Все отзывы посетителя «zarya»

Необычный роман - увесистый, изложенный нарочито вычурным стилем, свободно смешивающий космическую оперу классического вида, империи и битвы звездолётных флотилий, и сатирический "роман нравов". Полемизирует с книгами Брина о "возвышении", отчасти их при этом пародируя. Красочное общество Обитателей написано с истинно бэнксовским размахом.

Обновленная аннотация соответствует содержанию.

Обратите внимание, как сильно различаются названия этой повести в разных переводах. Это потому, что название — строка из стихотворения замечательного английского поэта Альфреда Хаусмана. Стихотворения, крайне простого и классического по форме, но при этом настолько лаконичного и концентрированного по содержанию, что с огромным трудом поддаётся переводу. Переводчики справились с задачей очень по-разному. Из встреченных мной вариантов наиболее близкий по сути, хотя и не буквальный — тот, что начинается со строчки "Миг бытия так краток". "Я живу ради мига" и "Жизнь, которую я ждал" — практически не имеют никакого отношения к оригинальному стихотворению и выдуманы переводчиками от буквы до буквы (говорю сейчас лишь о стихах, безотносительно к качеству перевода всей повести).

Именно этому стихотворению Хаусмана мировая фантастика вообще обязана очень многим, потому что из него же, уже из дргугого четверостишия, Ле Гуин заимствовала название одного из своих лучших сборников — "Двенадцать румбов ветра".

Судя по всему, Симмонс разделяет заблуждение, общее для некоторых авторов, хорошо владеющих литературной техникой - будто с помощью одной только этой техники они могут сделать из дерьма конфетку. Это далеко не так. Нельзя, как сделал Симмонс в этом романе, надёргать из разных источников не столь уж малоизвестных фактов и пересказать их своими словами, рассчитывая, что получится нечто стоящее. А уж следить за тем, как он пытается вызвать у читателя восхищение своим героем, описывая, как им восхищается умная и крутая женщина, которая легко и естественно ему достаётся, - просто противно. Такие приёмчики годны разве что для Хайнлайна.

Читабельный боевичок, но никак не более.

В цикле о Фандорине функция у этой книги ровно такая же, как у романа "Комарра" — в эпопее Буджолд о приключениях Майлза Форкозигана: женить героя. Задача откровенно неблагодарная, поэтому оба автора оттягивали её решение, как могли. Оба, вполне предсказуемо, создали не лучшие романы циклов, а лавров за них получили и того меньше.

В самом деле, легко ли в довольно ограниченном объёме, да ещё параллельно с развитием приключенческого сюжета, создать достойную подругу жизни для героя, любовно выпестованного на пространстве доброго десятка томов? Можно ли рассчитывать на то, что она устроит всех разнообразных по вкусам читателей, питающих, однако, к герою одинаковые (и вполне понятные) собственнические чувства? Спасибо, если писатель хоть самого себя уговорит, что придуманная им спутница достойна старого любимца.

А ведь ещё надо показать, что герой влюблён, а значит, заставить его делать глупости. Опять-таки невыигрышный момент. Как ни крути, а шансов на высокую оценку читателей у "Мира-театра" практически не было. Хотя в целом, мне кажется, критический порог Акуниным перейдён если без блеска, то вполне достойно. Да и размышления о театре и театральности в книге небезынтересны. В конце концов, Акунин театру далеко не чужой, как автор (и переводчик) нескольких пьес и "сценариусов". Мне, в частности, показались занятными планы создания этакого "российского Голливуда", которые вынашивал один из персонажей. Разве не любопытно, как бы могло развиваться при их реализации отечественное кино?

А вот чего я не понял, так это почему иллюстратор изобразил этого самого господина Шустрова с физиономией Чубайса. По психотипу и манере речи персонаж скорее напоминает Путина.

Маленький шедевр и вполне реальный претендент на самое стилистически совершенное произведение в отечественной фантастике. Поэма в прозе, каждая фраза закончена, выверена и обкатана так, что невозможно переместить и букву. Ну и смысл тоже на месте: попробуй-ка кто более доходчиво и внятно высказаться о том, какое разнородное месиво представляет собой сегодня русский народ, как прихотливы пути истории и сколько скрывается всего в каждом человеке способного неожиданно проявиться, попади он в соответствующие обстоятельства!

Очередной вклад в российскую кэрролиану. Доджсон - это, конечно, настоящая фамилия Льюиса Кэрролла. "Охоту на Снарка" он действительно посвятил девочке по имени Гертруда Чатауэй (по словам Джулии - "моей прапрабабушке"). Вот только забираться ещё дальше в прошлое и делать их ещё и потомками короля Пелинора, преследовавшего Зверя Рыкающего - это, пожалуй, уже некоторый перебор.

Отлично написанная повесть, напрочь убитая идеологическими штампами и словесной игрой на уровне "каратэ - кара те". Но есть в ней и более глубокая ущербность, уже не идеологическая, а этическая, - это уверенность в том, что смерть за родину оправдает любое преступление. Не любое.

Я прочёл этот рассказ как притчу о профессиональных военных. Когда приходит настоящая агрессия, именно они, в мирные дни воспринимавшиеся как элемент культуры развлечений, оказываются в состоянии сплотить народ и научить его, как дать отпор захватчикам. И всё же, когда наступает время сделать выбор, возрождать ли "кровавую забаву", возобновлять ли самовоспроизводство профессионалов войны, герой не колеблясь отсекает эту возможность, несмотря на то, что вместе с ней ему приходится отсечь часть самого себя. Верен ли этот выбор, найдётся ли кому отражать врага в случае новой войны — рассказ не даёт ответа. Но не приходится сомневаться, на какой стороне симпатии автора, самого, между прочим, повоевавшего.

Конечно, шахматная игра подходит для такой притчи как нельзя лучше, хотя отметим и обычную манеру Вулфа оттенять условность элементами жёсткого реализма в описании, в данном случае, тактики и психологии сражения.

Увы, сказка Шварца в стихотворном изложении многое потеряла. Фривольность Филатов заменил пошлостью, лирику цинизмом, наивную и влюблённую Принцессу — расчётливой и развратной, весёлых пройдох "ткачей" — политическими авантюристами. Власть ему не намного симпатичней, чем Шварцу (хотя можно заметить, что Король у Филатова, несмотря на политическую полицию и казнь Шута, скорее забавен, чем страшен, по сравнению с фашиствующим диктатором Шварца), зато революционеры и вовсе вызывают только отвращение. И что же в итоге? Пьеса с моралью "власть плоха, народ не лучше и мир в целом — дерьмо". Несколько примитивно, а главное, очень жалко того светлого, что было определённо лучшим в исходной пьесе Шварца.

Также непонятно, зачем действие перенесено в Данию. Чтобы можно было вворачивать цитаты из "Гамлета"? Приёмчик тоже не выглядит особенно изящным, а уж от Андерсена в тексте и вовсе осталась только... горошина.

Очередной рассказ про то, как нехорошая Америка попыталась всех зачморить, но вместо этого сама села в лужу. При этом гениальный учёный, конечно, не может происходить из Америки, он должен быть из России... Забодал уже этот инфантильный реваншизм, честное слово. Также умиляет позиция: "мы покончим с войнами; только вот для этого сперва перебьем несколько десятков человек, которые мешают нам быть мирными" — и, само собой, по чистой случайности, среди тех, кто не даёт развернуться нашему миролюбию, оказывается вся административная верхушка страны, воспринимаемой автором, как геополитический противник. При всём том, рассказ заметно перекликается с известным произведением — какого? — ну конечно же, американского автора; а именно, с "Эффектом Барнхауза" Воннегута.

Всё это тем более печально, что в литературном отношении рассказ очень неплох. Безусловно, один из лидеров в группе. Если автор перестанет думать газетными идеологическими клише, читать его будет небесприятно.

Чуть ли не через четверть века после "Сурков" Столярова мы наконец-то дождались второго рассказа в нашей фантастике, посвящённого этим харизматичным грызунам (неслучайно, надо полагать, оба автора биологи по образованию). Правда, биологическое образование не уберегло Дмитрия от ошибки. Сурок — зверь вовсе не робкий, и не то что кошки не испугается, но и лису при случае способен отогнать, не прячась в нору. Я прекрасно понимаю, что такое художественная условность, и не стал бы придираться, если бы именно этот момент не оказался для автора поводом бросить мимоходом расхожее обвинение — "защитники природы ничего в природе не смыслят". Если уж упрекаешь других, самому не стоит выдавать ложную информацию, не так ли?

Рассказы Вейнбаума часто отмечены буйным воображением, которое и позволило его сочинениям намного пережить творчество большинства современников по эпохе "пульп-журналов". "Безумная луна" — один из таких рассказов с красочным, причудливым антуражем, способных выдержать конкуренцию с любым из нынешних авторов. А вот по содержанию рассказ глубоко устарел. Рваческая, колонизаторская психология пришельцев с Земли, которые в аборигенах видят либо вредителей, либо идиотов сегодня уже, слава богу, не воспринимается, как во времена Вейнбаума, как нечто само собой разумеющееся. Герою рассказа — недалёкому плейбою, прожигателю жизни, которого интересуют лишь удовольствия, легко срывающемуся в истерическое бешенство — невозможно сочувствовать, да и взбалмошная героиня недалеко от него ушла. А ведь когда-то читателю именно такие люди казались, наверняка, элитой, на которую можно ориентироваться.

Из нескольких известных мне переводов рассказа предпочитаю перевод Александра Воеводина, в котором "мышкари" и "некот" — отличные словечки, западающие в память и соответствующие "безумной" атмосфере новеллы.

Очерк показался мне интересным прежде всего тем, как в нём сошлись интересы и творческие манеры Булычёва-писателя и Можейко-историка. В основе, судя по всему, лежит пересказ книги Джеймса Фокса "White Mischief", но выполненный в булычёвской манере, булычёвским языком и с любопытными авторскими комментариями. Чувствуется, что эскапады героев с их яркими, хоть и не очень благовидными страстями, экзотика обстановки и нравов интересуют Булычёва в первую очередь именно как писателя; недаром он дважды поминает в этом контексте Фицджеральда. Попытки, покуда осторожные, анализировать тайну убийства выдают руку автора нескольких детективов. Именно этот внимательный, ироничный и пытливый взгляд писателя, ощутимый сквозь сдержанное изложение, делает всю историю интересной для чтения более, нежели сами английские аристократы с их странностями. Похоже, что эта работа представляет собой один из первых этапов освоения материала, на основе которого мог бы впоследствии вырасти роман или повесть — не обязательно с теми же персонажами, но в той среде и с теми страстями. Не сложилось, и это привносит в чтение дополнительную нотку грусти, совсем уже не связанную с описанными событиями.

С фамилией главного героя переводчики, конечно, откололи номер. У одного он Уайндэм, у второго и вовсе — Виндхэм. Никого не осенило, что фамилия Wyndham давно и хорошо известна отечественному читателю фантастики, как Уиндем; даже прямая ссылка в тексте на "День триффидов" не помогла, не говоря уже о таких тонкостях, как явное подражание автора стилю Уиндема.

Впрочем, и название тоже обе переводчицы дружно перевели неправильно. По их варианту получается, что вот так вот, как описано в рассказе, мы и представляем себе конец света. Тогда как на самом деле автор всё с тем же как бы лишённым эмоций педантизмом, который на самом деле и составляет в рассказе главный фактор воздействия на читетеля, уточняет: это не конец света вообще, это лишь конец того мира, каким мы его знали, к какому были привычеы.

Главным достоинством этого среднего на мой вкус рассказа мне сразу показалось то, что не всё в нём сказано открытым текстом. Поэтому количество авторов отзывов, так и не понявших ни главной идеи, ни главного (навязчивого) элемента формы, попросту потрясает. Вообще-то всё ясно даже без румынского словарика в конце, ведь многие корни общероманские и вполне понятны ("обсесия", "офенсат") да и стилистика говорит сама за себя. Зачем многословие, почему Город с большой буквы — всё это вполне прозрачно... но только для того, кто читал

Также, судя по всему, немногие поняли, что именно произошло с людьми в Городе и почему расставание — навсегда. Ещё одна подсказка:

После такого отзыва просто вынужден выдать рассказу (+), хотя он мне не так уж понравился. Но есть у него, выходит, двойное дно.

Да, ещё заинтересовало, что довольно во многих рассказах, не только в этом, антиномия "общество изобилия — общество дефицита" рассматривается как разница между городом и деревней. Сдаётся, что это элемент, специфичный для российской истории и, соответственно, национальной ментальности.

В первом издании романа (обложка тёмно-синего цвета) был использован оригинальный и удачный приём оформления: текст сопровождали иллюстрации, стилизованные под старинные фотографии; а может быть, настоящие старые фотографии, специально подобранные так, чтобы соответствовать тексту. Это впечатляло и добавляло книге достоверности. Сегодня можно увидеть нечто подобное в некоторых книгах Акунина, но ни одно из последующих изданий "Тайны Урулгана" не воспроизвело иллюстраций, а жаль.

Как-то в своём ЖЖ Виктор Точинов обмолвился, что фэнтези — не его жанр: "Скучно про гоблинов". В самом деле, читая "Полкоролевства" (единственное, кажется, пока у него произведение "про гоблинов"), нетрудно поверить, что так оно и есть. Начинается повесть как фэнтези, к которому просятся эпитеты "кондовое" или "развесистое". Разве что англосаксонские имена и топонимы заменены на псевдофранцузские, чтоб повеслее было. Действие развивается бойко, но и дерутся, и любят, и интригуют герои словно бы вполсилы, без души. А вот в последней трети вступают элементы "ужастика", монстры и превращения приобретают отчётливо инфернальный характер — и тут-то попёр драйв, и от чтения стало не оторваться, и главный герой, про которого до тех пор было даже не понятно, кто он — заурядная сволочь или просто не в меру ироничный искатель приключений — приобрёл наконец очертания живой личности и ему стало возможно посочувствовать в финале.

Рассказ может конкурировать с "Досмотром-2" Штерна за звание самого фекального рассказа российской фантастики. Что ничуть не мешает ему быть не просто "гуманитарным", но и в полной мере гуманистическим. Реабилитация социально, физически или умственно ущемлённых, прямо скажем, не находится среди магистральных тем нашей НФ, а настолько прямолинейно и одновременно деликатно, как сделал в этом рассказе Дивов, не подходил к ней, по-моему, ещё никто.

Ну конечно, штампы, идеологизированность, суконный язык — всё это правда. И всё-таки повесть мне запомнилась не как агитка, а именно как беллетристика, повествование с яркими эпизодами. Выше уже упомянута атака "глиняных" солдат; я прибавил бы к ней ещё два эпизода. Короткое, но доходчивое объяснение разницы между химической чистотой и биохимической, которое я едва ли не ежедневно вспоминал в недолгий период своей научной деятельности. И каменеющий человек, едва шепчуший непослушными губами: "Я — Морис Пуассон..."

Хотя в классификаторе я и определил этот рассказ вместе со всем циклом как "городскую фэнтези", вообще-то его жанр - уникальный, а потому классификатором не предусмотренный - криптолингвистика. На случай, если кто-нибудь не знает: упомянутая в рассказе надпись действительно существует, действительно считается первой кириллической древнерусской надписью и наиболее распространённая версия её истолкования - действительно "горчица". Я видел в серьёзной книге по истории русского языка фотографию: надпись сделана печатными буквами, очень похожими на наши теперешние, вполне разборчиво, если не считать пары слившихся литер в конце, из-за чего и возникает разнобой в прочтении.

А теперь о пользе внимательного чтения. Перечитывая недавно сборник "Петлистые времена", я обнаружил, что предложенное истолкование надписи из гнездовских курганов - уже второе, выдвинутое Лукиным! Первое - не криптолингивстическое, а хроноклазмическое - было в рассказе "Семь тысяч я".

Что ж, думается, невозможность альтернативных исходов Второй мировой при сколько-нибудь правдоподобных вариациях истории Валентинов-Шмалько доказал. Меня, во всяком случае, убедил. А вот в причинах, заставлявших авторов одно время активно экспериментировать с такими вариациями, он не разобрался. Впрочем, и не старался разобраться. Задача у него была другая: заклеймить и развенчать. Ну, когда речь идёт о подобных вопросах, некоторый избыток эмоциональности, пожалуй, простителен, тем более, если логика исторического анализа остаётся внятной.

Если "Инверсии" - это бэнксовские "Трудно быть богом", то "Играющего в игры" можно назвать в известном смысле его "Жуком в муравейнике". Именно в том смысле, что здесь показано, как может поступить предположительно близкое к идеалу общество с одним из своих граждан, если это покажется обществу необходимым для исполнения своих сверхцелей.

Для меня эта сказка — одно из воспоминаний детства. Сначала читал её в разрозненных номерах журнала "Пионер", не по порядку; потом, уже целиком, в книжке. Не могу сказать, что тогда сказка мне очень уж понравилась — слишком она была холодноватой и мрачной, как и все (оказалось позднее) произведения Шарова, а также — я не мог подумать такими словами, но очень хорошо чувствовал — слишком высокий был у неё на мой тогдашний вкус уровень условности. Зато сказка долго не выходила из головы, упорно вспоминалась, заставляла к себе возвращаться, будоражила воображение (нечто подобное я чувствовал и по отношению к сказкам Андерсена). Навсегда запомнились и многие стихи из "Человека-горошины" — стишок Жаба Девятого, песенка Турропуто, песни часов.

Прежде чем писать аннотацию, я нашёл сказку и с удовольствием перечитал. Могу теперь добавить, что она написана прекрасным языком, ясным и выразительным, но без всякой вычурности.

Пожалуй, вершинное произведение Пухова. Все его сильные стороны: парадоксалистское мышление, оригинальность идей, лаконичный язык и чёткие этические ориентиры - здесь очень выпуклы, да к ним ещё и прибавлен увлекательный сюжет с загадкой, а недостатки - бледность характеров, сухость, схематичность и малая эмоциональность - сглажены и почти незаметны.

Среди тех рассказов конкурса, которые не ограничиваются просто показом более или менее экзотических профессий, а пытаются раскрыть тему "узкого специалиста" содержательно, есть несколько, суть которых можно кратко выразить фразой "достаточно узкая специальность — это уже судьба" (назову, для примера, рассказ "Шёпот сухой травы" со внеконкурсного состязания). Из них "Верхнее си" выделяется лаконичным и чётким сюжетом, полностью подчинённым сверхзадаче и построенным целиком на красочной образности, близкой к паропанку. Сама картина заоблачного театра, к которому дирижабли подвозят зрителей, одновременно зрима, впечатляюща и символична ("высокое искусство"). И озадачившие многих барочно-декадентские песочные часы в этот антураж прекрасно вписываются — неужели в этом помешанном на искусстве мире могли изготовить банальную пару соединённых колб, вызывающую ассоциации только с медицинской процедурой?

Претензии к достоверности в отношении символического рассказа, по сути притчи, не считаю особенно актуальными. Есть такое понятие — художественная условность. Что касается ошибок фактических, профессиональных, то, вероятно, их в рассказе действительно хватает, однако ни одного примера нам не привели, а чтобы различить их самостоятельно у меня, увы, не хватает специализации.

Этот рассказ создан автором-реалистом, изредка обращавшимся к фантастике, отсюда и многие его особенности. Как литературное произведение — стиль, работа с психологией, детали, символика — как минимум на голову выше работ большинства фантастов того времени. Но всё, что касается мира будущего (описание лаборатории, "мелькание ракет" в воздухе) — безнадёжно наивно. Выручает рассказ то, что фантастический антураж в нём дело совершенно десятое, зато положенная в основу идея оказалась неожиданно оригинальной, опередив Дэвида Брина с его "Возвышением" лет на пятнадцать, а психологически и символически, как я уже сказал, ситуация отработана отлично.

Я читал и другие фантастические сочинения Обуховой (в частности, роман "Лилит"), но сейчас их почти не помню, а этот рассказ остался в памяти накрепко.

Да, когда эта повесть появилась в антологии "Сумерки мира", она поразила феерическим воображением, и ожидания, связанные с Дашковым, были очень высоки. Сходство с Муркоком на самом деле довольно значительно - это не только мрачный колорит "конца времён", но ещё и нагромождение готических чудес, буквально наползающих одно на другое, быстро сменяющие друг друга события при довольно сухом изложении, откровенная условность мира, общая фантасмагоричность и даже прямое заимствование отдельных сюжетных ходов (пробуждение древнего бога). Сходство, впрочем, глаза вовсе не мозолило, а воображение у Дашкова работало, пожалуй, и получше, чем у Муркока. Однако впоследствии развитие творчества Дашкова пошло по другому пути. Думаю, не мне одному интересно, что бы он мог создать, если бы стал развивать ту линию, которая была заявлена в его первой книге.

Западная критика обычно сравнивает этот экспериментальный сборник с "Путешествиями Гулливера" - те же посещения вымышленных стран, гротеск и сатира. Но много и различий: у Ле Гуин меньше сатиры и больше вполне серьёзных социально-философских экспериментов и раздумий, а по форме это не полноценный роман с сюжетом и персонажами, а сжатые эссе. Поэтому у меня при чтении было больше ассоциаций с "рецензиями на ненаписанные книги" Лема - их роднит с этой книгой концентрация мысли и изложения, философский уклон, смешение иронического и серьёзного. Думаю, как и среди лемовских "рецензий", можно найти в "Пересадках" заготовки крупных произведений, на создание которых у автора не хватит уже ни времени, ни сил.

Безымянное "я", от имени которого излагаются истории, Путешественница по измерениям, - в полном смысле слова лирическая героиня, alter ego автора. Недаром на иллюстрациях Эрика Беддоуза, без которых не обходится ни одно англоязычное издание сборника (но, к сожалению, обошлось российское), Путешественнице придано прямое портретное сходство с Ле Гуин. Эти иллюстрации можно найти здесь http://www.ursulakleguin.com/EricBeddows/index.html

Редкий случай, когда автор, прошедший войну, становится последовательным пацифистом - до такой степени, что даже считает (в отличие, скажем, от Лема), что ради отказа от насилия стоит поступиться частью человеческой сути, и, возможно, даже весьма значительной. Вывод, конечно, неоднозначный, но по крайней мере заслуживающий рассмотрения.

К сожалению, читать позднего Холдемана - тяжкий труд: скупость и деловитость стиля превратились в пресность и сухость, жёсткость - в эпатаж, сюжет сделался натянутым и неоправданно длинным.

Понятно, что в намерения авторов входило написать этакий пастиш в гипертрофированном стиле "рюс", нечто вроде "Мартвяков-американов в московском морге" Ньюмана, старательно намешав туда всё, что можно: Распутина, Троцкого, Ленина, блины, погромы, сибирские морозы, недалёкого царя... Заодно показать, как насилие порождает насилие, чёрный террор отзывается красным (драконы и в самом деле здесь больше символ этого массового насилия, чем живые создания). Однако воплощение подкачало: для шутки получилось длинно и скучно, а для серьёзного рассказа — примитивно и недостоверно. Ни одна деталь не работает (к примеру, герой зачёрпывает коровьи мозги из ведра рукой, а потом вытирает её специально висящим рядом полотенцем. Не проще ли было повесить ковшик?)

В общем, слабый рассказ.

В этом, на первый взгляд, чисто научно-фантастическом рассказе, как и в предшествующей ему части маленькой дилогии (рассказе "Daughters of Prime"), хорошо видна рука опытного автора литературы ужасов. Не вдруг и решишь, какой из миров страшнее — пославшая исследователей Земля, превратившая людей в одноразовые вещи, изготовляемые по мере необходимости и растрачиваемые без жалости, или деревня аборигенов, полностью подчинённых судьбе и равно готовых по велению своего непонятного оракула и отдаться на съедение самим, и убить другого. Добавим к этому отдельные сцены — чудовище, похожее на помесь тиранозавра с "чужим" из знаменитого фильма, безногую женщину на улиточьем панцире, пожирание детей из первого рассказа, ну и, конечно, финал. Всё это нагнетание страстей в сочетании с некоторой недостоверностью приключений (во многие подвиги Кары верхом на ровере я поверить просто не могу, начиная с совершенно киношного проскакивания между ног у острозуба) сказалось на моей оценке в отрицательную сторону, хотя написан рассказ неплохо, эмоционален при сдержанности повествования, а проблема "одноразовых людей" заслуживает более подробного рассмотрения.

Рассказ из числа слабых, к тому же с наибольшим по группе количеством грамматических ошибок. Серьёзные пробелы с логикой и последовательностью выдают в авторе молодого человека, рискну предположить, что ему нет ещё 18-ти, и скорее всего он увлекается аниме. Присутствуют стилистические и смысловые ляпы, как-то: "после моего полуобморочного состояния мы пошли на небольшой перерыв", "я качаю головой и без других признаков жизни сижу в своем роботе" (о себе так обычно не говорят), "За стол к нам подсели двое парней. Одному восемнадцать, как и Рону, другому семнадцать" (у них что, на лбу это было написано?). С положительной стороны: у автора, по-видимому, неплохое воображение, и если бы он сумел почётче представить себе описанный в рассказе мир и понагляднее его описать, могло получиться интересно. Идея разделения людей на "живых" и "мёртвых" тоже неплоха, хотя обыграть можно было бы и получше.

Я бы посоветовал автору упражнять воображение (это пока лучшее, чем он располагает), стараться увидеть создаваемые миры в деталях и доносить эти детали читателю. Ну и очень желательно усовершенствовать, как говорил Винни-Пух, "правильнописание": у человека, работающего с языком, отношения с этим языком не должны быть натянутыми.

На первый взгляд и впрямь может показаться, что этот рассказ — не более, чем упражнение в стиле, игра литературными мускулами (а мускулы наличествуют; даже и сейчас _так_ могут отнюдь не _все_). Но стоит заглянуть в произведения-первоисточники, освежив их немного в памяти, чтобы заметить разницу. Автор честно пытается переосмыслить персонажей классики с позиций сегодняшнего дня, заглянуть в них немного глубже, нежели того оказалось достаточно их создателям (использовав заодно и более современный литературный инструментарий). Скажем, Мэри Беннет с её "учёностью" и пристрастием к книжным истинам у Остин не вызывает ничего кроме насмешки; Кессел же усматривает в ней глубокую неудовлетворённость ищущего ума, и при этом ему удаётся ни в чём не погрешить против оригинала (возможно, именно эта верность заданным изначально условиям и создаёт впечатление литературной игры). То же можно сказать и о Викторе Франкенштейне, скрывающем бесхребетность под романтической маской. Практически ни один персонаж не предстаёт в точности таким же, как в источниках. Особенно неплох смысловой пик рассказа, разговор Мэри с чудовищем, при чтении которого уже кажется, что вот-вот Кессел выйдет на новый уровень, поднимется до оригинальных обобщений... Увы, то ли смелости не хватило, то ли свежих идей, то ли заданные самому себе рамки сработали как капкан, и рассказ оказался быстренько свёрнут, так и оставшись лишь бледным наброском того, чем мог бы стать.

Очень похоже на то, что в рассказе отражены отношения Бейкер с её собственной матерью. «Как я часто рассказываю, мама хотела, чтобы я стала писателем и подталкивала меня в этом направлении... Она была личностью эпического масштаба, артистичной, чрезмерной во всём и бесконечно заботливой. Естественно, большую часть жизни я проводила, последовательно отказываясь стать тем, кем она меня хотела бы видеть. Я никогда не давала ей прочесть ничего из написанного, хотя она любила фантастику». Лишь перед смертью мать Кейдж услышала из уст дочери (читать она к тому времени уже не могла) первый её рассказ, впоследствии напечатанный.

Бейкер — автор не слащавый, но добрый, и уделила своим героиням хотя бы частицу взаимопонимания. Подарила им радости и заботы материнства, которых сама писательница так в жизни и не узнала (но при этом сумела очень правдоподобно описать; впрочем, у Кейдж, как и у Несравненного Рубина, было много сестёр и племянниц). Так что у этого лёгкого и весёлого, казалось бы, рассказа довольно грустная жизненная подкладка.

Художественные достоинства у произведения отсутствуют.

Присутствуют:

а) смакование мерзостей (этого словосочетания вообще-то нет в моём активном лексиконе; пришлось специально для такого случая извлечь его из пассивного),

б) дежурные пристебушки по поводу якобы шибко законопослушных американцев,

в) юмор в стиле "гы",

д) зады Филипа Дика.

Оценил соответственно.

Автор по образованию технарь, и это очень хорошо чувствуется. Пока речь идёт о технических вещах — всяких там катушках, роликах, реле и зажимах — всё описывается очень подробно, со вкусом и со знанием дела. Полстраницы посвящено описанию того, как запирается и отпирается потайная дверь со штырём-засовом. Но как только дело доходит до биологии, хочется схватиться за голову. Матрицей для приёмки передаваемого пассажира служит "протоплазма". Откуда она берётся, почему не протухает? Что такое вообще, по мнению автора, протоплазма? "Заполнение мелких погрешностей" вроде восстановления зубов при передаче — предел абсурда. Человек для этого должен быть не только стандартен, но и однороден. По сравнению с этим черви, за сутки не оставляющие следа от скелета, это уже просто семечки.

Что касается идейного, философского "наполнения" рассказа — оно полностью перекрывается стареньким рассказиком Александра Адмиральского «Гений», опубликованным аж в 1968 году, где та же проблема поставлена острее и при том без лишнего натурализма.

Как я посмотрю, сегодня для многих реальные прототипы этой издевательски вывернутой наизнанку истории уже не просматриваются; а ведь, казалось бы, много ли времени прошло? Вот что бывает, когда популярный автор пишет на злобу дня. Злоба ушла в прошлое, а история стала восприниматься в том виде как она задумана уже с большим трудом и далеко не всеми.

Я на всякий случай поясню, как это должно по идее читаться. Где-то на второй странице читатель опознаёт "журналиста" и со злой усмешкой восклицает (вслух или про себя): "ЭТОТ — и благородные побуждения?! Да уж, в такое и правда мог бы поверить только самый настоящий идиот..."

Этот небольшой сборник появился в разгар периода "дикого" книгоиздания и частично несёт на себе его следы — например, полное отсутствие странички с содержанием или то, что книга планировалась как первая в серии, но стала, судя по всему, одновременно и последней. Тем не менее на общем тогдашнем фоне "Безумная луна" производила очень неплохое впечатление: нестандартный состав, не просто грамотные, но не лишённые даже некоторого блеска переводы (не исключено, что за качество текста нужно кроме переводчика-составителя благодарить ещё и редактора — им был не кто иной, как Алан Кубатиев). В результате сегодня, когда большая часть изданий того времени давно канула в Лету, "Безумная луна" по-прежнему остаётся в моей библиотеке.

Элемент условности в рассказе по сути минимален. Деньги - на самом деле время: то, которое ушло на их зарабатывание. И подарить своё время другому человеку тоже можно, хотя обычно это делается не настолько просто, как в рассказе - одним визитом в банкомат. Принцип здесь тот же, что и в "Свете в окошке" Логинова: буквализировав метафору, освежить для читателя её подзатёртый смысл.

Написано в обычной для Лукина блестяще-парадоксальной манере. Вот только на этот раз парадоксы завели его явно куда-то не туда. Интересно, хватило бы у него смелости порассказывать о пользе цензуры, например, Гроссману или Платонову? Или хотя бы Довлатову? Опять же, от фразочки "писатели, которых КГБ действительно брал под надзор... почему-то изображают комитетчиков живыми нормальными людьми" здорово тянет демагогией. Что значит - нормальными? Ну да, рогов-копыт нет, жён с детьми любят. Но посадить, к примеру, за самиздат эти "нормальные" могли как нечего делать.

Ну и замечание к предыдущему оратору. Допустим, писатель выход из-под цензуры и найдёт. Только если это будет выход на Запад - сильно от этого поумнеет читатель здесь?

Трилогия действительно очень неровная. Если первая часть - это самое интересное, что я читал из вещей Дашкова (правда, читал я их не то чтобы очень много), то во второй он повернул действие совершенно в другую сторону, погряз в интригах обитателей Хаоса и оборвал многие из самых многообещающих сюжетных линий. А третью и вовсе скомкал и быстренько, причём довольно банально, закруглил (по объёму она вдвое меньше любой из первых двух). В результате трилогия так и не стала настолько значительным явлением в отечественной фантастике, как могла бы, окажись продолжения на одном уровне с началом. Очень жаль.

Вот как, значит, сравнения с "Трудно быть богом" безосновательны? Задумаемся.

Румата, Восилл и ДеВар - все трое проигрывают своим подопечным в искусстве интриги, попадая в расставленные для них ловушки. Однако это само по себе не может помешать им продолжать выполнять свои обязанности - дело техники, аппаратура и спецподготовка помогут справиться и не с таким. По-настоящему все трое, опять же, терпят фиаско из-за эмоционального вовлечения: становясь частью мира, который пришли "исправлять", они перестают быть богами.

По-моему, такая общность сюжетных схем говорит об очень большой близости хода мысли и понимания проблем ситуации.

Кстати, мне кажется, что вариант Бэнкса - показ прогрессоров глазами прогрессируемых, не знающих толком, что это за странные люди появляются среди них - даже, пожалуй, "правильней", интересней более прямолинейного варианта "Трудно быть богом".

Кое-что в статье подмечено достаточно точно, но и путаницы тоже много. Скажем, "мир" в фантастике - это не "ряд фантастических допущений", а, скорее, ряд образов, и в этом качестве - категория вполне литературная. Да и излишний полемизм, может быть, придаёт статье читабельности, но довольно быстро начинает утомлять. Если все читатели такие тупые, для кого же тогда вы, господа писатели, творите? И ведь сколько ни объясняй этим читателям - они же, паршивцы, как тот волк, всё равно смотрят туда, где им интереснее. Может быть, стоило попробовать чуть меньше о том, как не надо оценивать фантастику и чуть побольше о том - как надо?

Самая сильная книга заключительной трилогии и вообще одна из сильнейших в сериале, её просто не с чем сравнить по производимому впечатлению, кроме "Золочёной цепи". Сэр Волк - не самый крутой Клинок, зато несомненно выдающийся характером и силой духа. В книге наконец-то удаётся заглянуть внутрь Тёмной палаты инквизиторов и познакомиться с их подготовкой и психологией, далеко не столь ужасными изнутри, как они видятся снаружи. Сэру Волку и его напарнице-инквизиторше приходится отправиться в Новый Свет, где как раз Дистлания (местная Испания) пытается завоевать тликсилийцев - местных ацтеков. А те куда более крепкие орешки, нежели ацтеки нашего мира, благодаря своей оригинальной и мощной магии. В определённый момент исход войны зависит от сэра Волка, и тому приходится делать выбор. Не сказать, чтобы его (и автора) решение оказалось особо оригинальным, но сопутствующие ему обстоятельства и душевный разлад человека, оказавшегося на распутье, никак не оставляют равнодушным.

Ребята, не нужно так циклиться на Америке. Бестер писал про то, что он лучше знал, за что у него болела душа. Любая идеологизация, замена идеалов войной за идеалы, приводит к одному результату. Давайте оглянемся на себя.

Классический рассказ о человеке и постчеловеке - любой киберпанк может только позавидовать - заключённый в лаконичную, бьющую наповал форму.

Кажется, у Пелевина это единственная "рецензия на ненаписанную книгу"? Ах да, есть ещё "Мардонги". Жаль, что впоследствии он оставил этот жанр, у него получалось. Недурно было бы почитать сборничек подобных рецензий - "Идеальный вакуум по Пелевину".

Я читал эту повесть в "Уральском следопыте" и сейчас помню не так уж хорошо. Лучше всего запомнился недалёкий робот, пытавшийся делать вид, будто разбирается в искусстве (а запал в память именно он, в частности, потому, что при чтении этого эпизода я впервые задумался над разницей между красотой и красивостью). Классический образец советской фантастики, не лишённый своих достоинств и во всяком случае - добрый, но литературно слабоватый.

Впервые прочитав этот рассказ, я решил, что он - метафора судьбы "потерянного поколения", заблудившегося между двумя войнами. Но суть в том, что потеряться подобным образом может любой человек, в любом поколении...

Обычно произведения Кидж Джонсон основываются на символах, но символах, не допускающих простого и однозначного прочтения. Вот, скажем, этот рассказ. Ясно, что речь в нём идёт о потере любви и любимого. Но что именно должен означать отвратительный безмозглый сгусток, беспрерывно проникающий в героиню и обволакивающий её? Собственно травму или посттравматическое состояние, некий душевный ступор, ограничивающий способности к общению, но вместе с тем и исцеляющий? Можно попытаться истолковать по Фрейду или по Юнгу, но плодотворнее, по-моему, просто принять этот образ, как он есть, по законам художественного текста, давящий, скребущий по нервам, безошибочно создающий нужное автору настроение...