# Два выстрела во втором антракте

Андрей Гончаров

Группе опытных оперативников поручают расследовать убийство… премьера Петра Столыпина, совершенное более ста лет назад! Ученые, создавшие проект «Хронос», переправили сыщиков в прошлое, чтобы те проникли в Киевский театр оперы в тот самый момент, когда и был совершен террористический акт. Это было беспрецедентно сложное и опасное задание, потому как пули террористов не менее смертельны и для путешественников во времени. Но самым трудным оказалось выяснить, кто на самом деле был заказчиком убийства. Для этого нашим современникам пришлось внедриться в агрессивные и безжалостные революционные кружки…

> © Гончаров А., 2016

> © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

## Глава 1

Глава правительства Российской империи Петр Аркадьевич Столыпин был не в духе. Внешне он этого, разумеется, никак не показывал – привычка все время быть на людях, контролировать выражение лица помогала. Сидя в правительственной ложе Киевского оперного театра, премьер откинулся в кресле, смежил веки, лицу придал выражение глубокой задумчивости. Со стороны всякий бы сказал, что Петр Аркадьевич наслаждается шедевром композитора Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». На деле же премьер вовсе не наслаждался, а отбывал повинность – как на каком-нибудь заседании Государственного совета, если там выступал кто-нибудь из сенаторов, известных своим тупоумием. Ничто его не радовало: ни музыка знаменитого композитора, которую критики находили божественной, ни голоса солистов, ни яркие декорации. Музыка казалась чересчур громкой, певцы, как мнилось премьеру, дружно фальшивили, костюмы царицы Милитрисы и царевича Гвидона были неестественно яркими. Тьфу на все это! Встать бы да уйти, да нельзя – рядом император, который явно испытывает удовольствие от оперной сказки. Вот – изволит улыбаться, кивает в такт музыке.

За годы пребывания на государственной службе, и особенно за последние пять лет, после того как возглавил кабинет, Петр Аркадьевич достаточно изучил российского самодержца. Отношение его к императору было противоречивым. С одной стороны, премьер глубоко уважал самодержца за порядочность, честность, душевное благородство; не мог не отметить его глубокую воспитанность, внимание к подчиненным, искреннюю заботу о вверенном ему государстве. Нет, Николай Александрович отнюдь не был легкомысленным и самовлюбленным вертопрахом, как многие люди его круга. Однако премьер видел и другую сторону личности самодержца – медлительность, нерешительность, слабость характера. Да и умом император был не больно остер, надо признать.

Особенно эта противоречивость в характере императора и в его отношениях с премьером стала заметна после мартовского кризиса, когда Петр Аркадьевич, столкнувшись с дружным сопротивлением его планам в Государственной думе и не найдя поддержки у государя, заявил о своей отставке. И вопрос-то был не из самых важных, об учреждении земств в Западном крае, где Столыпин собирался дать дополнительные права русским и белорусским жителям и тем ослабить влияние богатой польской шляхты. Вопрос, может, и не самый важный, но премьер больше не мог терпеть такого отношения к себе. Приближенные отговаривали его от этого шага, говорили, что нельзя так рисковать, предъявлять государю ультиматум. Они не понимали главного: это была совсем не игра, Столыпин в тот момент вовсе не рисковал, не делал никаких ставок. Он искренне был готов уйти со своего поста – как сейчас из Киевского театра, с постылой оперы. Тогда, после конфликта с правым большинством Думы, он внезапно ощутил свое глубочайшее одиночество. Если уж Гучков, Трепов, Дурново не поддерживают его начинаний, то от кого же тогда ждать понимания? Не от эсеров же с эсдеками, готовых залить Россию кровью!

Да, тогда он был готов уйти. Но судьба распорядилась иначе: вдовствующая императрица Мария Федоровна повлияла на сына, объяснила ему важность сохранения Петра Аркадьевича во главе кабинета. И царь принял его условия, все сделал, как хотел Столыпин. Однако его отношение к премьеру изменилось. Некий холодок, который возник еще пару лет назад, усилился; словно ледяная стенка возникла между российским самодержцем и его первым помощником. И этот холодок все чаще заставлял Петра Аркадьевича задумываться: для кого он старается? Кому нужна его лихорадочная, поспешная деятельность? Ведь за последний год он ни от кого не слышал ни слова поддержки или одобрения. Стоит ему допустить хоть малейший просчет – и сразу раздается злорадное улюлюканье, вопли осуждения. Тошно, ах, тошно… Зря он вообще поехал в Киев на эти торжества, связанные с открытием памятника царю-освободителю. Лучше бы остался в Петербурге, занялся работой. Предстоят новые преобразования, призванные развить банковское дело, облегчить получение крестьянами кредитов; один Крестьянский поземельный банк с этим не справляется. Да, лучше было не ехать… Но как не поедешь, если император повелел? Ага, вот и аплодисменты. Стало быть, второе действие закончилось. Хорошо – можно будет пройти в курительный салон для важных гостей и там в тишине выкурить сигару…

Однако надеждам премьера не было суждено оправдаться. Едва начался антракт, как к ложе подошел министр двора барон Фредерикс и завел речь о нуждах его ведомства. Требуются средства, чтобы провести электрическое освещение во все помещения Зимнего; кроме того, необходимо провести ряд ремонтных работ в Царском Селе… Барон был известен своим редкостным тупоумием и столь же редким занудством; отвязаться от него не было никакой возможности. Но и сидеть в ложе, беседуя, тоже не хотелось. Столыпин встал, вышел из ложи и прошел к оркестровой яме, где двое скрипачей, пользуясь перерывом, тихонько настраивали свои инструменты – видимо, их звук чем-то не устраивал музыкантов. Звуки настраиваемых инструментов отчего-то всегда нравились премьеру. Размышляя над этим феноменом, он как-то подумал, что в этих упорно ищущих гармонии звуках есть нечто общее с обществом в состоянии больших реформ – и там, и здесь согласия пока нет, но оно обязательно отыщется. Теперь он, вполуха слушая барона, в то же время внимал доносившимся из ямы обрывкам мелодий.

«Ладно, пусть так, – размышлял Столыпин. – Как начнется третье действие, старый болван наконец отвяжется, и тогда можно будет пойти покурить. В курительном салоне уж точно никого не будет. Это хорошо…»

…Старший сотрудник Киевского охранного отделения Василий Лисович скромно сидел на приставном стуле в шестом ряду партера и смотрел спектакль. То есть это со стороны могло показаться, что старший сотрудник всецело поглощен происходящим на сцене. На самом деле Василий Лисович работал. И смотрел не столько на сцену, сколько в зал. Особое внимание он уделял людям, сидевшим в императорской ложе и рядом с ней. На нем, как и на прочих сотрудниках Охранного отделения, находившихся в тот вечер в театре, лежала особая ответственность: ведь в данный момент здесь находились оба человека, олицетворявшие высшую власть в империи – и государь император, и глава правительства. Никак нельзя было оплошать, никак! Вот и начальник отделения господин Кулябко на инструктаже то же самое говорил. Сообщил, кстати, что в Киев в эти дни должна прибыть некая девица, принадлежащая к партии социалистов-революционеров, с целью убить кого-то из высших сановников. Так что особое внимание было приказано уделять девицам определенного вида.

Лисович это указание выполнил самым добросовестным образом. Всех особ женского пола, что находились в пределах досягаемости, осмотрел. Для этого специально захватил с собой бинокль – с виду обычный, театральный, а на деле настоящий полевой. Ну, а тех, кто сидел поближе, и так, без окуляров, осматривал. Некоторые из дам замечали ищущий взгляд агента и отвечали ему ответным вниманием. Василий Никандрович знал, что вызывает интерес у слабого пола. Недаром в свои тридцать два года он все еще не был женат. Зачем? И так можно отлично устроиться.

Интерес со стороны дам Василий Никандрович возбуждал прежде всего благодаря своей внешности. Внешность была отменная. Бледное лицо с приятными чертами, небольшие усики, черные глаза… Эту картину дополнял аккуратный пробор, разделявший куафюру агента Лисовича на две почти равные половины. В результате получалась внешность совершенно артистическая. Недаром некоторые знакомые дамы сравнивали Лисовича со знаменитым актером синематографа Иваном Мозжухиным. Конечно, для рядовой филерской работы такая приметная внешность являлась скорее недостатком, но Лисович на рядовой работе находился совсем недолго; большую часть службы он провел, вращаясь в студенческих и артистических кругах, где подобный облик был как раз кстати.

Пока что особа, подходящая на роль бомбистки, не находилась. А Василий Никандрович за шесть лет службы таких особ научился отличать. Как правило, эти пассионарные девицы были нехороши собой и не старались это скрыть и как-то выделить привлекательную часть своего облика. Хотя случались и исключения. В прошлом году Лисович своими глазами видел девицу, с которой он сам очень был бы не прочь пообщаться где-нибудь в будуаре. Шикарный бюст, точеная фигурка, брови – ах! А между тем эта красотка была схвачена в момент, когда уже достала револьвер и собиралась стрелять в киевского градоначальника. Так что всякое могло быть, и нельзя было выделять одних лишь дурнушек; еще и на поведение надо было смотреть. И Лисович внимательно смотрел, анализировал – но пока что ничего подозрительного обнаружить не мог.

То обстоятельство, что служебный долг мешал ему смотреть оперу, которую так нахваливали в газетах, Василия Лисовича нисколько не волновало. Насмотрелся он этих опер, хватит. Правильно писал в газете «Киевские ведомости» один журналист (по всей видимости, еврей, но что с того – иудино племя зачастую отличается острым умом): «Опера, – писал сей господин, – отжила свое. Будущее за новыми видами музыкального искусства – концертами, где господствуют песни и баллады, объединенные злободневным сюжетом». Вот и Василий Никандрович всем этим ариям и дуэтам предпочитал романсы. Как послушаешь такое сочинение, особенно господ Верстовского или Булахова, так на душе совершенно особое настроение делается. А вот еще в последнее время появился новый автор, совершенно по-особому поет. Как его бишь? Ах, да, кажется, Вертинский. Смело, ново! Не то что колыбельная царицы Милитрисы, что звучала в данный момент со сцены. Нудно, скучно и нисколько не волнует. И что только высшие лица империи находят в этой нудятине? А ведь находят. Вот Его Императорское Величество изволит улыбаться и кивает – нравится, значит. И господин Столыпин, умнейший в империи человек (хотя в последнее время, говорят, впавший в немилость при дворе), глаза закрыл, в кресле откинулся – слушает. А что слушать-то? Тьфу!

Ага, вот и «ликующий народ» из ворот города Леденца повалил, царя Гвидона славить. Значит, скоро конец второго действия. Тоже ведь вранье, народ этот ликующий. Василий Лисович жил на свете четвертый десяток лет, и что-то не доводилось ему до сих пор видеть искреннего народного ликования при виде царствующих особ. Все одна казенщина, все напоказ.

Второе действие закончилось, раздались аплодисменты, довольно дружные. Наконец артисты откланялись, занавес закрылся, и публика потянулась кто куда – кто в буфет, кто в курительный салон. Лисович тоже встал со своего неудобного сиденья, но никуда из зала не ушел – тут же, у стеночки, притулился. Сейчас надо было проявлять особое внимание: когда же еще совершать покушение на высших чинов, как не в этой толчее?

В толпе зрителей Лисович разглядел и других агентов Охранного отделения, своих коллег. Да, вот двое… трое… А вон там, у колонны, и четвертый стоит. А вот и сам господин подполковник Кулябко Николай Николаевич. Видимо, во время представления сидел где-то наверху, во втором ярусе, откуда зал лучше видно. А теперь спустился в партер, поближе к охраняемым объектам. Оно и правильно: на подчиненных, как говорится, надейся, а сам не плошай. Хотя, если сказать честно, сыщик из господина Кулябко, как из коровы балерина. Соображает медленно, память на лица аховая, да и трусоват, как выяснилось. Все знают, что свой высокий пост начальника Киевского охранного отделения Николай Кулябко получил благодаря протекции своего свойственника, начальника дворцовой охраны Спиридовича.

Оглядывая зал, Лисович вдруг обратил внимание на троих актеров в костюмах «витязей прекрасных», стоявших в углу сцены, у занавеса. Только что их там не было, и вот – стоят. Откуда они взялись, ясно – вышли из-за занавеса. А вот зачем им это понадобилось, было непонятно. Этой части массовки в театре в ближайшее время вообще делать было нечего: витязи должны были появиться из морских глубин лишь в четвертом действии. И уж тем более не было никаких причин, которые могли заставить артистов в перерыве вылезти на сцену, на обозрение всей честной публики. Правда, пока что их никто не замечал, и беспорядка они никакого не производили. Но само по себе появление «витязей» было весьма подозрительно. Хотя… Вдруг это коллеги самого Лисовича, такие же агенты, только переодетые? Да, такой вариант не исключен. Однако Василий Никандрович решил на всякий случай держать артистов под постоянным наблюдением.

Но тут его внимание привлекли действия главы Кабинета министров. Если Его Величество во время антракта остался на своем месте и был занят разговором со своей царственной супругой, то Петр Аркадьевич вышел из ложи и вместе с министром двора бароном Фредериксом проследовал к оркестровой яме. Тут к ним присоединился известный земельный магнат граф Потоцкий, и они втроем стали о чем-то оживленно беседовать. Из ямы в это время доносились звуки настраиваемых скрипок; агент Лисович еще подивился, как это глава Кабинета терпит этакую какофонию.

Теперь Столыпин располагался в непосредственной близости от некстати появившихся на сцене «витязей»; можно сказать, он находился прямо у них под ногами. Василий Лисович решил, что и ему следует сменить дислокацию и подойти поближе. Он тоже подошел ближе к сцене. Ничего подозрительного больше не происходило, трое сановников вели свою беседу, «витязи» стояли неподвижно и ни во что не вмешивались. Отсюда, с близкого расстояния, Лисович мог разглядеть их более детально. Он отметил, что один из «богатырей» высок ростом, в плечах широк – действительно богатырь, – волосы имеет черные. Второй, блондин, был хотя и среднего роста, но тоже на вид весьма крепок. А вот их товарищ был какой-то замухрышка: худой, нескладный, и весь как-то скривился на одну сторону, словно богатырский наряд был ему не по силам и гнул к земле. Но и замухрышка вместе со своими товарищами не сводил глаз с премьера, продолжавшего свою беседу возле оркестровой ямы.

Агент Лисович как раз размышлял о том, не подать ли ему этим «богатырям» один из условных знаков, принятых в Охранном, – дать им знать, кто он такой, а заодно проверить, свои ли это люди. Но тут он вдруг заметил молодого человека, идущего по центральному проходу. Внешне юноша этот был вполне безобидный – не длинноволосый, прилично одетый, на носу очки в металлической оправе, губы пухлые; в общем, по виду – студент из зажиточной семьи. Однако Василий Лисович не зря служил шесть лет в Охранном отделении; он уже научился отличать революционеров не только по внешним признакам. Была в пухлогубом юноше некая целеустремленность, некий блеск в глазах, присущий постоянным подопечным охранки – боевикам и пропагандистам. А самое главное, из-за чего Василий Никандрович отметил очкастого среди прочей публики, то, как он высматривал среди зрителей того же человека, за которым следил и сам Лисович, – премьера. Поэтому Василий Никандрович насторожился и сосредоточил все внимание на новом объекте.

Правда, в возможность теракта со стороны очкастого он серьезно не верил. Ведь известно было, что вход в театр тщательно охраняется, публику внимательно досматривают, пускают только по пропускам. Пронести оружие в таких условиях совершенно немыслимо. И все же, как говорится, береженого Бог бережет, лучше проследить.

Тут внимание Лисовича вновь отвлекли странные богатыри, стоявшие возле занавеса. Они, кажется, тоже заметили очкастого, и высокий брюнет что-то оживленно говорил блондину, то и дело кивая на «студента». Значит, и они что-то заподозрили, понял Лисович, и снова повернулся к «объекту».

Повернулся – да поздно. «Студент» уже сунул руку в карман и вытащил оттуда «браунинг». В этот момент он находился всего в нескольких метрах от Столыпина, беседовавшего с двумя сановниками возле оркестровой ямы. Думать дальше было некогда; Лисович кинулся вперед, надеясь успеть, как-то помешать убийце. Но тот, видимо, почувствовал угрозу и поспешно вскинул руку с револьвером.

Грянул выстрел, потом второй. Еще раз выстрелить террорист не успел: агент Лисович ударил его снизу по руке, так что пистолет взлетел вверх и упал на пол; туда же свалился и сам боевик, на которого всей тяжестью навалился Василий Никандрович. На помощь ему спешили другие агенты, и спустя минуту убийца был закован в наручники. Лисович поднялся с полу и огляделся. «Попал или нет? – стучало у него в голове. – Может, я спугнул и он промахнулся?» Однако тут он совсем рядом увидел Столыпина. Премьер был бледен. Правая рука его безжизненно повисла; из рукава мундира текла на пол красная струйка. И сам мундир ниже пояса был окрашен красным, пятно быстро расплывалось. Однако премьер был в сознании. Сделав два шага к царской ложе, он поднял левую руку, оставшуюся целой, и широко перекрестил императора. После этого пошатнулся, опустился в пустующее кресло рядом. Тихо, но отчетливо произнес: «Счастлив умереть за царя!» И закрыл глаза.

Тут агент Лисович вспомнил о трех богатырях, стоявших у занавеса. Если это агенты, то должны быть уже здесь, участвовать в задержании. Он огляделся. Выстрелы переполошили весь театр. Публика вернулась в зал, люди плотным кольцом окружили пятачок перед оркестровой ямой, где произошло покушение. Многие артисты тоже кинулись на выстрелы: царица Милитриса, царь Гвидон, колдун Черномор, корабельщики, скороходы, звездочеты вышли из-за кулис и толпились на авансцене. Вот только трех витязей прекрасных, трех богатырей, стоявших там последние пять минут, среди них не было. Как появились они, почти никем не замеченные, так и пропали.

## Глава 2

– Ну вот, видели! Он это стрелял, Богров, и больше никто! Правильно Григорий Соломонович говорил – все это домыслы насчет второго стрелка! Никаких сомнений! Не было второго снайпера, и из царской ложи никто не стрелял!

– Да, вы правы, с этим все ясно. А вы заметили, как этот, с пробором, кинулся на стрелка? Я же вам сразу сказал – агент это. А вы мне: артист, артист… И на нас он поглядывал, явно заметил.

– И пусть заметил. Теперь, Ваня, это неважно. Теперь главный вопрос: как нам отсюда уйти? Не в кольчугах же этих по Крещатику шествовать…

– Зачем в кольчугах? Сейчас заглянем в уборную артистов миманса, там и позаимствуем нужный гардероб. Пока они там, за занавесом торчат, можно будет провести ревизию. Их там человек двадцать раздеваются, так что что-нибудь подходящее найдем. Заодно и деньгами на первое время разживемся.

– Как-то это все мне не нравится… Нехорошо выглядит…

– Ладно тебе, Кирилл, тоже моралист выискался! Иди тогда нагишом. Не всегда, знаешь, тебе царские кладовые предоставлять будут. Мы в какую эпоху прибыли? В эпоху экспроприаций и свержения основ. Так что нужно жить в соответствии с духом времени.

Именно такой разговор вели между собой те самые «три богатыря», которых агент Лисович видел на сцене. Несомненно, если бы Василий Никандрович услышал этот обмен мнениями, он бы немало подивился. Кто такой снайпер, упоминавшийся в беседе? Почему неизвестным должны предоставляться царские кладовые? И что означает фраза: «Мы в какую эпоху прибыли»?

Но еще больше бы удивился агент Лисович, если бы узнал, что буквально за пятнадцать минут до того момента, когда три человека в кольчугах и шишаках вышли из-за занавеса, этих троих в театре не было. И не только в театре, но и вообще нигде – ни в России, ни за ее пределами. Дело в том…

…Дело в том, что эти три человека, ставшие свидетелями убийства главы российского правительства Петра Столыпина, не были его современниками. Они прибыли из другой эпохи, из далекого будущего. А если точнее – из второго десятилетия XXI века. Они смогли перенестись в 1911 год благодаря открытию российских ученых – генератору временных колебаний, который позволял снимать с человека матрицу и затем воссоздавать ее в избранной точке пространства и времени.

Двое из этой троицы – капитан Следственного комитета Игорь Дружинин (тот, кого агент Лисович за его рост и крепкое сложение счел достойным звания богатыря) и его начальник майор Кирилл Углов – уже побывали в одной из эпох русской истории. Вместе со своей коллегой, кандидатом исторических наук Катей Половцевой, они отправились в 1855 год, чтобы расследовать обстоятельства смерти императора Николая Первого. Им было поставлено задание: выяснить, не стала ли смерть императора следствием убийства, а если стала – кто и почему убил царя. Сыщики расследовали события далекого прошлого – и нашли-таки убийцу. Им оказался французский подданный, доверенное лицо императора Луи Наполеона Эжен Делонье. Как признался на допросе Делонье, французский император «заказал» своего русского коллегу, чтобы разрушить намечавшийся союз между Россией и Пруссией. К сожалению, раскрытие этой тайны стоило жизни Кате Половцевой – она погибла, когда сыщики в ходе следствия проникли на бандитское дно Петербурга. (События, связанные с этим расследованием, изложены в романе «Крымский яд».)

Вернувшись в свою эпоху, Углов и Дружинин доложили руководителям проекта «Хронос», генералу Волкову и известному ученому Григорию Соломоновичу Нойману, о полученных результатах. Затем их доклад ушел на самый верх, к руководству страны. На основе этих сведений руководство сделало свои выводы, касавшиеся текущих задач, а также стратегических вопросов, стоящих перед страной. После чего сыщикам было дано новое задание. На этот раз им предстояло отправиться в эпоху более близкую, но несравненно более сложную и опасную, – в 1911 год, а точнее, в день 1 сентября означенного года. В этот день в Киевском оперном театре произошло событие, аналогов которому не было в прежней русской истории: прямо в театре, в присутствии многочисленных зрителей и самого царя, эсер Дмитрий Богров убил главу правительства Петра Аркадьевича Столыпина. Официальное расследование убийства велось недолго, ни к каким ясным выводам не пришло и было прекращено по приказу царя. Теперь расследование нужно было провести заново. Сыщики должны были выяснить, кто стоял за спиной Богрова, как сумел убийца проникнуть в тщательно охраняемый театр и осуществить свой преступный умысел. На выполнение задания, как и в прошлый раз, отводилось три месяца. А вот на подготовку к нему времени давали гораздо меньше – месяц с небольшим.

В разговоре, состоявшемся вскоре после оглашения задания, научный руководитель проекта Григорий Соломонович Нойман так объяснил Углову и Дружинину смысл поставленной задачи:

– У вас, конечно, возникает вопрос: почему именно Столыпин? Что хочет узнать руководство нашей страны, посылая вас в 1911 год? И почему такая спешка, почему вам дают на подготовку всего месяц? Тому есть две причины. Первая, можно сказать, лежит на поверхности. В Киевском оперном театре произошло доселе небывалое: в присутствии главы государства был убит премьер-министр. Причем это произошло, когда страна находилась на подъеме и дела обстояли, в общем, благополучно. Теперь же, как вы сами знаете, дела у нас идут не блестяще, в стране кризис, растет недовольство. Естественно, у руководителей страны возникает вопрос: возможно ли в наши дни повторение того давнего сценария? Может ли прогреметь выстрел? И в кого он будет направлен? А главное – кто может организовать такое покушение? Чтобы ответить на эти вопросы, надо досконально разобраться в убийстве столетней давности.

– То есть наши руководители думают о собственной безопасности, – заключил острый на язык Дружинин. – Ход мыслей вполне понятный. А какая вторая причина?

– Вторая причина интереса к эпохе Столыпина тесно связана с первой. Поскольку кризис у нас углубляется, с разных сторон правительству все настойчивее советуют подумать о реформах. И кое-что в этом плане уже делается. Например, недавно принята программа ускоренного развития Дальнего Востока. Там предполагается провести бесплатное выделение земель для переселенцев из европейской части России. Этим переселенцам также планируют выдавать кредиты, помогать налаживать хозяйство… Вам это ничего не напоминает?

– Ну, как же, конечно, напоминает, – неугомонный Дружинин вновь опередил своего молчаливого начальника. – Это один в один план Столыпина по переселению крестьян в Сибирь.

– Вот именно! Причем Петр Аркадьевич эту свою программу переселения намеревался продолжить. И нам нужно знать: не эти ли планы Столыпина ущемили чьи-то интересы, причем так сильно ущемили, что премьера решили ликвидировать? А что, если и сегодня планы освоения Дальнего Востока приведут к таким же последствиям?

– Это вы чьи интересы имеете в виду? – заговорил, наконец, майор Углов. – Японии, что ли? Или Китая? И нам советуете в своем расследовании искать прежде всего восточный след?

– Почему же обязательно восточный? – сказал в ответ Нойман. – След вполне может вести и в другую сторону. Если говорить о направлении вашего расследования, то я их вижу несколько. Прежде всего…

– Подождите, подождите! – нетерпеливо прервал его Дружинин. – О направлениях давайте потом поговорим. Вы нам сперва скажите, кто будет нашим третьим напарником. А то до переброски осталось меньше месяца, а вы про напарника ничего не сказали.

– В самом деле! – поддержал товарища Углов. – Кто будет третьим в нашей группе? Третий человек нужен, вдвоем нам будет тяжело. Хотелось бы, чтобы это был специалист по данной эпохе, такой же, каким Катя была по истории середины XIX века. А с другой стороны – чтобы был опытный офицер, которому не надо разъяснять азы следственного дела.

– А мужчина это будет или женщина – все равно, – дополнил начальника Дружинин. – Хотя, пожалуй, лучше, чтобы мужик. Во избежание…

Научный руководитель проекта проницательно взглянул на капитана и произнес:

– Что ж, может, оно и правда лучше. И раз вы так торопите, я представлю вам вашего нового напарника прямо сейчас.

Он снял трубку внутреннего телефона, куда-то позвонил, и спустя пару минут в комнату, где проходила беседа, вошел новый участник беседы.

Это был молодой парень, по виду – совсем мальчик. Он был невысокий, худой и какой-то нескладный. Пока он шел к столу, за которым сидели Углов и Дружинин, стало заметно, что он заметно приволакивает левую ногу. Сыщики переглянулись, и взгляды их были полны недоумения.

– Садись, Ваня, – сказал Нойман. – Знакомься, это… Хотя будет лучше, если ты сам определишь, кто есть кто.

Ваня кивнул, взглянул на сыщиков и сказал:

– Вы – майор Углов, Кирилл Андреевич. Вы не курите и к выпивке равнодушны. К одежде, обуви, дорогим часам и машинам, впрочем, тоже. И путешествия вас не очень радуют, вы не понимаете, почему это люди так стремятся увидеть далекие страны. Что вас по-настоящему волнует, так это царящая в мире несправедливость. Вас возмущает, что люди жадные, злые, порочные занимают высокое положение, получают незаслуженные почести, а умные, щедрые, талантливые – унижены. Но вы совсем не революционер, не мечтаете о новом, справедливом общественном устройстве. Вы понимаете, что неравенство неизбежно, и готовы с ним мириться. Единственное, чего бы вы хотели, – это наказать негодяев. Некоторых, даже многих – казнить. Что еще… Вы женаты, у вас двое детей. Однако к жене… Хотя об этом, наверное, не стоит…

– Да, не стоит, – кивнул научный руководитель, краем глаза глянув на майора. Тот сидел бледный, растерянный и только сжимал и разжимал кулаки.

– А вы – капитан Дружинин, Игорь Сергеевич, – сказал Ваня, повернувшись ко второму сыщику. – Вы совсем другой человек, чем ваш товарищ. Вас многое увлекает, многое в мире интересно. Вы хотели бы попробовать и то, и другое, и третье – как можно больше впечатлений! Особенно вас интересуют женщины, у вас много знакомых, но ни одной крепкой привязанности; поэтому вы до сих пор не женаты. Хотя недавно была одна женщина, к которой вы испытали настоящее сильное чувство. Но с ней что-то случилось… Что-то трагическое…

– Она погибла, – глухо сказал Дружинин. Он сидел, внимательно глядя на необычного напарника – твердо, глаза в глаза.

– Да, конечно, как я сразу не понял… Вы всегда будете ее помнить. А еще вы человек скрытный, умеете прятать свои мысли и чувства – это вам удается лучше, чем вашему старшему товарищу. Например, был какой-то момент, связанный с вашим предыдущим расследованием, который вы хотели бы скрыть, и вам это удается – я не понимаю, о чем идет речь. Хотя я и не пытаюсь проникнуть в ваше прошлое, мне такую задачу не ставили…

– Ну, что, я думаю, достаточно? – спросил Нойман.

– Да, вполне, – ответил Дружинин.

– Главное о своем новом товарище вы уже поняли. Ваня – очень сильный эмпат, отчасти даже телепат. Мысли в прямом смысле слова читать, конечно, не может – да этого и никто не может, – но улавливать чувства, предпочтения людей вполне способен. Из-за этой его способности мы и решили включить его в вашу группу. Ведь вы отправляетесь в эпоху, в которую очень сильно было революционное движение. Вы будете действовать среди террористов, подпольщиков. Там будет полно провокаторов, двойных агентов, предателей. И чтобы выполнить задание – да просто чтобы не погибнуть, – вам надо будет точно знать, кто вам врет, а кто говорит правду. И в этом Ваня будет вам незаменимым помощником.

– Да, ложь я сразу могу отличить, – сказал парень.

– Мне, собственно, осталось сказать о вашем товарище немногое, – сказал Нойман. – Полушкин Иван Валентинович. 23 года. В детстве страдал аутизмом, церебральным параличом. Лечился. Оба своих недостатка в значительной степени преодолел, хотя последствия остались. По образованию математик. К нам на работу пришел сам, долго просился, прежде чем взяли. Сказал, что хочет послужить на благо Отечества. Я надеюсь, что вы сработаетесь.

– Что касается меня, то я уверен, что мы сработаемся, – сказал Ваня. – У нас много общего – больше, чем кажется на первый взгляд. Я, правда, очень плохо стреляю и совсем не умею драться и ездить верхом. Но я умею распутывать разные загадки, которые загадывает жизнь. И я тоже, как и Кирилл Андреевич, хочу бороться с несправедливостью.

– Да, я тоже думаю, что мы поладим, – согласился Углов. – Так что давайте поговорим о деталях заброски. Как я понял, речь идет об оперном театре?

– Да, речь идет о Киевской опере, – кивнул Нойман. – Здесь 1 сентября на спектакле «Сказка о царе Салтане» террорист Богров будет стрелять в Столыпина. Руководство проекта совещалось с историками, и мы пришли к выводу, что будет удобнее всего перенести вас в театр непосредственно перед покушением. Думаю, лучше всего для этого подойдет одна из гримерных актеров массовки – тех, кто будет занят только в четвертом действии. Во втором действии им в театре делать нечего, гримерная будет пустовать. Вы выберете себе подходящие костюмы, отыщете удобную позицию и увидите сам момент покушения. Это сильно поможет вам в дальнейшем расследовании. Что же касается самого расследования, то логично начать его с людей, окружавших убийцу, то есть с киевской организации эсеров. Тут мы для вас подготовили одну легенду…

– Что ж, с эсеров, так с эсеров, – сказал Дружинин. – Надо же с кого-то начинать. Хотя наше прошлое расследование показало, что самое очевидное может обмануть и повести по ложному следу. А истина окажется совсем в другой стороне. Я тут, уже после получения задания, почитал кое-что об этом убийстве. И мне показалось очень странным поведение киевской охранки. Ладно, разберемся. Давайте вашу легенду…

– Сейчас все изложу, – пообещал Нойман. – И общую легенду группы, и вашу в частности. Потому что вам, Игорь Сергеевич, на первом этапе работы отводится особая роль…

## Глава 3

День 3 сентября подходил к концу. В городе Киеве день этот, как и предыдущие два дня, был исполнен тревоги. По городу ходили самые противоречивые слухи о состоянии здоровья председателя правительства, раненного накануне террористом. Из уст в уста передавали рассказ о том, что от немедленной смерти Столыпина спас крест Святого Владимира: попав в него, пуля изменила направление. Миновав сердце, она пробила легкое и печень. Первоначально ранение не казалось смертельным. И действительно, на другой день, 2 сентября, премьеру стало лучше. 3 сентября во Владимирском соборе, при громадном стечении народа, был отслужен торжественный молебен за его здоровье. В толпе многие плакали; среди собравшихся можно было услышать такие суждения, что Петр Аркадьевич сделал для спасения России и царствующей династии больше, чем нынешний император и его отец, вместе взятые.

Ожидалось, что Николай II будет присутствовать на молебне и вообще будет рядом с раненым. Однако, вопреки ожиданиям, император уже на другой день вернулся в Петербург. Многие по этому поводу недоумевали: как же так? Петр Аркадьевич после ранения заявил, что «счастлив умереть за царя», а царь не хочет сделать даже шага к постели раненого?

А вот учительница Александровской женской прогимназии Маша Кравцова такому поведению российского самодержца нисколько не удивлялась. Понятное дело – Николай Кровавый так и должен себя вести. Все эти палачи народа, угнетатели-кровопийцы, как и их повелитель, только делают вид, что соблюдают христианские заповеди и пекутся о благе Отечества. Им даже на собственных соратников наплевать, не то что на Отечество. На деле они знают только одно благо – свое собственное. Будут держаться за свои деньги, земли и привилегии до последнего, пока народ, в лице его лучших людей, революционеров, не отнимет у них власть.

Маша была в революции уже десять лет, с того самого дня, когда ее, 17-летнюю гимназистку, увлек передовыми идеями студент Киевского университета Петя Глухарев. Идеями – ну, и собой, конечно. Тут уж разделить трудно. С тех пор она пережила многое. Состояла в группе, занимавшейся пропагандой среди рабочих киевских заводов, помогала знаменитому Абрамсону готовить экс, пережила первый в жизни арест, высылку в Томск, оттуда бежала за границу… Позже, вернувшись в Россию, была связной у Савинкова, была арестована, чудом избежала каторги… Сейчас Маша состояла в организации, которую возглавлял Семен Соболь. Организация, как и вся партия эсеров, разочаровалась в индивидуальном терроре, которым так увлекались в первые годы, и сосредоточила усилия на издании собственной газеты.

Лампа коптила немилосердно. Маша сняла стекло, сняла щипцами нагар с фитиля, подкрутила его, вернула стекло на место. Фу, как надымила, словно костер горел. А Лизе это вредно, у нее легкие слабые. Маша открыла форточку, подождала, пока копоть вытянет в окно. Заодно прислушалась – как там, на улице? Все было тихо. Екатерининская улица спала, как спал и весь Подол. Это там, в центре Киева, на Елисаветградской, Владимирской, Крещатике всю ночь горят электрические огни, мелькают извозчики, доносится музыка из ресторанов. Господа гуляют! Ладно, пусть пока погуляют. Скоро кончится их время.

Маша закрыла форточку – сентябрь выдался прохладный, так недолго и комнату выстудить – и села к столу. Придвинула к себе стопку тетрадей. К утру надо обязательно проверить, завтра предстоит раздать их ученицам. Собственно, ей еще вчера следовало этим заняться, но не до того было: встречалась с Семеном, потом с Верой, а позже состоялось заседание комитета, вырабатывали позицию относительно теракта 1 сентября. Интересы революции, естественно, должны быть на первом месте, а все прочие дела, включая ее учительскую работу, – на втором. Ничего, она двужильная, управится. К часу ночи, пожалуй, должна закончить.

Маша успела проверить десяток тетрадей, когда внезапно раздался стук в дверь. Она выпрямилась, взглянула тревожно. Что – за ней? Обыск? Впрочем, вчера она все подчистила, как велел Семен, но ведь всякое может быть.

Стук повторился. Как же она сразу не поняла! Ведь стук был не простой, условный: три удара через равные промежутки, пауза, потом два удара и снова три. Это меняло дело! Маша встала, заглянула за ширму, где спала дочь, взяла лампу и пошла открывать.

Когда открыла, в прихожую шагнул высокий молодой человек в клетчатом пиджаке хорошего кроя; по виду – представитель крупной торговой фирмы или даже инженер.

– Присяжный поверенный Аргунов здесь проживает? – произнес вошедший условную фразу.

– Нет, он недавно переехал на Театральную улицу, – ответила Маша.

– Жаль, наша фирма желала бы заключить с ним соглашение, – сказал поздний гость.

Оба пароля были правильные, и Маша сказала:

– Хорошо, входите. Кто вы, товарищ?

– Меня зовут Борис, – отвечал вошедший. – Я только вчера приехал из Женевы.

– Да, мы слышали о вашем приезде, – кивнула Маша. – Правда, мы ждали вас позже, примерно через неделю.

– Пришлось поспешить, – ответил Борис. – Комитет поручил мне разобраться в обстоятельствах недавнего покушения. Сначала, конечно, поздравить с успехом, но потом все-таки разобраться.

– Понятно, – кивнула Маша. – Давайте пройдем в комнату. Только говорите тише – дочь спит. Чаю хотите?

– Нет, благодарю, – отказался приезжий. – Поздно уже.

Вернулись в комнату. Маша села на прежнее место, гостя усадила напротив, в угол. Он бросил взгляд на ширму, за которой спала Лиза, и, понизив свой довольно-таки гулкий голос сколько было возможно, сказал:

– Прошу простить за столь поздний визит, но днем я не решался – уж больно у вас место людное, народ так и шныряет. Потом вечером зашел, но вас не было.

– Что вы извиняетесь, как в буржуазной гостиной, – усмехнулась Маша. – «Поздний визит…» Да, днем тут людно, и шпика не сразу заметишь. Хотя мы уже научились. А вечером я на комитете была.

– Вот-вот, это меня и интересует, – сказал Борис. – Мы в Женеве ждали от вас доклада о покушении. Не дождались, вот я и поехал. Но сначала позвольте вас поздравить с большим успехом. Такое дело сделали! За границей наши только об этом и говорят.

– Тут вы, товарищ, ошиблись, – Маша покачала головой. – Доклада не было, потому докладывать не о чем. И поздравлять нас не надо.

– Как это? Не понимаю!

– А что тут понимать? Не мы этот удар нанесли, не наша заслуга.

– Не ваша? – изумился гость. – Но все совершенно уверены… И Чернов мне говорил, что это наверняка наши, эсеры…

– Что ж, и Виктор Михайлович иногда ошибается, – сказала Маша. – Мы в комитете как раз сегодня приняли заявление, что снимаем с себя ответственность за покушение. Богров не наш человек. Правда, когда учился в университете, он входил в партию, но позже расстался с ней. Последние четыре года он был среди анархистов. А вообще он странная фигура, этот Митька-Буржуй…

– Митька-Буржуй? – переспросил гость. – Это что же, партийная кличка такая?

– Кличка, но не партийная. Среди наших его так называли, – пояснила Маша. – У него ведь папа присяжный поверенный, один из богатейших домовладельцев. Так что Богров отнюдь не бедствовал.

– Ну, среди так называемых образованных сословий тоже есть люди, работающие на революцию, – заметил Борис.

– Да, знаю, – кивнула Маша. – Но у меня к таким никогда доверия не было. У них вся революция от головы идет. Приняли социализм как идею, вот ей и следуют. Но ведь мысли в голове перемениться могут, верно? Так вы что, только из-за этого покушения приехали? А как же деньги? Мы надеялись, вы деньги привезете. Нам оборудование для типографии купить надо, наборные кассы совсем старые, менять надо. А у нас вся работа сейчас вокруг издания газеты строится.

– Нет, денег я не привез, – покачал головой приезжий. – А зачем из-за границы помощи ждать? Разве партия разучилась проводить эксы?

– Странные вы вещи говорите, товарищ, – нахмурилась Маша. – С экспроприациями мы уже два года как покончили. Это все в прошлом осталось. Главная задача сейчас – поднимать и организовывать народ. Ведь мы революцию готовим, а не какой-то переворот.

– Вы говорите, прямо как социал-демократы, – заметил Борис. – «Газета как партийный организатор… Работа в народе…» Прямо как из статьи Ленина.

– Ленин? – Маша Кравцова нахмурилась, припоминая. – Это кто же? Из плехановского окружения, наверно?

– А вы что, не слышали? – Борис не мог скрыть своего изумления. – Я думал, в ваше время… в смысле, в России все его знают…

– Да кто сейчас эсдеками интересуется? – пожала плечами Маша. – Кому они нужны? Носятся со своим Марксом, пролетариат по углам ищут. А настоящий народ, главную революционную силу, в упор не видят. Кстати, один из видных эсдеков вчера был замечен здесь, в Киеве.

– Это кто же? – поинтересовался «товарищ Борис».

– Есть у них такой Лев Бронштейн, в печати выступает под псевдонимом Троцкий. Довольно противная личность. Зачем сюда пожаловал, непонятно. До сих пор он все время там, в Женеве да в Париже, обретался.

– А это точно был Троцкий? – заинтересовался гость. – Человек, который его видел, не мог обознаться?

– Нет, не мог, – отрезала Маша. – Его видел Аронсон, а он вместе с этим эсдеком сидел в Бутырской тюрьме. Однако вы извините, товарищ, но мне разговаривать сейчас некогда. Мне до утра еще гору тетрадей проверить надо, потом дочку к няне вести… Если вас только Богров интересует, то вам надо к анархистам.

– А к кому конкретно?

– Есть там такой Женька-Маузер. Это кличка такая – потому что оружие с собой постоянно носит и норовит его в ход пустить. А вообще его звать Леонтьев Евгений… Васильевич, кажется. Возглавляет здешнюю организацию анархистов-синдикалистов. Он хоть и анархист, но тоже из богатеньких, живет в Печерске, на Свято-Троицкой улице, в доме Скоропадского. Вы с ним того… осторожнее. Женька помешан на слежке, считает, что охранка только и делает, что за ним следит. Может вас за провокатора принять. Я-то вас могла проверить – вы и пароль сказали, и Чернова знаете, и вообще в курсе наших дел. А Женьке вам все заново объяснять придется.

– Ничего, как-нибудь объясню, – сказал гость, поднимаясь. – Где наша не пропадала! Спасибо вам, Маша, за теплый прием, за рассказ…

– Какой уж он теплый, – усмехнулась Маша. – Даже чаем вас не напоила.

Она проводила гостя к выходу, заперла за ним дверь и снова села к столу. Голова уже была тяжелая, клонило в сон, но расслабляться было никак нельзя. И тетради надо проверить, и к уроку подготовиться. Ее тюремное прошлое (хорошо, что не революционное настоящее) директору прогимназии известно; малейшее упущение в работе – сразу с места погонят. И как тогда?

Маша успела проверить всего несколько тетрадей, когда в дверь снова постучали условным стуком. На этот раз ошибиться было невозможно: стук был отчетливый, паузы такие, как нужно. Маша в недоумении воззрилась на дверь. Что за притча? Такого еще никогда не бывало!

Стук повторился. Делать было нечего, она пошла открывать. В прихожую вошел молодой парень в поношенном пальто, по виду – явный студент. Пристально глядя на хозяйку, спросил:

– Здесь проживает присяжный поверенный Аргунов?

– Нет, он недавно переехал… – растерянно ответила Маша.

– Жаль, наша фирма хотела бы заключить… – сказал гость заключительную фразу.

Машу охватило ощущение нереальности происходящего. Как это называют французы? Ах, да, кажется, «дежавю». Хотя, впрочем, что она так растерялась? Наверно, это товарищ из Одессы или из Питера. Просто совпадение, что он приехал в одну ночь с этим Борисом.

– Как вас звать, товарищ? – спросила она.

– Борис, – ответил приезжий. – Я к вам прямо из Женевы. Товарищи должны были вас предупредить о моем приезде. Правда, я должен был прибыть позже, но в связи с недавним покушением… Что вы так смотрите?

– Борис… Из Женевы… – прошептала Маша. – Но у меня уже был Борис из Женевы! Вот только что ушел…

## Глава 4

Извозчика удалось взять только ближе к Владимирской горке – Подол, рабочий район Киева, спал, а кому вдруг приспичило передвигаться, шли пешком. Ванька вначале заломил небывалую цену – пять рублей: как видно, распознал приезжего, с которого можно содрать побольше. Однако капитан Дружинин на такую наглость не поддался. Он уже имел опыт общения с извозчичьим племенем, знал, как с ним разговаривать.

– Ты, братец, наглей, да меру знай! – заявил он извозчику. – Я тут не к любовнице, а по служебной надобности. Скажу – и даром повезешь! Спасибо скажи, что две желтеньких заплачу.

– Да я разве того? – сразу сдал вымогатель. – Я с пониманием! Два так два. Какая, говорите, улица?

Дом Скоропадского оказался солидным строением в пять этажей («А по нашим шаблонам мерить, так и все девять уместятся» – подумал капитан). Дверь, как и полагалось, оказалась запертой, но здесь, в отличие от домишки Маши Кравцовой, уже имелся электрический звонок, который ночной гость тут же надавил. Спустя некоторое время в двери образовалась щель, образуемая цепочкой, и сердитый голос швейцара произнес:

– Чего надо? Ночь на дворе, никого не пускаем!

Здесь Дружинин применил ту же тактику, что и с извозчиком.

– Ты чего это язык распускаешь? – тихо, но с угрозой в голосе произнес он. – Как разговариваешь? Я из Охранного отделения, капитан Половцев! А ну, открывай немедленно!

В прошлой экспедиции, в середине XIX века, подобная фраза, сказанная начальственным тоном, звучала как «Сезам, откройся!» в устах сказочного Аладдина. Однако пятьдесят с лишним лет прошли не напрасно и сильно понизили авторитет начальства – в чем «капитану Половцеву» пришлось убедиться.

– Я сию же минуту открою, господин капитан, – ответили ему из-за двери. – Вы только жетон ваш покажите или документ какой. А то ведь по ночному времени всякие люди ходят, вы поймите.

Жетона у Дружинина не было, документами участники расследования тоже не успели обзавестись. Однако отступать он не собирался.

– Я тебе сейчас покажу документ! – тихо сказал он в дверную щель, придав голосу возможно больше ярости. – Я сейчас вернусь со своими агентами, и мы разнесем твою дверь в мелкую щепу. Мы тут преступление против государства расследуем, а ты нам палки в колеса суешь, тварь болотная, вошь тифозная! Да я тебя…

– Все понял, все понял! – поспешно отозвался швейцар. – Сию минуту…

Загремела дверная цепь, и дверь наконец открылась. Дружинин шагнул в вестибюль с видом царя Навуходоносора, въезжающего в завоеванный город. Швейцар – мужичок с залысиной на голове и внушительного вида усами – встал перед ним по стойке «смирно».

– Вот, так-то лучше! – грозно произнес Дружинин, оглядев стража дверей. – А то – «документ», «жетон»… Я тебе покажу документ!

– Больше не повторится! – поклялся швейцар, пуча глаза на грозного барина.

– Кто таков? Быстро назови мне свое имя и звание!

– Свешников я, – объяснил швейцар. – Кличут Сашкой, Александр то есть. В прошлом служил на военной службе, дослужился до унтер-офицера.

– То-то же! Смотри у меня, Свешников! Ну-ка, скажи, некий Евгений Леонтьев у вас тут проживает?

– Так точно, господин офицер, живет такой, – с готовностью отвечал бывший унтер. – В квартире 512.

– 512? – удивился Дружинин. – Неужели у вас так много квартир? А с виду, с улицы, не скажешь…

– Нет, апартаментов у нас меньше, и сорока нет, – пояснил Свешников. – Просто хозяин наш, господин Скоропадский, пожелал, чтобы у нас как в европейских гостиницах было устроено: на каждом этаже своя нумерация. То есть на первом со сто первого номера начинается, на втором с двести первого…

– Понятно, – кивнул Дружинин. – Стало быть, Леонтьев квартирует на самом верху. А велика ли квартира?

– Да какая квартира – одна комната! – со смехом объяснил швейцар. – Даже комнаты для прислуги нет. Правда, нужник с умывальником свои – это уж так по всему дому устроено.

– А черный ход в этой комнате есть?

– Никак нет. Черный ход имеется только в апартаментах до третьего этажа.

– Хорошо. Теперь расскажи, что этот Евгений из себя представляет.

– Что представляет? А не поймешь что! Подозрительный, скажу я вам, субъект. Одевается чисто, а какое у него занятие – непонятно. И не по торговой части, и не по коммерческой… А по какой, спрашивается? Опять же – мужчина собой видный, и возрастом уже не мальчик, за тридцать будет, а не женатый.

– Может, его женщины вовсе не интересуют? – предположил Дружинин. – Может, он вроде монаха? Или ученый какой…

– Скажете тоже – монах! – бывший унтер покачал головой. – Девок он без конца водит. Ну, и парней тоже. Сидят, бывало, целую ночь, только под утро расходятся. Вино у них там, водка, граммофон заводят… Мне уж соседи на шум жаловались.

– Может, в карты играют? – предположил капитан. – Может, этот твой Леонтьев – игрок?

– Конечно, такое может случиться, – согласился швейцар. – Только как-то не верится. Что я, игроков в своей жизни не видел? Игроки – они люди солидные, с понятием. А эти… Я же говорю – не поймешь что!

– Скажи, а вот этот человек не ходил в гости к вашему Евгению? – спросил Дружинин, протягивая швейцару фотографию Богрова.

Бывший унтер только раз глянул на изображение и уверенно сказал:

– Как же, знакомая личность. Не раз тут бывал.

– А в последний раз когда ты его видел?

– В последний раз… – Швейцар задумался. – Неделя, пожалуй, прошла. Да, ровно неделю назад был.

– Так… – медленно произнес капитан, пряча карточку. В нем поднимался азарт охотника, нашедшего свежий след зверя. Выходило, что убийца Столыпина был у руководителя киевских анархистов прямо накануне покушения. Не здесь ли он получил свое задание? Если так, то расследование не займет много времени.

– Ну, пойду знакомиться с этим вашим Евгением, – сказал Дружинин. – А ты, Свешников, не спи – можешь понадобиться при аресте.

И, дав такое напутствие, стал подниматься на пятый этаж. До третьего этажа лестница была пологой и выстлана ковровой дорожкой, затем стала круче, и там были одни только голые ступени. «Нет, небогато глава киевской анархии живет, небогато», – заключил Дружинин.

Поднявшись на пятый этаж, покрутил головой, повернул направо. У двери с номером 512 остановился. Из-под двери в коридор падала тонкая полоска света: жилец не спал. Об этом же говорил и явственный запах хорошего табака, тянувший из-за двери.

Капитан постучал. Свет под дверью стал глуше, как будто там лампу прикрутили; послышались шаги, и голос с той стороны двери тихо спросил:

– Кто?

Еще по дороге сюда капитан Дружинин решил, что можно будет использовать старую легенду, только слегка ее видоизменив. Поэтому ответил так:

– Меня зовут Борис! Я только что прибыл из Женевы, от Кропоткина. Петр Алексеевич просил передать вам устное послание.

– От Кропоткина, говорите? – сказали за дверью. – Таким гостям мы всегда рады… всегда…

Дверь распахнулась, и Дружинин шагнул внутрь. Шагнул – и увидел дуло «маузера», смотревшее ему прямо в лоб. Потом разглядел и человека, державшего «маузер». Это был среднего роста молодой человек в бархатной куртке с гладко зачесанными волосами, тонкими усиками и неестественно бледным лицом. Углы рта у него все время дергались, словно он хотел улыбнуться, да не решался.

– От Кропоткина, значит? – повторил хозяин квартиры. – А может, от покойного Бакунина? Или от генерала Спиридовича? Ну-ка, товарищ Борис, давайте поднимем руки… Вот так… Теперь я закрою дверь, и мы поговорим. Сядем, что называется, рядком и поговорим ладком…

Он находился в каком-то взвинченном состоянии, все время себя подстегивал, старался взвинтить еще сильнее. А револьвер в его руке твердо смотрел все так же в лоб ночному гостю. В этих условиях успешными могли быть две тактики: или чем-то отвлечь Женьку-Маузера и выбить у него оружие, или держаться как можно спокойнее, снижать тон беседы, стремясь превратить ее в деловую. Дружинин решил выбрать второй путь.

– Да, я прибыл по поручению Петра Алексеевича, – сказал он, словно не замечая нацеленного в лицо револьвера. – Вообще-то я в основном сотрудничал с супругами Гогелия, с Георгием и Лидией. Мы вместе издаем газету «Хлеб и воля» – я думаю, вы о ней слышали. Я также знаком с Черным и другими «чернознаменцами», хотя их воззрения не разделяю.

– И какое же поручение дал вам Кропоткин? – спросил хозяин квартиры. – Организовать какой-нибудь грандиозный экс, чтобы превзойти грузинскую группу, которая взяла 250 тысяч? Или сатрапа какого убить?

В его голосе все еще звучало недоверие, но он уже слышал ночного гостя, готов был с ним разговаривать – а этого гость и добивался.

– Нет, ничего такого я делать не должен, – ответил он. – Я всего лишь должен передать вам поздравление от Петра Алексеевича и всех зарубежных товарищей по случаю успешно проведенной операции – ликвидации кровавого палача Столыпина. Ну, есть еще предложение по сотрудничеству для доставки сюда газеты, а равно других наших изданий. А потом мне предстоит съездить в Гуляйполе, встретиться там с Махно и с ним тоже договориться о сотрудничестве.

– Вот как, поздравление, значит? – Хозяин усмехнулся; однако было заметно, что слова гостя ему приятны. – Ладно, давайте примем это как версию. Только проверим, как вы, товарищ Борис, вооружены…

– У меня нет оружия, – отвечал Дружинин. – Если хотите, проверьте. Я же легально пересекал границу – как бы я мог что-то провезти?

– Ладно, верю, – махнул рукой Леонтьев и убрал «маузер». – Садитесь, давайте побеседуем. Кстати, и света прибавим…

Он шагнул к выключателю; под потолком загорелась лампочка, накрытая абажуром; потом задул свечу, стоявшую на столе. Теперь гость мог разглядеть комнату. Большую ее часть занимали два предмета: большой овальный стол, покрытый зеленым сукном, и такая же большая кровать за ширмой. Была также полка с несколькими книгами и подшивками газет.

– Я вижу, вы любите в карты играть? – заметил Дружинин, садясь.

– Да, карты люблю, – согласился хозяин. – Я вообще всякие игры люблю. Когда ездил в Баден, ходил там в казино. Все попробовал: покер, вист, трик-трак, рулетку… И представьте – остался в выигрыше! Это потому, что я по натуре игрок. Я вообще считаю, что жизнь, в сущности, тоже разновидность игры. Я и на жизнь игрой зарабатываю.

– Картами то есть?

– Нет, карты – это для удовольствия. В карты я с товарищами играю – как же я буду на них зарабатывать? После этого совместная борьба невозможна. Нет, я на скачках играю, в тотализаторе. И не только на наших, киевских, – я по телеграфу и на московские, на питерские бега ставки делаю. Интересное занятие! Да и деньги неплохие приносит.

– Однако если вы неплохо зарабатываете, отчего живете в такой тесноте? – спросил Дружинин. – Вы, наверно, могли бы позволить себе снять квартиру просторнее. Или даже дом…

– Да, мог бы, – кивнул хозяин. – Но я большую часть денег на партийные нужды трачу. И на закупку оружия, и на помощь товарищам, сидящим в тюрьме и на каторге. Да и за границу кое-что посылаю – вам Гогелия не говорил? Ну, да хватит об этом. Так, значит, сам Петр Кропоткин нас решил поздравить с успехом?

Евгений Леонтьев покрутил головой, словно не веря такому обороту событий, потом сказал:

– Это, конечно, приятно, но напрасно. Мы эти поздравления не заслужили.

– Как это? – удивился Дружинин. – Я только что был у эсеров, они мне точно сказали, что Богров – ваш человек.

– Человек, может, и наш. В смысле, причислял себя к анархо-коммунистам, ходил на наши собрания. Иногда ходил, а иногда нет. Но никаких поручений никогда не выполнял, в работе организации не участвовал. И вообще он – темная личность. И вся история с этим покушением – весьма темная.

– В каком смысле?

– Мы вчера как раз собирались, обсуждали этот вопрос. Никто не может понять, каким образом Митьке-Буржую удалось проникнуть в театр. Ведь на этот спектакль нельзя было просто купить билет – туда можно было попасть только по именному приглашению. И приглашения эти выдавались только Охранным отделением. А Богров мало того что получил такую бумагу – он еще сумел пронести в театр револьвер! Это как?

– Ну, возможно, чины Охранного отделения проявили халатность, – заметил Дружинин. – Проглядели…

– Что проглядели известного им революционера, пропустили его в театр – это я могу допустить, – сказал Леонтьев. – Но что проглядели второй раз, не досмотрев его при входе, – это уже невероятно. А ведь они и в третий раз провалились, когда дали ему спокойно подойти к правительственной ложе. Нет, таких совпадений не бывает!

– Значит, вы считаете… – начал Дружинин.

– …Что сама охранка и устроила это покушение! – закончил его мысль хозяин квартиры. – Другого просто быть не может! Столыпина убили свои! И удивляться здесь особенно нечему. Лагерь реакции расколот. Они там как пауки в банке, только и думают, как друг дружку пожрать. И вообще… Знаете, я, бывая на бегах, вблизи наблюдаю это так называемое образованное общество. И такое отвращение иногда охватывает!

Хозяин вскочил с места и в волнении принялся ходить по комнате.

– Казалось бы, у них есть все, о чем простой человек может только мечтать: деньги, образование, положение в обществе, – говорил он. – Они должны быть довольны, веселы, счастливы. Так нет же! Господствующее настроение среди этих господ – недовольство, зависть, злоба! О, подлые твари! Будь моя воля – всех бы их в расход пустил, всех уничтожил! Нет, не могу, ярость гложет…

Хозяин подошел к шкафу, выдвинул ящик, достал из него маленькую коробочку. Когда открыл, Дружинин увидел белый порошок, по виду напоминающий соду. Однако он сразу понял, что это, когда хозяин насыпал кучку порошка себе на кулак, а затем, наклонившись, глубоко вдохнул кучку в себя.

– Не могу без проклятого зелья! – признался он. – Повышает, знаете, тонус…

– Значит, вы считаете, что никакие революционные группы в Киеве не причастны к покушению Богрова? – спросил Дружинин. – И организаторов убийства следует искать среди чинов Охранного отделения? Потому что с эсерами я уже беседовал, они свою причастность отрицают…

– Да, но ведь есть еще эсеры-максималисты, – заметил Леонтьев. – Правда, организации как таковой сейчас нет – охранка всех перехватала. Остался один Петр Наливайченко. Он скрывается, живет под чужим именем на Куреневке. Может, он сумел как-то устроить это покушение? Если вас так интересует, кто организатор, можете с ним встретиться. А что касается правительственного лагеря – почему обязательно охранка? Могут быть и другие заинтересованные…

Фразу хозяина квартиры неожиданно прервал стук в дверь. На лице Евгения Леонтьева отразилось удивление. Он повернулся к Дружинину, словно задавая ему немой вопрос: не знаете, кто там? Капитан пожал плечами – он не имел ни малейшего представления, кто мог пожаловать к лидеру анархистов в столь поздний час.

Леонтьев встал, извлек из кармана «маузер». Подошел к двери, встал сбоку от нее и спросил:

– Кто там?

– Я только что прибыл из Женевы, – ответил из-за двери резкий юношеский голос. – Меня зовут Борис. Я приехал по поручению ЦК партии эсеров.

– И какое же отношение эсеровский ЦК имеет ко мне? – спросил Леонтьев.

– Комитет никакого отношения к вам, конечно, не имеет. Но тут выяснилось странное обстоятельство. Буквально за час до моего приезда у местных товарищей уже побывал некий субъект, который представился моим именем. И он спрашивал у Маши Кравцовой ваш адрес. Скажите, этот самозванец к вам случайно не являлся?

– Так это провокатор! – воскликнул Леонтьев, стремительно оборачиваясь к своему гостю.

Однако того уже не было на месте. Лидер анархистов услышал, как за ширмой, где стояла кровать, зазвенело стекло, стукнула оконная рама. Леонтьев, держа «маузер» на изготовку, бросился туда. Он увидел распахнутые створки окна, тополь под окном, звезды на ночном небе…

## Глава 5

– И как же ты ушел? – спросил Углов.

– По крышам, естественно, – отвечал Игорь Дружинин. – Следующий дом был в три этажа – разница небольшая. Так что я перепрыгнул, а там спустился на крышу дровяного сарая и оттуда вышел на соседнюю улицу. Господин Леонтьев, а также «товарищ Борис из Женевы» к таким упражнениям по паркуру не привыкли и за мной не последовали.

– Здорово! – воскликнул Ваня Полушкин. – Я бы так не смог. С крыши на крышу… Недаром ты перед отправлением на задание все время всяким экстримом занимался!

– Да, недаром, – согласился Дружинин. – А что, кофе у нас совсем нет?

– Откуда? – удивился Углов. – Вот чая немного осталось – заварить?

– Давай, хоть чаю попью, – согласился капитан. – Да, тренировки пригодились. Но по крышам от «товарищей» уйти – это не вопрос. Вопрос, к кому нам дальше стоит наведаться? И с какой легендой? «Борис из Женевы» больше не прокатит.

– Да, эта легенда отработана полностью, – кивнул руководитель группы. – Спасибо Григорию Соломоновичу, а еще этому консультанту, как его? Да, Носков. Вот, им спасибо, что снабдили историей «женевского курьера». Теперь надо самим выдумывать. А что касается вопроса «куда», тебе же, как я понял, дали подсказку. Есть еще эсеры-максималисты и их руководитель Наливайченко. Вот к нему и надо отправляться. Только подготовиться получше надо.

– Давайте к максималистам я пойду! – предложил Ваня. – Игорю уже нельзя – его во всех киевских революционных кружках будут считать провокатором. А я для них человек новый… И потом, я опасность лучше вас чую.

– Может, и так, – кивнул Углов. – Но сначала надо разработать стратегию всей операции, от чего нас Игорь так упорно отговаривал. Теперь ты согласен, что надо ее разработать? А то без стратегии ни чая нет, ни кофе…

– Да, теперь согласен, – отвечал Дружинин.

Этот разговор происходил утром 4 сентября на постоялом дворе «Винница», который располагался неподалеку от Владимирской горки. За это расположение поблизости от центра участники операции и выбрали скромный постоялый двор. А еще – за дешевизну. Для участников операции это был фактор немаловажный: в карманах у них было пусто. Что нашли в одежде артистов в гримерной, только то и имели.

– Итак, мы вынуждены заключить, что наскоком нам задачу решить не удалось, – вновь заговорил Углов. – Помнишь, как ты, Игорь, рассуждал: дескать, сможем все сделать оперативно, не запасаясь средствами, не заморачиваясь насчет документов? Быстренько все выяснить – и назад. Тем более что точной даты отбытия у нас теперь нет. Однако не получилось. Придется засесть здесь надолго – может, на месяц, а может, и на полгода.

– А может, лет на сто, – издевательски поддержал его Дружинин. – Пока время своим ходом до нашей эпохи не дойдет…

Здесь необходимо сделать некоторые пояснения. Когда следователи отправлялись в предыдущую экспедицию, в середину XIX века, они имели точную дату возврата. В назначенный день и час они должны были собраться в той же комнате Зимнего дворца в Петербурге, куда их перебросили из XXI века. И там луч временного генератора должен был их отыскать и вернуть назад. Точная привязка ко времени возврата задавала операции жесткие рамки.

Однако наука не стоит на месте, и ученые, работавшие над проектом «Хронос», смогли усовершенствовать свое изобретение. А именно, они таким образом наладили генератор, что теперь он мог вернуть членов группы назад в XXI век в любую минуту. Для этого членам группы надо было собраться в той точке, где они впервые совершили временной переход (в данном случае – в гримерной Киевского оперного театра), и простоять там неподвижно две минуты. За это время луч генератора успел бы считать их генетические коды и вернуть их назад. Осталось только одно ограничение – возвращение надо было произвести в течение полугода со дня заброски.

– Ладно, хватит шутки шутить, – нахмурился Углов. – Пора делом заняться.

Он достал листок бумаги, карандаш и начал составлять список того, что было необходимо группе.

– Начнем с матобеспечения. У нас пока нет ничего – ни одежды, ни документов, ни денег, чтобы купить то и другое. Какие будут предложения? Может, ты, Игорь, опять инженерными расчетами займешься, как в прошлый раз? Тогда у тебя неплохо получилось…

– Я, конечно, попробую, – отвечал Дружинин. – Только учтите: сейчас не 1855 год, а 1911-й. За шестьдесят лет Россия сильно изменилась. В стране достаточно грамотных инженеров, и денежные люди уже не бегают за ними по улице, предлагая тысячи рублей за пустячный расчет.

– Значит, на твою помощь рассчитывать не приходится? – спросил расстроенный Углов.

– Почему не приходится? Можете рассчитывать, – разрешил капитан. – Дело в том, что я еще дома, в нашу эпоху, предвидел это затруднение. И придумал, как его обойти. Инженеров в России, конечно, много, но ведь не все знакомы с изобретениями, которые будут сделаны лет через пять или десять. Например, с принципом изоляции телефонного кабеля. Или с новым способом преобразования звука в телефонной трубке…

– Стой, так нельзя! – запротестовал Углов. – Ты что, хочешь сам сделать эти изобретения? Но это означает вмешательство в исторический процесс! Нам это категорически запрещено!

– Да не буду я ни в какой процесс вмешиваться! – возразил Дружинин. – Ведь я эти свои рацпредложения патентовать не буду. Продам их какому-нибудь здешнему телефонному магнату – и пусть пользуется. А он сам тоже их запатентовать не сможет, потому что ни чертежей, ни расчетов я ему не оставлю – только готовое изделие. А пока он будет пытаться что-то сделать, Белл совершит очередное изобретение – и история пойдет своим путем. И так можно сделать в нескольких областях. Так что деньги я добуду. Может, не так быстро, как в прошлый раз, но найду. А еще на бирже можно играть – теперь есть такая возможность. Например, скупить акции южноафриканских алмазных копей – они пока что дешево продаются…

– И сколько тебе на все эти операции потребуется времени?

– Думаю… думаю, неделя или две, – помедлив, ответил Дружинин. – За это время я смогу получить тысячи три-четыре.

– Неделя… – медленно произнес Углов. Помолчал, что-то прикидывая, потом сказал: – Хорошо. Будем считать, что с этого момента поиск денег становится твоим основным заданием. В таком случае к максималистам действительно отправится Ваня. А я буду искать Троцкого. Меня очень заинтересовала эта деталь в твоем отчете. Если эсерка, с которой ты говорил, не выдумывает и Троцкий действительно находится здесь, в Киеве, это может означать… Многое может означать!

– Вы что же, считаете, что Столыпина могли убить большевики? – спросил Ваня. Оперативники еще до отправления на задание условились, что для простоты обращения все они будут между собой на «ты». Однако Ваня все еще робел перед руководителем группы и то и дело сбивался на почтительное «вы».

– Но это ни на что не похоже! – продолжил Полушкин. – Ведь большевики не занимались индивидуальным террором. Тем более Троцкий. Он же мыслитель, стратег!

– Вот именно, стратег, – кивнул Углов. – И как стратег, он мог просчитать, что Столыпин, если будет действовать и дальше, приведет Россию к процветанию и тем самым сделает пролетарскую революцию вовсе невозможной. И принял решение его устранить. Это, конечно, только гипотеза, но проверить ее надо. Но этим наша работа не ограничится. Придется нам, как видно, поработать не только в Киеве, но и в столице империи Петербурге, и в Москве, и за границей.

– И в каком направлении ты собираешься там работать? – спросил Дружинин.

– Направление подсказал твой анархист, от которого ты улепетывал по крышам. Как, ты говоришь, он сказал? «Столыпина убили свои»? Вот это направление мы и будем проверять, когда покончим с «революционной» версией.

– Но тогда надо проникать в круги охранки, – заметил Дружинин. – Вряд ли это удастся так легко, как в прошлый раз. Таких простаков, как тогдашний граф Орлов, теперь нет…

– Да, теперь жандармы стали недоверчивые, – согласился Углов. – Нам будут нужны документы, причем сделанные качественно. И легенда тоже качественная понадобится. Значит… значит, поход Вани к максималистам приобретает другое значение.

Руководитель группы повернулся к их новому товарищу и принялся объяснять:

– Лучше всего в охранку проникнуть через революционные круги. Как я понял объяснения Ноймана, в эту эпоху все революционные партии были нашпигованы агентами правительства. Вот нам и надо стать такими агентами. И уже в таком качестве потом работать в самой охранке, там искать организаторов покушения на премьера. Значит, ты сейчас идешь к киевским эсерам-максималистам не на один час – выяснить и убежать, как Игорь ходил. Ты идешь надолго, с целью внедриться в организацию.

– Я понял! – воскликнул Ваня. – Стать для них своим человеком… Получить какое-нибудь задание… Потом меня начнут вербовать… Да, понимаю. Вот это настоящая работа!

– Я тоже по своим каналам могу попробовать проникнуть в охранку, – сказал Дружинин, усмехаясь.

– По каким это «своим»? – недоверчиво спросил Углов.

– По телефонным, – объяснил капитан. – Я же собираюсь стать здесь крупным специалистом в области телефонизации. Как я понял из объяснений наших консультантов, охранка в это время уже научилась прослушивать телефонные разговоры своих врагов. Я могу им в этом помочь, улучшить качество прослушки. И я могу пойти еще дальше – научить их подслушивать революционеров, даже если они не разговаривают по телефону…

– Ты что же, жучки им хочешь предложить? – удивленно воскликнул Углов.

– Ну, не совсем жучки. Для этого сейчас и технических возможностей нет, – отвечал Дружинин. – Просто немного другое устройство микрофона в телефонной трубке. То есть можно будет подслушивать разговоры только в тех комнатах, где установлены телефонные аппараты. Так что переворота в технике я не сделаю, не бойся. Но зато какой авторитет я приобрету в кругах охранки! Какие возможности перед нами откроются!

– Что ж, это интересно… – задумчиво произнес руководитель группы. – Если хочешь, можешь попробовать… А мы с Ваней займемся нашим революционным делом…

## Глава 6

Ветеринарный врач Петр Пузанов забинтовал болонке сломанную лапу, после чего отстегнул ремни, державшие собачью голову, и предусмотрительно шагнул в сторону: животное могло «в знак благодарности» сильно тяпнуть своего врачевателя. Собачка кинулась на руки хозяйке, а ветеринарный врач произнес:

– Бинты пусть неделю остаются, потом можете сами разрезать и снять. Если сами не хотите, приходите опять ко мне. С вас три рубля.

Получив положенную плату и проводив посетительницу, Пузанов внимательно оглядел улицу и запер дверь. Сегодня вряд ли кто еще мог пожаловать. Ветеринар снял халат, повесил в шкаф, после чего занавесил окно, прошел в угол комнаты и поднял половую доску. Под доской обнаружился простенький тайник. В нем находились: наборная касса, «браунинг» с запасом патронов, две динамитные шашки, несколько газет «Трудовая республика» за 1907–1909 годы, удостоверение личности на имя Наливайченко Петра Сидоровича 1884 года рождения, два чистых бланка удостоверений и несколько печатей. Это были остатки имущества партийной организации, разгромленной полицией при помощи провокаторов год назад. Сбоку, в шкатулке, лежало полученное накануне письмо. Ветеринарный врач достал его, доску поставил на место и сел к столу – отвечать на послание.

Письмо было послано из Лондона месяц назад на Киевский главный почтамт, до востребования, на имя Арона Зюскинда. Удостоверение на такое имя у ветеринара Пузанова имелось, как имелись документы еще на две фамилии.

Благодаря такой предусмотрительности, а также природной хитрости и расчетливости ветеринар, чьи настоящие документы лежали в тайнике под доской, и уцелел после разгрома организации максималистов. И не только уцелел, но и продолжал по мере сил революционную работу. Устраивать в одиночку покушения на врагов трудового народа он, конечно, не мог – для такого дела помощь нужна. Издавать газету тоже не получалось, хотя Петр и пробовал. Зато он смог списаться с зарубежными товарищами из Международного союза социалистов-интернационалистов, издававших в Лондоне газету «Власть труда», и наладил с ними обмен корреспонденцией. Сейчас ему предстояло написать товарищам в Лондон заметку о покушении на кровавого сатрапа Столыпина. О самом покушении Петр Наливайченко знал не слишком много – только то, что сообщали газеты и передавала стоустая народная молва. Зато он мог дать этим сведениям классовую оценку, а также, чуть сгустив краски, сообщить о всеобщем народном одобрении этой акции.

Ветеринар Пузанов, он же революционер Наливайченко, сел за стол и начал работать. Но едва он успел вывести несколько первых строчек, как на улице послышались столь знакомые Петру Сидоровичу заливистые полицейские трели. Потом донеслись и крики: «Держи!», «Стой, стрелять буду!» На улице, несомненно, происходила погоня, и пропустить это событие ветеринар никак не мог.

Он подошел к окну и чуть отодвинул занавеску – как раз настолько, чтобы увидеть, как мимо окон пробежал шустрый человек в клетчатом пиджаке. Этот тип людей ветеринару Пузанову был хорошо известен – не раз и не два, идя на встречу с товарищами, видел он позади такие вот клетчатые пиджаки и уходил от них проходными дворами. За пиджаком, тяжело топая, промчался околоточный, за ним – еще двое полицейских чинов.

Улица опустела. Корреспондент лондонской газеты уже собирался вернуться к работе, как вдруг заметил, как на другой стороне улицы шевельнулась старая рассохшаяся кадка и из-за нее показался молодой парнишка, одетый как-то странно – в бархатную жилетку, в штаны совершенно босяцкого вида и в шлепанцы на босу ногу. Очевидно, это и был тот нарушитель порядка, за которым гнались полицейские чины.

Парнишка вылез из своего укрытия и собрался бежать в сторону, противоположную той, куда скрылась погоня. Но в этот миг как раз с той стороны тоже послышалась полицейская трель. А тут, как нарочно, старая кадка, за которой прятался нарушитель, вздумала окончательно рухнуть на землю. Прятаться стало негде. Нарушитель заметался, не зная, что предпринять. Ветеринару Пузанову до затруднений юного правонарушителя дела никакого не было. Но революционер Наливайченко не мог смотреть на это равнодушно. Перед ним был борец с режимом, и ему надо было помочь.

Ветеринар оглядел соседские окна – кажется, никто больше на улицу не высунулся. Тогда он открыл дверь и молча, рукой, поманил парня к себе.

Уговаривать беглеца не потребовалось – он со всех ног бросился к двери. Со всех-то со всех, но получалось у него не слишком быстро: Петр Наливайченко заметил, что беглец слегка прихрамывает.

Ветеринар запер дверь, еще раз выглянул на улицу. По ней пробежали еще двое городовых – тех самых, что только что свистели. Петр поманил гостя рукой, они вместе прошли в горницу.

– Ну, и кто ты такой? И что ты такого сотворил, что за тобой вся киевская полиция гонялась? – спросил Наливайченко.

– Ваня я, Ваня Полушкин, – отвечал юный нарушитель. – Я сюда из Елисаветграда приехал, чтобы революцию делать.

– Зачем-зачем? – изумился хозяин.

– Революцию делать, – повторил гость. – Вы, дяденька, от этого дела, я полагаю, человек далекий. Я вас в неприятности втягивать и не собираюсь. Если позволите, я у вас полчасика посижу, да и пойду.

– Пойдешь, конечно пойдешь, – заверил его Наливайченко. – Куда захочешь, туда и пойдешь, держать не буду. А все-таки мне интересно, что за революцию ты собрался делать? И, главное, почему за тобой полиция гналась? Жилет этот буржуйский у кого стырил, что ли? С этого революцию начал?

– Нет, не с этого, – отвечал Ваня. – Жилет этот мой собственный, от дяди-портного достался. Если я чего и позаимствовал, то только клей сапожный, да и то немного.

И он достал из кармана штанов баночку с клеем.

– Зачем же тебе клей? – продолжал недоумевать Наливайченко. – Твои штиблеты не клеить, а целиком выбрасывать нужно.

– Я не штиблеты, я прокламации клеить, – ответил Ваня.

– Какие еще прокламации?

– Революционные, какие еще. Я их еще дома, в Елисаветграде написал. Вот, смотрите, у меня одна осталась.

И гость достал из кармана тетрадный листок, с одной стороны весь исписанный аккуратным ученическим почерком. Наливайченко взял листок, стал читать. «Берегитесь, палачи! – начиналась прокламация. – Казнь кровавого сатрапа Столыпина – только начало! Вы думали, что задушили революцию, что ваша власть навсегда. Нет! Народ бурлит, он готов продолжить борьбу! Объединяйтесь, создавайте революционные организации! Казните палачей! Все на борьбу!»

– Я эти листки на Подоле расклеивал, потом два возле вокзала повесил, – поведал гость. – А как на Троицкой улице, тут неподалеку, стал клеить, за мной и погнались…

– И какие же именно организации ты призываешь создавать, Ваня? – спросил ветеринар.

– Вообще я больше эсерам сочувствую, – признался гость. – Но я нарочно не стал указывать, куда вступать. На мой взгляд, это не так важно. Главное, чтобы ряды борцов снова множились, как в 1905 году.

– Откуда ты можешь знать, что было в 1905? – усмехнулся Наливайченко. – Ты тогда, небось, еще пешком под стол ходил…

– И ничего я не ходил под стол! – заявил Ваня. – Мне, если хотите знать, уже 20 лет. А шесть лет назад, когда самая буря была, было 14. Я все газеты читал, на сходки ходил – и к эсерам, и к анархистам, и к трудовикам. Только у трудовиков мне не понравилось – скучные они. Соглашательскую линию держат, на сохранение буржуазного строя. А я стою за его немедленное уничтожение и построение трудовой коммуны!

– Да ты молодец, Ваня! – воскликнул хозяин.

От его скептицизма не осталось и следа; глаза горели, рот невольно растянулся в улыбку. Впервые за последние два года Петр Наливайченко видел перед собой нового борца за дело революции. И какого борца! Парень сам изготовил прокламации, приехал в Киев, сам их расклеил!

– Ну-ка, Ваня, пойдем на кухню, чаю попьем, – сказал Петр. – Да и поесть тебе, наверно, не мешает. Небось, голодный? Вижу, давно досыта не ел. Пойдем, посидим, ты мне все и расскажешь.

За чаем (который начался с галушек со сметаной, продолжился пирожками, а завершился действительно чаем) Ваня рассказал свою историю. Он был сыном приказчика и белошвейки. Отец куда-то уехал еще десять лет назад, и о нем не было ни слуху ни духу. Мать, старавшаяся заработать на себя и на сына, болела чахоткой и два года назад умерла. Ваня остался сиротой и вынужден был работать подмастерьем у дяди-портного. В школу он смог ходить всего три года…

– Да и что там за школа! – Ваня махнул рукой. – Одно чинопочитание да Закон Божий. Ничему они меня там не научили.

Однако тяга к знаниям в нем была сильная, и он продолжил обучение самостоятельно, по книгам, какие удалось достать. Большое влияние на него оказали революционеры, с которыми он познакомился на уличных сходках.

– Тогда, в пятом году, в седьмом, весело было, – рассказывал Ваня. – А потом эти рыла буржуйские опять всю власть себе забрали, борцов, какие у нас в городе были, кого посадили, а кого и казнили. Но тяга к революции у меня осталась! И тогда я решил, что надо в Киев ехать. Тут точно нужных людей найду. Не может быть, чтобы в таком городе никакая революционная организация не сохранилась!

– Тут ты прав, – кивнул Петр. – Организации какие-то есть…

Старая конспиративная привычка проверять каждого нового человека еще держалась в Петре Наливайченко, и он думал, как бы проверить нового знакомого. Но в то же время мысль его уже торопилась дальше. Он прикидывал, как можно будет использовать юношу из провинции. Вдвоем они могли бы, например, устроить покушение на одного из жандармских чинов. Или на судью Белецкого, который год назад отправил на эшафот давнего товарища Петра по партии. А могли бы экс устроить. Давно в Киеве ничего такого не было…

И тут, словно отвечая на эти мысли, Ваня Полушкин вдруг произнес:

– Я уже думал, где я могу пригодиться в революционной организации, какую работу выполнять. Вообще-то я что угодно могу делать. Могу прокламации расклеивать, как сегодня. Могу и бомбу метнуть, смелости у меня хватит. Правда, левая нога у меня хромает, быстро бегать не могу. Но ведь не всегда бегать приходится, верно?

– Да, это точно, – кивнул Наливайченко. Гость ему нравился все больше.

– Но что у меня лучше всего получается, – продолжил между тем Ваня, – это в людях разбираться. Дар у меня такой есть, от природы. Я чувствую, что человек скрывает. Причем чем сильнее он хочет это скрыть, тем острее я это желание чувствую. И даже начинаю догадываться, что именно он скрывает.

– Вот как? – сказал Петр. – Ну, давай проверим этот твой дар. Вот скажи, например, что я скрываю?

– Вы? – Ваня задумался. Сел прямо, чашку с недопитым чаем в сторону отставил, руки на стол положил. И начал этими руками водить по клеенке, словно крошки с нее смахивать. Глаза у него закрылись, лицо побледнело. Так прошла минута. Потом Ваня открыл глаза и заявил:

– У вас есть три тайны. Первая и главная – это Катя, жена паровозного машиниста. Она к вам каждую ночь приходит, когда муж в поездке. И нынче вы тоже ее ждете. Она…

– Хватит, не надо! Это мое личное, к делу не относится! – прервал его Петр. Вся насмешливость из его голоса исчезла; теперь он глядел на своего гостя с некоторым страхом.

– Верно, не относится, – согласился Ваня. – Второе, что вы скрываете, – что вы на самом деле вовсе не ветеринар, а революционер, боевик. Участвовали в пяти покушениях, ваши карточки имеются во всех полицейских участках. А третья тайна касается вещей, что вы храните в тайнике…

– Все, достаточно! – остановил его Наливайченко. – Скажи, а что, ты так про любого человека можешь узнать?

– Ну, большой практики у меня не было, – признался Ваня. – Так, товарищи по школе, заказчики, что к дяде приходили, соседи… Какие у них тайны? Так, ерунда. Но если я что хотел узнать – все узнавал.

– Да, действительно, какие уж в вашем Елисаветграде тайны… – медленно произнес Наливайченко. – А вот, допустим, в боевой организации революционеров, куда жандармы засылают своих агентов, – там тайн очень даже хватает. Сейчас здесь, в Киеве, организаций почти не осталось. Но в Москве, в Питере они есть. А еще за границей. И там для такого парня, как ты, работа найдется. Ох, найдется…

– Так вы меня в Москву хотите отправить?! – произнес Ваня с восторгом в голосе. – Или в Питер? Здорово! Вот только… на такую поездку деньги нужны, а у меня совсем нет…

– Ничего, деньги не проблема, деньги найдем, – заверил Петр. – Зря мы, что ли, в свое время эксы проводили…

## Глава 7

Господин Леон Давидес сидел за столиком в кафе «Бильбокэ» на Крещатике и пил кофе. Утренние дела были сделаны, и можно было наслаждаться жизнью: видом нарядной улицы за стеклом, теплом сентябрьского солнца, превосходным кофе – честное слово, не хуже, чем в Вене! Господин Давидес умел ценить маленькие радости жизни. Еще большую остроту этим радостям доставляло ощущение некоторой опасности, с которой было сопряжено его пребывание в центре Киева и вообще в России. Впрочем, опасность была совсем небольшая. В кармане у господина Давидеса лежали документы – очень хорошие документы, почти совсем как настоящие – из которых значилось, что господин Давидес является подданным Австро-Венгерской империи и имеет постоянное проживание в городе Вене. А если бы нашелся кто-то, кто проявил излишнее любопытство и спросил, зачем австрийский подданный прибыл в город Киев, господин Давидес мог бы ответить, что прибыл он в Киев как журналист, по приглашению газеты «Киевская мысль», и что он уже полгода состоит военным корреспондентом данной газеты на фронтах Балканской войны. Далее он мог бы сообщить, что только что прибыл из Сербии, привез очередную порцию репортажей и что назавтра собирается вернуться в Сербию. Ну, какие еще вопросы?

И что самое интересное, все сказанное было бы правдой. Леон Давидес действительно прибыл из Сербии и на самом деле сотрудничал с солидной газетой «Киевская мысль». Ну, а если имелись в биографии Леона Давидеса кое-какие обстоятельства, не согласующиеся с образом благополучного австрийского журналиста, то кто здесь о них знает? Кто задаст вопрос? Некому.

Поэтому журналист Давидес не слишком обеспокоился, когда за соседний столик уселся господин лет тридцати, одетый в поношенный серый костюм. Ну, сел человек и сел. Вон, тоже кофе заказал, с булочкой. Австрийский журналист продолжал наслаждаться жизнью, когда вдруг над самым его ухом твердый голос с металлическим оттенком произнес:

– Ну что, товарищ Бронштейн, долго вы тут собираетесь сидеть?

От неожиданности журналист чуть не поперхнулся кофе. Справившись с приступом кашля, обернулся. Давешний господин в серой паре чуть придвинул свой стул, так что теперь сидел с Леоном Давидесом спина к спине. Достаточно было чуть повернуться, чтобы разговаривать.

– Я вижу, мой невинный вопрос на вас сильно подействовал, – продолжал между тем господин в сером. – А у меня и другие вопросы есть. Может, побеседуем?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – отвечал журналист Давидес, стараясь держаться непринужденно. – Я австрийский подданный, моя фамилия Давидес…

– Ну, конечно, ваша фамилия Давидес, и вы сотрудничаете с газетой «Киевская мысль» и живете в лучшей городской гостинице «Континенталь», причем в хорошем номере, – кивнул незнакомец. – И вы, конечно, ничего не знаете о человеке по имени Лейба Бронштейн, который в декабре 1905 года был арестован, а в следующем году осужден за преступную деятельность в так называемом Петербургском совете рабочих депутатов. И осужден не на ссылку, как в первый раз, в 1902 году, а на вечное поселение в Сибири. Да вдобавок еще и лишен всех гражданских прав. Правда, эту деятельность вы вели уже под другой фамилией, которую сами себе придумали, – вы назвались Львом Троцким. Так что, знаете вы о таком человеке?

– Кто вы такой? – спросил сотрудник газеты «Киевская мысль» неожиданно глухо – от волнения у него сел голос. – Вы из полиции?

– Ну, наконец догадался! – усмехнулся человек в серой паре. – Недаром в революционных кругах вас считают человеком исключительно догадливым. Позвольте представиться – майор Углов.

– В русской полиции нет майоров… – зачем-то сказал Давидес, он же Бронштейн.

– А вы откуда знаете? – парировал человек в сером. – Вы ведь австрийский подданный, откуда вам знать, какие чины есть в русской полиции, а каких нет? Ладно, я пошутил: не майор, а штабс-капитан. Это вас устроит?

– Вы собираетесь меня арестовать? – спросил разоблаченный лже-Давидес. – Но за что? Я не совершил здесь ничего противозаконного…

– Как это «ничего»? – удивился Углов. – А бегство с назначенного вам поселения? А антиправительственная деятельность, которой вы много лет занимаетесь в Вене? А незаконное проникновение на территорию Российской империи? Нам есть за что вас судить, господин Троцкий, будем уж называть вас вашим революционным именем, вы под ним больше известны. Однако…

– Что? Что вы хотите сказать? – горячо спросил Троцкий. Отправляться в тюрьму ему совсем не хотелось. Причем вот так глупо, на пустом месте! А в словах жандармского офицера скрывалась какая-то неясная возможность избежать посадки. Впрочем, чего тут неясного? Известно, что предлагают революционерам в обмен на свободу: так называемое сотрудничество, выдачу товарищей. Нет, на это он не пойдет…

– Я хочу сказать, что у меня нет особого желания вести вас в полицейский участок и сажать в тюрьму, – сказал штабс-капитан. – И вербовать вас в осведомители я тоже не собираюсь. Мне нужно от вас нечто другое. А именно – информация о подготовке покушения на Петра Аркадьевича Столыпина.

– Покушение на Столыпина? – приезжий из Вены так удивился, что произнес эти слова чуть громче, чем следовало; две дамы за соседним столиком удивленно повернулись в их сторону.

– А вы разве не слышали? – в тон ему, и даже еще громче, произнес человек в сером костюме. – Весь город об этом говорит!

Убедившись, что налицо обычное обсуждение волнующего события, дамы за соседним столиком вернулись к прерванной беседе. А Углов тихо прошептал на ухо Троцкому:

– Вы что орете, как больной слон? Да, на Столыпина. Только не говорите, что вы впервые об этом слышите. В вашей газете «Правда» премьера регулярно поливают помоями. Вы, социал-демократы, спите и видите, чтобы он отправился на тот свет. А теперь вы решили взять дело в свои руки. Для того и приехали в Киев. А статьи для «Киевской мысли» – просто предлог, разве не так? Давайте, рассказывайте, как вы организовали эту акцию.

– Я вижу, что вы, штабс-капитан, при всей вашей информированности, ничего не смыслите в революционных делах, – тихо и отчетливо ответил ему Троцкий. – Иначе бы вы знали, что социал-демократы никогда не занимались индивидуальным террором. Все эти засады со стрельбой нас не интересуют. Наша задача – поднять массы!

– Ага, вы еще скажите, что вы и экспроприациями не занимаетесь! – усмехнулся собеседник. – Хотя ваши боевики не раз устраивали нападения на кареты Государственного казначейства. И в Москве, и в Питере, и в Тифлисе. И во время таких нападений погибло два десятка мирных чиновников. А в 1905-м ваши люди убивали в Москве городовых. Так что кровь проливать социал-демократы отлично умеют. И вы бы не остановились перед тем, чтобы пролить кровь премьера, который вам мешал. А ведь Петр Аркадьевич вам сильно мешал, признайтесь!

– Да, Петр Столыпин пытался исправить некоторые огрехи режима, – согласился Троцкий. – Но особого успеха не имел. Это было все равно что лечить холеру примочками. И потом, по нашей информации, он не пользовался поддержкой даже среди своих. А в последнее время его просто травили – не только кадеты, но даже октябристы. Его дни были сочтены. Зачем же нам его убивать? А что касается меня – можете провести проверку. Пройдите в редакцию «Киевской мысли», в гостиницу, проследите мои перемещения по Киеву – и вы увидите, что я не имел времени, чтобы подготовить такую крупную акцию, как покушение на премьера. Да я просто не знаю, кто такой этот Богров, который в него стрелял!

– Проверить, говорите? – задумчиво произнес штабс-капитан. – Что ж, может, и проверю. А скажите, с такими господами вы не знакомы: одного фамилия Кулябко, другого – Спиридович, а третьего – Курлов?

– Но позвольте, вы говорите о жандармах! – воскликнул Троцкий, вновь неосмотрительно повысив голос; к счастью, дамы из-за соседнего столика уже ушли. – Один из них – начальник Киевского охранного отделения, другой руководит непосредственно охраной царя, третий – всем корпусом жандармов. Вы что же – подозреваете в причастности к покушению собственное руководство?

– Это мое дело, кого я представляю и кого подозреваю, – отвечал Углов. – Мы не меня собрались обсуждать, а вас. Повторяю вопрос: вы знакомы с этими господами?

– К счастью, не имел времени познакомиться, – усмехнулся Троцкий. – И надеюсь избежать такой чести в дальнейшем.

– Бросьте, Троцкий, – скривился штабс-капитан. – Вы что, хотите сказать, что в вашей партии нет двойных агентов? Что у вас никто не сотрудничает с охранкой?

– А, вот вы к чему клоните! – догадался венский журналист. – Что покушение мог устроить двойной агент, внедрившийся в наши ряды… Что ж, такое, в принципе, не исключено. И у нас действительно тоже имеются свои Иуды – хотя и не в таком количестве, как у товарищей эсеров. Но я могу вас заверить: ни одна фракция РСДРП, ни сторонники Ленина, ни люди Мартова или тем более Плеханова подобные планы не строили. А раз руководство не давало такого задания, то двойной агент не мог действовать, выдавая себя за социал-демократа.

– Ладно, примем такой довод, – согласился Углов. – Теперь давайте пройдем в вашу гостиницу, и я побеседую с портье. И в редакцию тоже загляну, порасспрашиваю. Если ваша версия подтвердится и к покушению вы непричастны, можете быть свободны. Пока свободны. Из Киева я вам уезжать пока что не разрешаю – можете еще потребоваться.

– Ладно, поживу здесь еще немного, – ответил революционер.

## Глава 8

В здании Киевского охранного отделения, в кабинете, отданном в распоряжение командира корпуса жандармов генерала Курлова на время его пребывания в Киеве, находились три человека. Один был сам генерал – мужчина пятидесяти лет с высоким лбом и густыми пышными усами. Другой – штатский господин высокого роста, довольно молодой, с энергичными чертами лица. Господин этот явился в Охранное отделение три дня назад и представился инженером Дружининым. Поначалу чины охранки отнеслись к незнакомому инженеру без особого внимания, но затем, вникнув в его предложения, оценили их должным образом и представили посетителя главному жандармскому начальнику. Третьим же был молодой ротмистр из местных.

– И что, ротмистр, вы все время находились на центральной станции, в ее секретной комнате? – спрашивал его Курлов.

– Так точно, ваше превосходительство! – отвечал молодой жандарм.

– И слышали, как господин Дружинин произвел звонок на мой телефон?

– Да, ваше превосходительство!

– А дальнейший разговор?

– Нет, ваше превосходительство, дальше я ничего не слышал, – признался ротмистр. – Только шум какой-то в трубке.

– Хорошо, можете идти, – кивнул Курлов.

Когда ротмистр вышел, генерал сказал:

– Замечательный результат, голубчик! Вашему изобретению просто цены нет! То есть цену, вами запрошенную, мы, конечно, заплатим. Но в смысле безопасности государства и его блюстителей ваше изобретение весьма важно. Весьма! Полная сохранность телефонных переговоров от подслушивания со стороны революционных элементов или вражеских разведок!

– Весьма признателен за высокую оценку моего труда, – произнес инженер. – Рад принести пользу Отечеству. Я готов служить и дальше. Я, ваше превосходительство, сейчас думаю над изобретением совсем другого рода. Чтобы не защитить телефонный разговор от прослушивания, а, напротив, сделать телефон союзником полиции. Чтобы он помогал подслушивать разговоры, ведущиеся в полной приватности, в закрытой комнате.

– Это как же? – удивился Курлов. – Я, признаться, не совсем понимаю.

– Можно создать такую приставку к обычному телефонному аппарату, чтобы она работала как мембрана, – объяснил инженер. – То есть трубка будет лежать на аппарате, лица, за которыми вы наблюдаете, не будут обращать на нее никакого внимания и спокойно вести переговоры. А вы возле своего аппарата будете слышать каждое их слово. Мне кажется, это помогло бы в раскрытии многих преступлений. Например, помогло бы предотвратить недавнее злодейское покушение на премьер-министра.

– Ах, не говорите, голубчик! – при упоминании о трагическом событии командир корпуса жандармов опечалился. – Такая беда, такая беда!

Он, конечно, не стал говорить постороннему человеку, этому инженеру, в чем лично он видел главную беду покушения на Столыпина. Беда эта состояла в угрозе, нависшей над самим командиром корпуса жандармов. Начальник дворцовой охраны Александр Иванович Спиридович, близкий друг и соратник Курлова, только накануне телеграфировал ему из Санкт-Петербурга о том, что государь недоволен тем, как была организована охрана в театре. Якобы он уже назначил сенаторскую ревизию, которая должна проверить работу киевских жандармов и вообще все, связанное с покушением.

Однако инженеру ничего говорить было не нужно. У него самого было что сказать.

– Да что откладывать? – заявил инженер. – Опытный образец такой установки я могу изготовить в один день, и уже завтра ее можно было бы испробовать. И знаете на ком? На том же самом убийце Столыпина, террористе Богрове. Я со своим помощником установлю в камере, где содержится убийца, телефонный аппарат. Потом к нему можно будет допустить какое-либо лицо, которому он доверяет, – его отца, или адвоката, или даже кого-то из местных революционеров. И в разговоре с этим лицом убийца раскроет все детали преступления. Как вам этот план?

– Заманчиво, заманчиво… – пробормотал Курлов. – Хотя тут надо многое обдумать. Как мы объясним убийце, зачем у него в камере вдруг ставится телефон? И потом, насчет доверенного лица. Отцу он, конечно, ничего не расскажет, отец для него давно посторонний человек, мы это знаем. Адвоката у него нет, не положен он при таких преступлениях. Остается революционер. Но кто это может быть?

– Это уже ваша епархия, я в ней ничего не смыслю, – заявил инженер. – Но откладывать это дело нельзя. Народная молва говорит, что казнь террориста может быть произведена уже в ближайшее время. Так что надо решаться – ставить мне аппарат или нет?

– Ладно, давайте попробуем, – согласился Курлов. – Собирайте вашу… установку. А я закажу на вас пропуск в Косой Капонир. На вас и на вашего помощника. Хотя… А что, без помощника вы никак не обойдетесь?

– Нет, одному с такой работой справиться невозможно, – твердо заявил инженер.

– Ладно, тогда скажите мне его фамилию.

– Пишите, ваше превосходительство: Углов Кирилл Андреевич. Установка у меня будет готова уже завтра. Значит, завтра мы сможем ее смонтировать?

– Сможете, сможете, – кивнул Курлов.


На следующий день инженер Дружинин в сопровождении помощника – светловолосого человека лет тридцати, по виду мастерового, – вошел в дежурную часть печально знаменитой киевской тюрьмы Косой Капонир. Тюремному офицеру он предъявил бумагу, выданную командиром корпуса жандармов, а также представил для досмотра свое снаряжение – чемоданчик с телефонным аппаратом, инструментами и мотком провода. Впрочем, офицер, заранее предупрежденный о необычных посетителях и их секретном задании, бумагу проглядел краем глаза, чемоданчик осмотрел внимательнее, но ничего предосудительного не нашел, после чего вызвал охранника и велел провести телефонистов в особо охраняемую часть тюрьмы, где содержались самые опасные преступники. И самым опасным и самым известным среди них в данный момент был Дмитрий Богров.

Спустя несколько минут скрипнули петли, тяжелая дверь отворилась, и посетители вошли в камеру, где находился опасный террорист. Богров лежал на кровати и, кажется, даже что-то насвистывал. При появлении посетителей он привстал, чтобы их разглядеть. Но никакого особого интереса и тем более волнения на его лице не отразилось.

– Это что еще за новое явление? – с усмешкой спросил он. – Провокаторов, что ли, решили мне подселить? Да сразу двоих…

– Начальство распорядилось поставить у тебя в камере телефонный аппарат, – объяснил заранее проинструктированный охранник. – Чтобы ты, значит, смог поговорить с родными и… ну, с родными. Эти господа – телефонные мастера – его установят.

Затем, повернувшись к Дружинину, тюремный страж заявил:

– Дверь я оставлю открытой, ежели что, зовите. Если, значит, буйствовать начнет и помощь потребуется.

– Хорошо, мы позовем, – сказал Дружинин. – Хотя, я думаю, никто тут буйствовать не станет.

Охранник вышел. Арестант все с той же усмешкой следил за посетителями. Те действовали удивительно быстро и сноровисто: инженер открыл чемоданчик и достал оттуда аппарат, а его помощник размотал моток провода и начал крепить его к стене. Все это было понятно и вопросов не вызывало. Но затем произошло нечто удивительное. Инженер выглянул в коридор, установил, где находится охранник, после чего кивнул своему помощнику, и они поменялись местами: инженер стал заниматься проводом, вывел его в коридор и стал крепить там, а помощник шагнул к кровати и произнес:

– Ну что, Богров, теперь мы можем поговорить.

Арестант усмехнулся еще шире:

– Ну, я же говорил, что вы никакие не мастера, а провокаторы. Сведения хотите получить? Имена, явки? Не дождетесь! На допросах не сказал, и вам не скажу!

– Ошибаешься, Богров, – сказал ему Углов. – Мы не из полиции. Мы совсем с другой стороны. Прибыли по заданию партии, чтобы привести в исполнение приговор, вынесенный ЦК. В партии знают, что ты давно сдавал своих товарищей, что в полиции у тебя даже было агентурное имя «Аленский». Ты и Столыпина убил, только чтобы избежать наказания со стороны партии. Но не удалось: мы тебя насквозь видим. Вот только не знаем, зачем тебе понадобилось это предательство: денег ты в полиции не брал, их тебе твой папаша был готов дать сколько угодно. Видно, это какая-то извращенная любовь к измене. Но нам недосуг исследовать извивы твоей подлой души. Наше дело – перерезать нить твоей гнусной жизни.