные (secondary), в которых участие Лавкрафта сводится к редактуре или незначительным добавлениям к тексту. Довольно часто заказчики первой группы были недовольны конечным результатом: слишком много Лавкрафт вносил от себя, превращая зачастую непритязательные сюжеты-страшилки в полноправные истории из "Мифов Ктулху".

Успех некоторых рассказов можно объяснить тем, что Лавкрафт, используя свой обычный инструментарий, отталкивался от свежих или не вполне близких ему идей. Так, из сотрудничества с поэтессой У.В.Джексон родились два прекрасных образца "потусторонней прозы", где мощь лавкрафтовского воображения и излюбленные им темы (хаос, ничтожество человека) сочетаются с чисто поэтической бессюжетностью. Бесконечно увлекает и потрясает "Курган", чем-то похожий на рассказы классиков XVIII века; завораживает недосказанностью "Последний опыт"; навсегда затягивает в мрачный водоворот веков "Вне времени".

Не следует забывать один печальный парадокс... Как известно, почти все эти рассказы предназначались для публикации в журнале "Weird Tales" (в первой половине XX века - едва ли не единственная в Америке платформа для такого рода литературы) - и они действительно печатались, причем по условиям договора имя Лавкрафта под заголовком не значилось. А рассказы САМОГО ЛАВКРАФТА редакция "Weird Tales" зачастую не принимала.

Печальный итог: собственным творчеством прокормить себя Г.Ф.Л. не мог, а недобросовестные заказчики часто не выплачивали положенный гонорар в полном объеме. По некоторым сведениям, пару лет Лавкрафт зарабатывал себе на жизнь тем, что ПРОДАВАЛ БИЛЕТЫ В КИНО. Конечно, он считал такую работу недостойной джентльмена и никогда о ней в письмах не распространялся...

Читать Хиршберга непросто, эти книги не для всех. Критики поспешили окрестить «Детей Снеговика» «современным вариантом “Убить пересмешника”, каким его мог бы написать Стивен Кинг». Однако и с романом Харпер Ли, и с «Оно» или «Телом» у  книги Хиршберга минимум общего. Бесконечный поток воспоминаний, мельчайшие детали, оттенки, обертоны… Ужас подползает незаметно, словно струйка сквозняка под рубашку. Не зря предисловие к «Двум Сэмам» написал Рэмси Кэмпбелл – мастер сложного, некоммерческого хоррора.

Мир Глена Хиршберга населён мертвецами – живыми и мёртвыми, людьми и призраками. Безымянный военный корабль, выброшенный на мель у Гавайев, манит к себе ещё одного неприкаянного мужчину-подростка, чтобы поглотить его навсегда («Берег разбитых кораблей»). Человек, погибший в Холокосте, оставляет мёртвое потомство («Пляшущие человечки»). Отец разговаривает с мёртвыми, недоношенными детьми, которые не хотят впускать в мир своего живого брата («Два Сэма»). Пустынные прерии штата Монтана не пустынны, и люди приходят на праздник мёртвых («Карнавал судьи Дарка»). Мёртвые пробуждаются, чтобы наказать живых («Стёпка-растрёпка»)…

«Хиршберг заново переписывает вековые каноны историй о призраках», – пишет Питер Страуб. Кэмпбелл вторит ему: «В один ряд с самыми выдающимися мастерами Хиршберга ставит присущее ему обостренное чувство призрачного». С мэтрами трудно не согласиться. Предтеч у автора хватает, но созданная им вселенная неповторима.

И всё-таки – созданная ли? Может, Хиршберг и вправду видит мертвецов?

И если так, видит ли он живых?..

У тех, кого при слове "вампир" передергивает, появилась отличная возможность оглянуться назад - и увидеть, как хорошо всё начиналось и как по-разному продолжалось. В большинстве произведений, собранных под этой обложкой, вампиры предстают роковыми злодеями, безжалостными социопатами или прожорливыми чудовищами. В некоторых они выведены в роли жертв - тоже не особенно почетной. И лишь в считанных рассказах вампир становится поводом, чтобы рассказать историю любви - но чаще всего любви трагичной, с самого начала обреченной на крах.

Составителя антологии есть в чем упрекнуть. Среди находок, раскопанных им в старых книгах и журналах, попадаются настоящие бриллианты – но их блеск несколько теряется на фоне однообразных викторианских страшилок, построенных по отлаженной схеме. И пыльной букинистики здесь будет в избытке – покойники не требуют авторских отчислений и готовы работать за еду… пардон, за публикацию.

Другой кол в жирное тело антологии – расовая непоследовательность. Иные рассказы превращаются в задачку «Найди вампира» – увы, не имеющую решения. Хотя тех, кто ищет не вампиров, а увлекательного времяпровождения, это не смутит. Живые мертвецы, зловещие гипнотизеры, демонические художники и деспотичные мамаши – не менее почтенная публика, чем Дракула (Рутвен?) и его литературное потомство.

Третий кол – это чувство, которое словами можно выразить только по-французски (дежавю). Многое из представленного в этих томах мы уже читали по-русски – и кое-что перечитывать не хотелось бы. Но есть и такие знакомые, каждая встреча с которыми – в радость.

И потому кола номер четыре (прощального) не будет. При всех своих недостатках, «Вампирские архивы» – это шанс проследить историю одного образа от зарождения к расцвету, от расцвета – к упадку, от упадка – к ренессансу и переосмыслению. Менялись эпохи и режимы, страхи и надежды человечества – и вместе с ними менялись вампиры. И даже если им теперь не узнать самих себя – нам от них уже не отделаться…

P. S. Авторы лучших рассказов: Амброз Бирс (только поищите другой перевод), Танит Ли, Кларк Эштон Смит, Ф. Марион Кроуфорд, М. Р. Джеймс. Дэвид Г. Лоуренс, Артур Конан Дойл, Стивен Кинг, Рональд Четвинд-Хейс, Лиза Татл, Брайан Стэблфорд, Клайв Баркер, Фриц Лейбер, Дэн Симмонс и Гэхан Уилсон.

Критики любят сравнения. Плоды этой любви часто неприглядны – именно так появляются на свет уродцы вроде «“Винни-Пуха”, написанного Томом Клэнси» и «русского Кевина Стинга». А куда деваться – так удобнее и для самих рецензентов, и для читателей.

В случае с «Тварями» все решено заранее: аннотация гласит, что перед нами «первый российский триллер, написанный в ключе бестселлеров Престона и Чайлда». И как тут удержаться от сравнений?

Да, у романа Михаила Вершовского есть много общего с «Реликтом», «Реликварием» и еще дюжиной книг, созданных штатовскими тружениками пера. В центре сюжета – страшное событие: нападение змей-мутантов на современный Санкт-Петербург. Противостоят гадам молодая женщина-ученый, ее пожилой наставник, представители всевозможных силовых структур, а также интеллигент средних лет. Происходящему в конце концов находится научное, рационалистическое объяснение.

И все же «Твари» ползут собственным курсом, который американскому дуэту совершенно чужд. Персонажи Престона и Чайлда – не более чем сухие схемы, за которыми не стоит ничего, кроме функции в сюжете (жертва, исследователь, боец). Настоящие звезды этих романов – чудовища. А книга Вершовского, вопреки названию, все-таки о людях.

Человечный хоррор? Звучит дико, но бывает и такое. Здесь нет и следа того упоения, с которым Джеймс Герберт и Шон Хатсон (авторы сочинений «Крысы» и «Слизни» соответственно) истребляют своих героев. Каждая смерть – это трагедия, а не очередная галочка в длинном, длинном списке. Иногда сентиментальность Вершовского принимает опасные масштабы, но как противовес традиционной для жанра «чернухе» – почему бы и нет?

Все персонажи, от бомжа до полковника МЧС, поданы с симпатией и похожи друг на друга, как щенки одного помета. Независимо от профессии, образования и социального положения эти люди наперебой цитируют классиков, сдабривают речь мягким интеллигентским юморком и все как один знают английский. Проще говоря, каждый персонаж на восемьдесят процентов состоит из… автора. Вся штука в том, что сам этот автор – персонаж интересный и неглупый. Вершовский, много лет проживший в эмиграции, ставит новую Россию перед невиданной доселе угрозой – и смотрит, как страна выдерживает тест.

Сюжет движется на змеиный манер: то неспешно волочит кольца по охваченному паникой Петербургу, то делает рывок – и одним героем становится меньше. Ближе к финалу действие набирает обороты, социальные мотивы отходят на задний план, а Ее Величество Мясорубка, наоборот, вступает в свои права. Роман ужасов сбрасывает кожу и оборачивается романом-катастрофой. Патриоты северной столицы, которым не давали покоя лавры многострадального Нью-Йорка, должны остаться довольны: апокалипсис наконец придет и в балтийские широты. Локальный, но все же.

Как образец жанра «Твари» не хуже и не лучше зарубежных аналогов. Средства для нагнетания атмосферы используются старые, проверенные: полуразложившиеся трупы, скрип дверей и тени в окнах. Однако по-настоящему пугают не голливудские приемы, а послесловие, где автор – с обманчивой невозмутимостью – доказывает, что фантастического в его книге очень и очень мало. Биология и геополитика неприятно переплетаются, гарантированно обеспечивая читателю бессонницу (хотя, в зависимости от типа личности, возможен и обратный эффект).

Шедевра у Вершовского не получилось: человечность человечностью, а суть книги можно передать одним предложением: «Змеи жрут людей, люди истребляют змей». Тем не менее, обыгран этот сюжет, отечественной литературой еще не изъезженный, любопытно, следующий роман Вершовского (в котором, по словам автора, будет затронута тема оборотничества) вполне может подкинуть пару приятных сюрпризов.

К выходу дебютного романа Джо Хилл уже был известен как автор отличных рассказов и повестей, на современном уровне воссоздающих дух классических ужасов и научной фантастики. Однако настоящего успеха в наше время добьется лишь тот писатель, который работает не только в малой, но и в крупной форме (а по совести говоря — ТОЛЬКО в крупной): для вечно спешащих читателей нового образца рассказы слишком коротки — мысли и чувства не успевают зацепиться за текст, и он благополучно проносится мимо.

И вот Джо Хилл принял вызов и создал первый свой роман — прежде всего, на мой взгляд, чтобы доказать что-то самому себе. Выяснилось, что все задатки отличного романиста у него есть: интересные персонажи, в меру интригующий сюжет, ладная композиция (в пользу этого свидетельствует хотя бы концовка — пускай она и не переворачивает всё с ног на голову, но зато логична и по-хорошему обнадеживающа), меткие наблюдения из жизни. И всё же индивидуальный талант Хилла здесь заметен меньше, чем в рассказах — он лишь изредка проглядывает сквозь не по-дебютантски профессиональный текст (это и неудивительно — за «Коробкой» стоят а) десять лет литературной карьеры и б) хорошая редактура). Впрочем, лично мне это кажется добрым знаком: пути для развития намечены, остается только последовать по ним — чем умница и трудяжка Хилл, недавно анонсировавший второй роман под рабочим названием «Рога» («Horns»), сейчас и занимается.

Тематически «Коробка» близка к рассказам из «Призраков двадцатого века». Прежде всего эти произведения объединяет мотив отцов и детей. Когда автора спросили, почему тот столь часто возникает в его творчестве (к слову, вопрос озвучил наш с вами соотечественник), ответ был двояким: с одной стороны, «кто-то из персонажей ведь должен быть плохим», с другой — автор таким образом компенсирует отличные отношения с собственными детьми... и отцом (если для кого-то это еще тайна, то речь идет о Стивене Кинге, в свое время увековечившем имя сына в посвящении к «Сиянию»). Что ж, никаких перегибов в обрисовке темы лично я не заметил; в реальной жизни всё могло бы случиться именно так, как описано в книге. Это касается и педофилии. Авторов хоррора часто упрекают за «излишний» интерес к этой теме, но увы, актуальности она не теряет (особенно в последние годы, когда в США и других странах начали появляться организации, которые открытым текстом предлагают узаконить отношения между взрослыми и несовершеннолетними!), и грешно упрекать создателя «Коробки» в нечестных приемах. Ему, отцу троих, есть чего бояться и что ненавидеть.

Крупных просчетов Хилла допустил немного. Один из них — выбор главного героя, который на начальных этапах серьезной писательской карьеры должен определяться все-таки не особенностями сюжета, а реальным жизненным опытом и устремлениями самого автора. Молодому фантасту нелегко примерить на себя личину престарелой рок-звезды (пускай даже он увлечен музыкой настолько, что сам роман назвал в честь хита от Нирваны — и пересыпал текст именами исполнителей и названиями песен). В итоге образ Джуда получился довольно условным, ему не хватает целостности. Чувствительность и «брутальность» действительно могут сочетаться в одном человеке, но Хиллу не удалось доказать, что его герой именно таков. А вот женские персонажи получились весьма убедительными: чувствуется, что с готической субкультурой и ее представителями (а также их причудами) Хилл знаком не понаслышке. Не стремясь, подобно бесчисленным подражателям Кинга, к некой «масштабности», он разыгрывает почти камерную историю, в которой главное не сюжет, а взаимодействие человеческих душ.

В изображении сверхъестественного автор не особенно оригинален и достоверен — что, опять-таки, совсем не характерно для его рассказов. Едва ли не каждый фантастический эпизод воспринимается лишь как очередная небылица в длинном, длинном ряду ей подобных (и не раз использованных тем же Кингом, Питером Страубом, Робертом Маккаммоном, Дэном Симмонсом, не говоря уж о писателях классом пониже). Впрочем, самого раздражающего штампа американского хоррора Хилл успешно избежал (и это, как мне кажется, только подчеркивает его огромный потенциал, не говоря уже о накопленном мастерстве): персонажи не упираются, как ослы, отказываясь верить в происходящее, а принимают невероятную реальность сразу же — в полном соответствии со своей психологией. Собственно пугающих сцен в книге не обнаружилось (хотя неприятных хватает), но это уже вопрос личного восприятия: в том, что перед нами роман ужасов, сомневаться не приходится.

Общее впечатление таково, что «Коробка в форме сердца» более чем хороша для дебюта (премию Брэма Стокера и «Локус» в соответствующей номинации она получила совершенно заслуженно — не настолько красивые у автора глаза, он ведь в папу пошел), однако знаменует собой лишь промежуточную веху на долгом — надеюсь — и славном творческом пути Джо Хилла, который имеет все задатки если не превзойти отца, то сравниться с ним. Учитывая, что рынок литературного хоррора в России по-прежнему довольно скуден, книги такого уровня пропускать нельзя. Рискну предположить, что для тех, кто только начинает знакомство с жанром, этот роман не худший вариант (хотя «Призраки двадцатого века», несомненно, заслуживают большего внимания). Остальные могут и воздержаться, но рискуют что-то для себя упустить.

Стимпанковская солянка – это не так просто, как кажется. Да, свалить в одну кучу исторические лица, диковинные технологии и откровенную чертовщину может всякий эрудированный автор. Однако всегда есть риск, что пациент окажется скорее мертв, чем жив: порой за литературными приемами теряется собственно литература. Пауэрс, один из отцов жанра, этой ловушки избежал – по крайней мере, в самом признанном своем романе. Если «Врата Анубиса» и сшиты из разнородных кусков, то швы умело замаскированы. Древнеегипетская магия (поданная, как и все прочее, в ироническом ключе) очень органично смотрится в георгианском Лондоне, а бесчисленные путешествия во времени не превращаются в примитивный фарс. Колдуны с ботинками на пружинах, зловещие клоуны на ходулях, оборотни и лавкрафтианские чудища, Байрон и Кольридж, диккенсовское подполье и обмен телами – всех богатств, которые открываются читателю за «Вратами», и не перечислишь. Но антуражем Пауэрс не ограничивается: из прямой линии сюжета он делает такую изящную загогулинку, что следовать за ее изгибами одно удовольствие. Хохотать над авторскими шутками – другое. И подлинное украшение романа – метаморфозы, происходящие с поэтом Уильямом Эшблесом, которого озорники Пауэрс и Блэйлок придумали еще в студенческие годы. Брендан Дойль, его поклонник из двадцатого века, столкнется с кумиром лицом к лицу… себе на беду, потому что авторская фантазия неумолима и границ не знает – в противном случае не был бы создан этот роман, эталонный для фантастической литературы нового поколения.

У последнего романа Герберта есть удивительное свойство: он настолько неоригинален, что банальность его становится заразной. В какую рецензию ни глянь, какой отзыв ни пощупай, всюду одно и то же: "штамп", "дежавю", "уже было". Попросту говоря, "Тайна Крикли-холла" - это всего лишь обзорная экскурсия по жанру "дома с привидениями" (вообще) и по позднему творчеству самого Герберта (в частности). Так разумно ли требовать откровений от скромного музейного гида?

Вот он подводит вас к группе скульптур и сообщает лекторским тоном, что перед вами семейство Калегов – Гэйб (безупречный отец и муж), Эва (его женский двойник) и двое их дочерей; одна исполняет декоративную роль подростка, другая изображает не по годам умную малышку, окружившую себя «воображаемыми друзьями». На заднем плане маячит белым пятном младший ребенок, Кэмерон – то ли мертвый, то ли пропавший без вести, но в сюжете замурованный без особого изящества.

На противоположной стороне коридора хмурят брови мужчина и женщина самого неприятного вида. Подозреваете в них злодеев? И правильно делаете, потому что типы с такой внешностью могут быть только садистами, антисемитами, фашистами, педофилами и религиозными фанатиками – не люди, а суповой набор «Негодяй быстрого приготовления».

Чуть в стороне от основных экспозиций стоит девушка-экстрасенс с грустными глазами; скованная законами жанра, бедняжка поначалу не желает помогать героям, но вскоре передумывает – чтобы после этого изменить решение еще раза два. Слева от нее психопат, продавшийся темным силам. Пускай его добрые глаза не введут вас в заблуждение: скульптор прилепил их в последнюю минуту, надеясь сойти за оригинала.

Минуя Славного Пса, Любимца Семьи, и Славного Старого Садовника, Который в Нужную Минуту Придет на Помощь, оказываемся у главного экспоната, того самого Крикли-холла – на лицо убогого, готичного внутри. Этот дом загажен привидениями, как мушиным пометом (осторожно, леди, не испачкайтесь в эктоплазме!): плавают по лестницам серебристые облачка, возникают из ниоткуда подозрительные лужицы, странные стуки раздаются изо всех шкафов, старые качели протяжно скрипят… Чу, мертвая девочка ножками протопала!

А справа… Стойте, куда же вы? Экскурсия еще не окончена!..

Спасибо, но все это мы уже видели, и не раз – хотя бы в "Приюте", «Ужасе Амитивилля» и «Призраке дома на холме» с Лайамом Нисоном, не говоря уж о менее заметных образцах жанра. А здесь еще и объем раза в полтора больше, чем надо бы - выкинь половину экспозиций-эпизодов на свалку, и общее впечатление не пострадает... Деньги за билет можете оставить себе.

И все же (запишем в книге отзывов) экскурсовод со своей задачей, какой бы скромной она ни была, справился. Роман Герберта не хуже и не лучше аналогов; для тех, кому литературные ужасы в новинку, он может-таки стать откровением – примерно как гамбургер для того, кто полжизни ел пирожки с собачатиной на вокзале.

Прибавим сюда и тех, кому откровений даром не надо. Что ж, некоторые и «Титаник» смотрели по двадцать раз. А что, хорошее кино…

К началу 90-х мировая литература была уже немыслима без этих имен: первый стал для киберпанка пророком, второй – главным идеологом. Но славы и величия много не бывает. В руках Гибсона и Стерлинга паропанк из занятной игрушки превратился в серьезный инструмент для исследования истории и общества. Никаких больше буффонад и гномов на дирижаблях: оторвав взор от беспросветного будущего, дуэт обратил его на столь же мрачное прошлое. Перед нами Англия XIX века, в которой идеи Чарльза Бэббиджа, дедушки вычислительной техники, успешно реализованы и поставлены на службу государству (или, в представлении наивных, – народу). Прогресс движется гигантскими скачками, но за него приходится платить – экологическими катастрофами, социальными уродствами, несвободой. Задолго до появления ламповых компьютеров аналитические машины Бэббиджа используются разведкой и полицией; на каждого подданного Британской империи в центральном статистическом бюро заведено досье. Ученые, совсем по Платону, встали у кормила цивилизации – не вполне еще осознавая, куда ее вести. Поэты мутировали в технократов: лорд Байрон возглавляет проиндустриальное правительство, Джон Китс занимается компьютерной графикой (любопытно, что Дэн Симмонс увековечил его примерно в том же контексте - сами знаете, где). Человек уподобляется машине, а машина, напротив, потихоньку учится осознавать себя...

В «Машине различий» реальные события и люди причудливо переплетаются с вымышленными, и порой отделить одно от другого невозможно. Благодаря мастерству авторов книга читается как учебник по истории, которой не было. Суховатый стиль компенсируется детективной интригой, закрученной ровно настолько, чтобы не отвлекать от главного – идей. Идеи эти звучат из уст персонажей, которых впору назвать не яркими, а потускневшими: неестественная среда, в которой им выпало жить, поедает души, как ржавчина. Всевидящее око, теория катастроф – эти понятия всплывают в тексте вновь и вновь, и после чтения остается неясная тревога – словно услышал раскат грома, но не знаешь, прошла гроза стороной или только еще надвигается…

Великолепная книга, которая не прижилась в России лишь потому, думаю, что слишком уж эта викторианская ржа напоминает нашу извечную действительность...

У каждого времени свои герои. В жанре детектива эта незатейливая истина прослеживается как нигде. Образ сыщика впервые возник в «Убийстве на улице Морг» Э.А. По. Сначала человек мысли Огюст Дюпен перевоплотился в человека дела Шерлока Холмса, затем сменил брюки на юбку (мисс Марпл), поприкидывался простачком (Эркюль Пуаро) – и после череды более мелких метаморфоз закончил с полупустой бутылкой бурбона в руке и трехдневной щетиной на лице. Именно «черный» детектив, или нуар, властвует в западном криминальном жанре уже много лет. Безнадега и мрак из моды выходить не собираются – что в искусстве, что в жизни.

Из попыток скрестить городское фэнтези и нуар вырос целый жанр, на котором сделали себе имя Н. Коллинз, Л. Гамильтон и многие другие. В этих книгах действуют те же плохие парни, те же роковые женщины с непростым характером… только пьющие кровь. Однако чаще всего вампирские клыки, наспех приклеенные к вполне человеческим челюстям, отваливаются через два-три месяца ношения – точнее, два-три романа. Детективная интрига сходит на нет, уступая место сложным отношениям любимых (как вариант: набивших оскомину) героев и тонет, извините, в соплях.

Чарли Хьюстон сметает этот затхлый мирок огнем из всех орудий. Мир, в котором обитает вампир-детектив Джо Питт, герой романа «Мертвее не бывает», полон насилия – и не кукольного, не состряпанного из фэнтезийных штампов. С первых же страниц читателя захлестывает волна «чернухи», на которой аршинными буквами выведено: «СДЕЛАНО В НЬЮ-ЙОРКЕ». Грязный переулок, пара напуганных студентов, трое преследователей – какая сумма вытекает из этих слагаемых, известно каждому. Но автор, вооружившись то ли лупой, то ли кривым зеркалом, превращает заурядный гоп-стоп в ритуал поедания мозгов. Кровь брызжет во все стороны, зомби разлетаются на куски, спаситель, всем законам вопреки, впивается спасенному в горло. Вы подавили рвотный позыв, отдышались… и с изумлением обнаруживаете, что роман только-только начался. Добро пожаловать в ад по Чарли Хьюстону.

Здесь зубодробительный темп и мощная интрига сочетаются с насыщенными диалогами, роскошный образный ряд – с многомерными персонажами. Автор по кирпичику воссоздает «иной» Нью-Йорк, поделенный на куски вампирскими кланами. У каждого из них своя философия, миссия, представления о морали – от социализма (почти по Чернышевскому) до сектантства. Одиночке Джо Питту приходится лавировать между этими монстрами, в борьбе за выживание кое-как сохраняя остатки совести. Феномен вампира Хьюстон объясняет с позиций Ричарда Матесона («Я – легенда»): некий Вирус, попав в человеческий организм, заражает его жаждой крови, взамен наделяя силой и быстротой. И биология играет в романе не последнюю роль. Вирус кажется то двигателем сюжета, то сверхъестественной сущностью, то сложным символом (СПИД, власть, индивидуальность, Бог – список практически бесконечен). Ему противопоставлена некая бактерия, которая делает из смирных граждан падких до мяса зомби. Вампирское и человеческое сплетаются, как нити ДНК, в общую цивилизацию, построенную на грязи и жестокости.

Педофилы, мафия, наемные убийцы, байкеры, готы, вывернутый наизнанку гламур, сексуальные меньшинства, бомжи – коктейль, приготовленный Чарли Хьюстоном, валит с ног. И в конечном счете остаться в этом городе грехов самим собой Джо Питту, вампиру с сигаретой в зубах, помогает, как это ни банально, любовь… трагическая, разумеется, иначе это был бы не нуар.

Жесткий, динамичный, безупречно скроенный роман. Не для слабонервных.

P.S. Прочитано в оригинале; одна из главных изюминок книги - сочный, многоэтажнейший англосаксонский мат. Боюсь, в переводе все эти красоты превратились в кислые фразочки вроде "Черт возьми" и "Сволочь!".

Удивительно красивый философский рассказ... На двух страницах уместилась грандиозная геоэпопея под стать всем сериям "Планеты Земля" сразу.

Бросается в глаза уникальная черта, которая отличает его от других гигантов фантастики - Брэдбери, Хайнлайна, Шекли, Азимова, Саймака и т.п. Кларк на все смотрел с точки зрения вечности; человек у него - не центр мироздания, а одна из бесчисленных его частиц.. И благодаря этому его миры не кажутся искуственными, то есть завязанными на желаниях, страхах и потребностях "двуногого без перьев". Символично, что один из героев рассказа (второй - это Земля, разумеется) зовется Хозяином - и в конце смехотворность его притязаний становится очевидной.

Спасибо сэру Артуру за бесплатный (почти) киносеанс и краткое путешествие в вечность.

Почему после этого рассказа люди продолжили называть Кларка НАУЧНЫМ фантастом - для меня загадка загадок. Атмосфера "Девяти миллиардов" - мистическая, уединенная, вечная, как сами Гималайские горы... Удивительное место Тибет, и я искренне восхищаюсь Артуром Кларком, которому удалось посмотреть на этот край глазами зачарованного ребенка.

Самое потрясающее место в рассказе - это даже не концовка, от которой по телу пробегает восторженно-сладкая дрожь; нет, это короткая фраза "Какие пустяки вас заботят" из уст буддийского монаха, которую многие читатели, судя по отзывам, даже не заметили - и в результате истолковали рассказ в эсхатологически-техногенном смысле...

Потрясающе.

Мир населён мертвецами. Они всюду: вы встречаете их, приходя на работу, они едут с вами в метро, окружают вас в кинотеатрах и кафе. Возможно, вы живете в одной квартире с мертвецом, спите с ним в одной кровати. И не мертвец ли вы сами?

Часто бывает, что страшное или радостное событие навсегда приковывает человеческую душу к единственной минуте, дню, месяцу, году. Узы рвутся, и в будущую жизнь уходит мертвец, способный лишь тосковать по утраченному. Он может вернуться в места, где расстался с душой, но обрести её снова – никогда.

Мальчик Мэтти Родс умер, умерли все его друзья. Однако взрослый Мэтью Родс, мертвец, оставляет жену в одиночку справлять Рождество и приезжает в тихий пригород Детройта, где семнадцать лет назад серийный убийца Снеговик убил девять детей. Мэтти даже знаком был не со всеми, но эти призраки ближе ему, чем родители и брат, сгинувшие где-то в настоящем.

А жизнь не остановилась – нигде, ни в ком. Девочка, которая была для героя единственной болезненной любовью, стала женщиной, – но вышла куда-то за пределы времени, в пустоту безумия. Друг, который скатился когда-то по вине Мэтти в наркотический ад, стал спасением для десятков людей. Крошечная закусочная превратилась в огромную сеть ресторанов, аттракционы в детском парке убрали и на их место поставили новые. Родс блуждает по этому новому миру, собирая последние осколки мира старого, где есть место лишь для Снеговика и его детей.

Фантастики в романе никакой, и всё же по фантасмагоричности он едва ли уступает «Сайлент Хиллу»…