# Незаменимый вор

Александр Геннадьевич Бачило

«Незаменимый вор», роман мэтра фантастики Александра Геннадьевича Бачило, наверняка запомнится своим читателям не только своим фирменным, «истинно-бачиловским» юмором, но и невероятным, просто калейдоскопичным переплетением миров, исторических эпох, знаменитых мифологических и вполне реальных и настоящих персонажей. А всё дело в том, что перекрёсток многочисленных трасс Дорог Миров, оказывается, вполне себе спокойно существует на нашей матушке-Земле. Незаменимый вор, Христофор Гонзо, совершенно автоматически, можно сказать, что даже случайно, просто проходя мимо огромного корабля торговцев-межмирников, повинуясь только профессиональному инстинкту, тихонечко берёт «во временное пользование» ящик коньяка «Наполеон». Жажда замучила, наверное. И кто мог знать, что в бутылках тех хранится не напиток для приятного вечера, а несколько самых могущественных джиннов и ифритов, что могут одним щелчком разрушать и создавать миры?..

Роман

## Глава 1

Так уж повелось в Узловом испокон времен, и администрация порта, сколько ни билась, ни черта не могла поделать – торговали, злодеи, и все тут. Порт Узел-Главный превратили в барахолку. Добро бы еще использовали зал ожидания или прилегающую автостоянку, нет ведь, кругом одно: купи-продай! И в буфете, и на оперативном складе, и даже на стартовой площадке сновали какие-то шустрые ребята, ловко уворачивались от прибывающих межмирников и шептались со стюардессами. Они отчаянно и не без умысла мешали таможенной службе досматривать межмирники на предмет контрабанды, однако поделать ничего нельзя было. Администрация, в конце концов, тоже живой человек, и как всякому живому человеку, проживающему в городе Узловом, ей хочется иметь разные запространственные штучки, чтобы не быть хуже других.

Впрочем, не нужно думать, что коррупция захлестнула Узел-Главный, не оставив островков Закона и Порядка. Время от времени полиция отлавливала уж самых наглых аферистов, вышедших на большую Дорогу Миров. Недолго удавалось продержаться и торговцам оружием. Отношение к ним было самое худое, и у пилотов, и у большинства купцов. Кому, в самом деле, охота расхлебывать последствия разрушения Илиона ракетами класса «Земля-земля»? И что тут можно выгадать, если этак, вразнос, пришпоривать историю? Одни неприятности, хаос, и, обязательно, валютную нестабильность, будь она неладна.

Прибываешь, скажем, как всегда, в Запорожскую Сечь – порт большой, веселый и на торговлишку бойкий. Везешь цветного нейлону чуть не гектар – на шаровары. А тут тебя твои же старинные знакомцы по крымскому гулянью хватают и начинают на кол сажать. Что? Почему? Оказывается, какой-то гад толкнул здесь кому-то ящик гранат из-под Сталинграда, а подкоморий Нечипоренко на них и подорвался. И казну великую, специально для похода в Турещину собираемую, разнесло в пыль. Теперь хоть к ляхам на поклон за деньгами иди…

Вот этой самой нестабильности более всего боялись в ближнем Параллелье, и оттого таможенную службу у честных купцов принято было уважать и всячески демонстрировать ей пиетет.

Капитаном торгового межмирника «Старец Елизарий» был Родион Щетинин, бывший беломорский купец, из раскольников. От тех времен сохранил он только черную встрепанную бороду, да армяк. Сам же был теперь завзятый пилот, прошел огни и воды, побывал и в мегаполисах грядущих столетий, и в бредовых кривых пространствах дальнего Параллелья. Немало повывез оттуда разных диковинных штук, которые, иной раз, черт знает, для чего и нужны. А все же каждый раз, проходя таможенный досмотр, волновался. Вот и сейчас, увидев на пороге своего межмирника человека в строгом темно-синем костюме с петличками и пуговицами, блеснувшими золотом, Родион даже обмер в первый момент. Тут же спина его, траченная плетью на воеводином подворье, несколько изогнулась, а бороду разняло улыбочкой.

– А-а! – пропел он, живо потирая руки. – Милости просим! Ждем уж вас, ваше степенство! Откушать не изволите ли? У меня славно расстегаи закручивают. Повар, пройдоха, черт его знает, просто колдун по этой части. Из обкомовской столовой переманил в девятьсот девяносто первом… Позвольте узнать вашего степенства имя и отчество?

– Реджинальд Квинт, – бесстрастно произнес чиновник. Это был рослый светловолосый человек лет тридцати, с круглым невыразительным лицом и бесцветным взглядом, отливающим, однако, сталью.

Глядя куда-то поверх щетининской головы, гость возгласил стандартную таможенную формулу:

– Прошу предъявить декларацию и погрузочные документы.

Более ни слова.

«Крутенек!» – подумал Родион.

Документы были предъявлены, и цепкий взгляд чиновника заскользил по строчкам. Страницу за страницей просматривал он спецификации перевозимого груза, особое внимание уделяя графе «Объявленая стоимость». Впрочем Щетинин, как ни старался, ничего не мог прочесть на каменном лице стража экспортного порядка.

Один из пунктов Квинт легонько отчеркнул ногтем. Родион не заметил и этого.

– Так, – сказал, наконец, чиновник, прочитав все. – Прошу предъявить соответствующий груз.

Щетинин всячески изъявил готовность немедленно предъявить все, что угодно, и повел строгого гостя в грузовой отсек. Однако на душе у Родиона было гадко. Он чуял, что таможенник попался ему из тех, которые без придирки не пропустят и коробки спичек.

«А у меня там кожи мокросоленые внахлест положены, – думал капитан. – Черт их так-то пересчитает. Расшпиливать придется. Ах-ах, возни на полдня!»

В грузовом отсеке было тесно от штабелей всевозможных товаров, закупленных здесь, в Узловом, и предназначенных к выгодной продаже по всему ближнему Параллелью. Тут были пластиковые лыжи, заказанные первобытными азиатскими народами для перехода на американский континент, экологически чистые продукты средневековых полей и пастбищ, шедшие нарасхват в дымных чахоточных городах двадцать первого века. Высились промасленные, упакованные в полиэтилен, ткацкие станки, очень выгодно поставляемые в эпоху луддизма. Пахло мокросолеными кожами.

Реджинальд Квинт взялся за дело основательно. Для начала он быстро обошел все помещение, сверив по биркам ассортимент. Чуть дольше внимание его задержалось на деревянном ящике с бутылками, обернутыми в фольгу. Номер на бирке этого ящика был тем самым, что чиновник отметил ногтем в документах. Едва удостоверившись в этом, он поспешно перешел к следующему грузу и приподнял край брезентового чехла.

– Так. Это что?

Под брезентом обнаружилась клетка из тонких проволочных прутьев, и сразу что-то живое завозилось там, в темноте.

– Изволите видеть, ваше степенство. Куры, – доложил Щетинин. – Пятнадцать несушек и при них, извиняюсь, кочет. Не для продажи это, для себя. Дача у меня в Мытищах, в восемьсот тридцать пятом году. Будете в тех краях, непременно милости прошу на чаек…

– Прививки сделаны? – сухо оборвал его Квинт.

– Точно так!

– А справка?

– Имеется и справка. Приложена к накладной.

– Предъявите.

– Так ведь, ваше степенство! Куры-то местные, узловые! Чего в них может быть? – Щетинину ужасно не хотелось идти рыться в бумагах в поисках этой никчемной справки. Сроду на досмотрах ничего такого не требовали…

Однако Реджинальд Квинт смерил его ледяным взглядом и произнес только:

– Выкручиваетесь?

Родион испугался. В тихом вопросе таможенника он уловил вовсе не вопросительные интонации. Было там обещание разобрать по винтику несчастного «Старца Елизария» в случае малейшего сопротивления проведению досмотра.

– Ни боже мой! – простонал Родион. – Предоставлю сию минуту. Сей миг!

Он опрометью бросился вон из грузового отсека. Таможенник следил за ним с сонным видом. Однако, едва шаги капитана затихли на лестнице, Реджинальд Квинт ожил. Он поспешно вернулся к ящику с бутылками и, с трудом оторвав его от пола, потащил к люку авторазгрузчика. Ящик цеплялся в узком проходе за каждый угол, Квинт тихо, но безобразно ругался. Наконец, он достиг цели, поместил ящик в кабину лифта и нажал кнопку. Кабина вместе с грузом бесшумно канула вниз.

Вернувшийся вскоре капитан застал таможенного чиновника все в том же полусонном состоянии у клетки с курами.

– Вот. Извольте удостовериться!

В правой руке Щетинин держал справку, а левую робко прятал за спиной.

– Давайте! – сурово произнес Квинт.

Родион протянул было ему справку, но таможенник так скривился, что капитан сразу все понял и подал то, что было в левой руке.

– Безделица, – смущенно пробормотал он ненужные уже, но, видимо, заранее приготовленные слова. – Сувенир. Не побрезгуйте принять…

Квинт повертел в руках отливающий металлом цилиндрик, и глаза его, дотоле сонные, вдруг полезли из орбит. Приблизив цилиндрик к самому носу Щетинина, он свистящим шепотом спросил:

– Это что?!

Родион обмер.

«Не угодил!» – пронеслось в голове.

– Так ведь, ваше степенство… Как же… – начал он, плохо уже соображая. – Господь с вами… да я…

– Что это, я спрашиваю?! – заорал таможенник.

Родион и хотел, и боялся перекреститься.

– Фи… фи… фиксатор, – едва пролепетал он.

– Фиксатор! – лязгнул Квинт. – Так. Для чего?

– Для вас… для вашего степенства… А! – Родион, наконец, сообразил. – Это для запечатления. Навроде фотокарточки. Вот, дозвольте продемонстрировать.

Он вытянул на середину прохода небольшой бочонок с великопоповицким пивом и обрызгал его со всех сторон жидкостью из цилиндрика. В воздухе распространился слабый аромат не то уксуса, не то аммиака. Реджинальд Квинт поморщился.

– Готово! – сказал Родион и взял бочонок в руки.

Квинт вытаращил глаза. Бочонков стало два! Один из них капитан держал в руках, а другой стоял на прежнем месте – на полу, посреди прохода.

– Фантом, – пояснил Щетинин и провел ногой сквозь бочонок, стоящий на полу. – Сиречь, отпечаток натуры. На память, или для приятности созерцания… Правда, со временем бледнеет, конешно. Особенно на ветру.

Он вернул цилиндрик Квинту и, заглядывая ему в глаза, продолжал:

– Есть такая зверуха в среднем Параллелье – называется, с вашего позволения, меражинский нюшок. Вот это самочки у них и приноровились – фиксатором потеть. Чуть где хищника почуют, сразу ему раз – копию персоны своей отпечатают и бежать. Пока это он подкрадывается, да затаивается! А вот самцы, мужики, стало быть, они наоборот, по этим отпечаткам идут, как по следам – нюхом. И никогда свою подругу с чужой бабой не спутают, потому – запах у каждой особенный. А чуют самцы тот запах верст за триста!.. Гм, да. Ну, миражинцы – народ ушлый, придумали из этой зверухи ерозоль гнать, для сохранения всяких образов…

– Это все? – Реджинальд Квинт испытующим взглядом продолжал терзать капитана.

– Все, как есть!

– Ну хорошо, – чиновник неожиданно успокоился, сунул подарок в карман, взял из бумаг паспорт судна и, любовно подышав на маленький прямоугольный штамп, сделал оттиск.

Родион стоял ни жив, ни мертв.

– Можете покинуть порт, – сказал Квинт, подавая ему паспорт. И не задерживайтесь. У нас не хватает стояночных мест.

Щетинин только кивнул в ответ. Обеими руками он прижимал к груди паспорт и мечтал лишь о том, чтобы дверь побыстрее закрылась за таможенным мучителем.

Едва Реджинальд Квинт ступил на плиты стартовой площадки, за спиной его раздался тихий чмокающий звук. Это исчез межмирник. Квинт обернулся и увидел в центре посадочного круга одинокий ящик с бутылками, обернутыми в фольгу, тот самый, который он выгрузил со «Старца Елизария».

Дальнейшие действия таможенника могли показаться странными тому, кто вздумал бы за ними проследить. Однако поблизости никого не было, и никто не увидел, как чиновник проворно снял свой синий китель, вывернул его наизнанку и снова надел, но уже как веселенькой расцветки клетчатый пиджак. Пуговицы на пиджаке были самыми обыкновенными, отнюдь не золотыми.

Обретя, таким образом, цивильный вид, Квинт приступил к новым манипуляциям. Он вынул подаренный Щетининым баллончик, обрызгал ящик с бутылками фиксатором со всех сторон, затем, отодвинув ящик немного в сторону, обрызгал снова. Эту операцию он проделывал до тех пор, пока перед ни не образовался целый штабель ящиков, едва помещавшийся в посадочном круге.

Закончив работу, странный таможенный чиновник торопливо направился к ближайшему межмирнику и скоро вернулся в компании грузного мужчины, одетого в тельняшку и брюки-клеш. Это был старший помощник капитана с торгового судна «Леонид Кудрявцев». Судно как раз готовилось к отправке в каботажный рейс по Дороге Миров.

– Вот они! – Квинт толкнул ближайший ящик прямо под ноги старпому, так что тот должен был остановиться, не дойдя трех шагов до штабеля. – Головка к головке! Сам бы пил, да деньги нужны.

Старпом вынул из ящика одну бутылку, повертел в руках, поглядел на свет. Согласно этикетке и накладной с «Елизария», в бутылках находился редчайший коньяк «Наполеон», изготовленный в одном из параллельных пространств в честь победы великого императора при Ватерлоо.

– Н-да, – неопределенно произнес старпом. – Не положено ведь нам вот так, с рук, покупать…

– Понятное дело! – спокойно ответил Квинт.

– Н-да…

– Ну так как? Берете? За бесценок ведь отдаю. И то из-за срочности только.

Старпом посопел, будто разводя пары.

– Попробовать надо, – пробасил он.

– Что ж прикажешь, откупоривать ради тебя такой дорогущий коньяк? Купи вот и пей, хоть из горла! Да не бойся, не пожалеешь! У тебя же его в любом пространстве с руками оторвут! У меня чуть не оторвали, да я убежал – для заказчика берег. Подвел меня заказчик – спился на прошлой партии. Пятнадцать ящиков оприходовал досуха, в одиночку без закуски. Удержаться не мог. Вот какой это товар! А ты говоришь…

– Да ничего я не говорю! – махнул рукой просоленный параллельщик. – Сколько у тебя тут? – он показал на штабель. – Двадцать ящиков?

– Девятнадцать, – Квинт ногой отодвинул в сторону ящик, стоявший между ним и старпомом. – Один я другу обещал…

– А в документах сколько значится?

– Ну мы же взрослые люди, капитан! – развязно подмигнул совсем уже не похожий на чиновника Квинт. – Сколько понадобится, столько и будет значиться. Документики – шик-блеск!

Старпом поморщился.

– Ладно, по рукам, – сказал он, наконец. – Давай бумаги и жди здесь, сейчас команду пришлю.

– Денежки вперед, – сухо отозвался Квинт. – Межмирник – вещь ненадежная. Вот он здесь, а вот его нет. И с грузом, со всем…

– Ты это про что?! – грозно начал было старпом, но глянув в бесстрастное лицо Реджинальда, понял, что теряет время.

– А, черт с тобой! – он отсчитал требуемую сумму крупными купюрами, вручил ее Квинту, а взамен получил документы на груз.

– Ну вот и все, – сразу заулыбался Реджинальд, – и разбежались!

Он наклонился было, чтобы поднять ящик (единственный настоящий, а не призрачный, из всей партии), как вдруг обнаружил слева от себя ноги в тяжелых тупоносых ботинках и серых брюках. Ноги принадлежали высокому усатому человеку, который вдруг уверенно взял Реджинальда под локоть и спросил в самое ухо:

– Господин Христофор Гонзо?

– Простите, – вздрогнул бывший таможенный чиновник, – не имею чести…

Но справа уже подошел низенький крепыш, мощная шея которого плавно сужалась к голове, и, завладев другим локтем Квинта, произнес:

– Запасаетесь выпивкой, пан Гонзо? Придется отложить до следующего раза. Сюда, пожалуйста!

Подкатил полицейский фургон, принял без особого шума всех троих и также деловито покинул стартовое поле. Последнее, что увидел Квинт сквозь зарешеченное оконце фургона, была грузная полосатая фигура старпома, бегущего по полю с ящиком подмышкой…

Однако в портовом отделении полиции, куда вскоре прибыл фургон, разыгралась куда более шумная сцена.

– Вы будете отвечать! – кипятился Реджинальд Квинт, оказавшийся Христофором Гонзо. – Вы нарушаете межмирное соглашение о туризме!

– Вот как! – рассмеялся невысокий кругленький следователь Полицейского Управления Богоушек. – Так вы теперь турист, пан Гонзо?

– Да, я турист! И только что прибыл из Дремадора-четырнадцать… нет, двенадцать. Я требую, чтобы меня немедленно освободили и принесли извинения. Это произвол!

Богоушек, не особенно торопясь с извинениями, вынул из кармана большой платок в шахматную клетку и стал промокать им свой потный загривок.

– Ф-фу! – отдувался он. – Ну и жара! Воображаю, пан Гонзо, как вам нелегко сидеть в пиджаке. Снимите вы его ради Бога!

– Нет! – живо откликнулся Гонзо. – Мне совсем не жарко, спасибо.

И он отер ладонью струившийся по лицу пот.

– Ах, нет, прошу вас без церемоний, – настаивал полицейский и, обращаясь к одному из агентов, задержавших Гонзо, добавил:

– Луи! Помогите господину туристу снять пиджак.

Прежде, чем Христофор Гонзо успел что-либо возразить, его грубо вытряхнули из пиджака.

– Дайте-ка сюда, – Богоушек взял пиджак и вывернул его наизнанку. – Любопытный фасончик, пан Гонзо! У кого шили?

– Ни у кого, – нахмурился задержанный. – Купил. На рынке. Где-то в Параллелье…

– Ну! Ну! Дорогой! Что это вы говорите? Откуда в Параллелье знают, как выглядит форма узлового таможенника?

– Оставьте меня в покое! – взорвался Христофор Гонзо. – Не знаю я никакой формы! Еще раз повторяю: костюм куплен на рынке. Где – не помню, это было давно. На левую сторону никогда его не выворачивал, понятно?

– А петлицы?! А золотые пуговицы изнутри! Неужели вас не удивляло, зачем они?

– Представьте себе, не удивляло! Какое мне дело?

– Ну, допустим, – Богоушек продолжал исследовать карманы пиджака. На столе перед ним появился баллончик Родиона Щетинина и деньги, полученные Христофором за коньяк, но следователя интересовало нечто совсем иное.

– Ага! – воскликнул он, наконец, держа на ладони маленький прямоугольный штемпелек. – Теперь, Христо, тебе не отвертеться! Слишком узнаваемый почерк. Два месяца ты безнаказанно обворовывал грузовые межмирники, и капитаны помалкивали, чтобы не загреметь в карантин из-за незаконного оставления порта.

Что ж, задумано неплохо. Тебе не повезло лишь в одном. Не будучи на самом деле таможенным чиновником, ты не мог иметь и личного штемпеля. А потому в паспортах всех обворованных тобой судов вместо таможенной отметки стоит вот это…

Следователь подышал на штемпелек и оттиснул на листе бумаги аккуратную надпись в прямоугольной рамочке: «Уплочено ВЛКСМ»…

## Глава 2

Христофор Гонзо не любил сидеть в тюрьме. Он считал это занятие пустой тратой времени и ужасно стыдился арестов. Несмотря на кое-какой уголовный авторитет, наработанный с годами, он почти не водил знакомств в воровском мире, работал всегда в одиночку и дело свое полагал тонким, индивидуальным видом искусства, вроде живописи.

Христофор вообще был одинок во времени и пространстве в свои тридцать лет, тем не менее, вынужденная изоляция раздражала его, а грубые тюремные нравы казались оскорбительными.

На третий день после ареста он лежал на койке в камере предварительного заключения, мрачно глядел в потолок и курил сигару, выигранную в карты у соседа-шулера.

«Суп! – думал Гонзо, с содроганием вспоминая сегодняшний обед. – У них еще хватает наглости называть супом эту бурду! А повара? Ворьё и бездари, не видавшие ничего, кроме походных котлов в легионах, да брикетов псевдобелка! И о чем только думает тюремное начальство? Не можете завести приличную кухню, так нечего хватать интеллигентных людей!»

Христофор сердито отвернулся к стене и закрыл глаза, чтобы не видеть ничего вокруг. Ему припомнились отведанные в разное время в «Альгамбре» или у «Максима» супы, бульоны, борщи, кальи, солянки, рассольники, чорбы, харчо, чихиртма, пити, претаньеры и прочие шедевры гастрономического искусства всего ближнего Параллелья.

Он уже начинал дремать под сладкие воспоминания, как вдруг загремел замок, дверь камеры приоткрылась, и заглянувший внутрь усач в галифе с лампасами зычно выкликнул подследственного Гонзо. Христофора отвели к дежурному и дали подписать бумагу, в которой ему запрещалось сообщать какие бы то ни было сведения о соседях по камере, передавать или принимать письма, предметы и так далее, и тому подобное…

Тут только Христофор сообразил, что привели его на свидание. Он удивился, так как встречаться в Узловом ему было решительно не с кем. Никто из мало-мальски знакомых не мог знать о его аресте, да и вряд ли это кого-либо интересовало… Гонзо, однако, не выказал удивления, и на слова дежурного: «Вам разрешено свидание с невестой» степенно кивнул. Любопытство Христофора не на шутку разыгралось. Среди всех женщин, с которыми ему так или иначе приходилось делить досуг (в работе он их вообще не терпел), ни одна не могла претендовать на роль невесты. Относительно любви и брака Гонзо неизменно придерживался широких, но принципиальных взглядов. Впрочем, в нынешних, стесненных обстоятельствах невеста могла ему пригодиться. Только вот которая?

Войдя в помещение для свиданий, Христофор удивился еще больше. По ту сторону барьера сидела юная зеленоглазая красавица с длинными светлыми волосами, чуть отливающими медью и золотом. Совершенно незнакомая.

Прапорщик, приставленный следить за ходом свиданий, совсем забыл о своих обязанностях. Он тихо сидел за столом у стены и, подперев щеку рукой, мечтательно глазел на девушку. Та, в свою очередь, выжидательно глядела на Гонзо. Наконец, конвойный, видя, что начальник совсем разомлел и сейчас пустит слюнку, тихонько кашлянул и доложил:

– Так что, подследственный Гонзо для свидания доставлен!

Эти слова, казалось, послужили сигналом для девушки. Она вскочила, протянула руки навстречу подследственному Гонзо, которого, по-видимому, только теперь узнала, и нежным голосом, полным слез, произнесла:

– О, Христофор!

– Сядьте на место! – ревниво встрепенулся прапорщик.

Девушка немедленно повиновалась, вынула кружевной платок и прижала его к прекрасным глазам.

– Как же так, Христофор? Как же так? – всхлипывала она.

– Ну, ну, будет тебе, – смущенно бормотал Гонзо, усаживаясь напротив.

«Узнать бы еще, как ее зовут,» – думал он про себя.

Невеста подняла на него заплаканные глаза.

– Ведь ты же мне всегда говорил: «Подыщем себе тихий уголок где-нибудь в Атлантиде и заживем, Оленька, как в раю!»

«Ага! – подумал Гонзо. – Оленька. Молодец, девчонка! Ну-ну. Давай дальше…»

– Прости, – сказал он вслух. – Кто мог знать, что так случится? Какая-то чудовищная ошибка. Я до сих пор не могу прийти в себя…

– Это ужасно, – простонала Оленька. – И тебя держат здесь вместе с грабителями и убийцами?!

Христофор удрученно развел руками.

– С кем же меня еще… то есть, я хочу сказать… – он кашлянул, – видишь ли, Ольга, здесь нет другого общества.

– Ах, меня просто в дрожь бросает, когда я думаю об этих холодных сырых камерах, о решетках, о какой-нибудь отвратительной похлебке, которой вас кормят…

Вспомнив похлебку, Христофор и впрямь загрустил.

«Увы, дорогая, все так и есть, как ты говоришь,» – было написано на его физиономии.

– Кстати, – сказала Ольга бросив на Христофора быстрый взгляд, – я принесла тебе небольшую передачу. Много тут не принимают и прямо в руки не разрешают отдавать, дурацкие какие-то порядки…

«Так, так!» – насторожился Гонзо.

– Ты ее востребуй поскорее, что тебе за радость, в самом деле, мучиться от здешней ужасной пищи! Я понимаю, конечно, что в тюрьме кусок в горло не идет (Христофор проглотил слюну), но ради нашей любви! Пообещай мне, пожалуйста, не забывать о еде.

Христофор пообещал.

– Ну, мне пора, – сразу заторопилась Ольга. – Я должна еще поговорить с твоим адвокатом.

Она встала, и все, кто был в комнате, включая Гонзо, сейчас же уставились на ее стройные загорелые ноги.

– Не падай духом, дорогой! – сказала невеста на прощание. – Мы будем бороться за тебя. Главное – хорошо питайся.

Она ушла, а Христофора повели в посылочную – получать передачу.

В посылочной заправлял младший эксперт тюремного управления капрал Бейтс. В его обязанности входила проверка посылок и передач с целью изъятия запрещенных вложений, как то: пилок, лазерных горелок, писем, не прошедших цензуру, и прочего в этом духе. Капрал, прибывший сюда когда-то из мрачного, голодного и насквозь милитаризованного мира Антиутопия-2040, службу исполнял на совесть. Он без устали пересыпал, переливал и откусывал все, что передавали заключенным родственники и друзья, так что в скором времени щеки его стали заметно выпирать из-под каски. От бронежилета пришлось и вовсе отказаться, хотя раньше Бейтс не расставался с ним ни днем, ни ночью.

Посылки и передачи он вскрывал, согласно инструкции, в присутствии заключенного, и тут же начинался дележ: что можно, а что нельзя. В котомочке, предназначенной для Гонзо, оказался кусок копченого окорока, крекеры и баночка варенья. В целом, капрал был удовлетворен, посетовал только на отсутствие сигарет. Окорок он по-братски разделил на две части и большую взял себе, крекеров захватил, сколько в горсть вошло, и, наконец, повертев в руках баночку с вареньем, заявил:

– Стеклянную тару выдавать запрещено!

– А как же? – спросил Христофор.

– Не знаю, не знаю… – Бейтс вскрыл баночку и понюхал содержимое. – М-м!

– Но почему нельзя-то? – напирал Гонзо, уловивший еще во время свидания, что передача эта важна, и ее нужно отстоять.

– Потому что стекло запрещено! – отрезал капрал. – Вам только дай осколок – через день всю охрану перережете и выроете подземный ход… Да нет ли еще тут чего в банке?

Он взял со стола ложку и погрузил ее в варенье. Потом поболтал, покрутил, вытянул на ложке за один раз чуть не половину всего содержимого и сунул себе в рот.

– Мгум-мгум… Кажется, ничего подозрительного нет.

Он протянул баночку Гонзо.

– Можешь лопать прямо тут. Сколько из банки самотеком в рот попадет – твое. Тару вернуть. Или отказываешься?

Христофор посмотрел на лоснящиеся губы капрала, уже потянувшиеся снова за вареньем, и решительно забрал банку.

– Не отказываюсь!

«Слишком много сладкого, – подумал он, – такому губастому. Перебьется.»

Глотать варенье без ложки было неудобно и не так, чтобы очень уж вкусно, но рассчитывать на ложку Бейтса не приходилось, да Христофор и не взял бы – брезговал.

Он сделал, морщась, несколько глотков, когда капрал издал вдруг короткий приглушенный вопль. Христофор только глянул в его сторону и тут же поперхнулся, испачкал вареньем подбородок и выронил банку.

Из-под каски на него смотрела зеленая лягушачья морда с выпученными глазами. Вдобавок, капрал на глазах уменьшался, одежда повисла на нем мешком, а затем мягко опала бесформенной кучей. Каска покатилась по полу.

Гонзо с ужасом заглянул за барьер, но увидел лишь маленькую юркую ящерку, выскользнувшую из правого сапога Бейтса. Христофор узнал ганимедского тритона.

Он оглянулся на дверь, за которой остался конвоир, и хотел было уже позвать его в свидетели удивительного события, как вдруг что-то странное стало происходить с ним самим. Прежде всего, зрение его стало черно-белым, затем появилось ощущение, что во рту прорастают сотни новых зубов. Христофор раскрыл рот и сейчас же увидел свой длинный, как веревка, раздвоенный язык. Тут потолок комнаты стал стремительно уходить вверх, все помещение расширилось до размеров зала ожидания в порту межмирников, потом Христофор провалился в какую-то темную глубину, а сверху на него обрушились тяжелые полотнища грубой ткани, вроде брезента.

«Варенье, черт бы его побрал! – думал Гонзо, выбираясь из-под груды собственной одежды, похожей теперь на рухнувшую крышу шапито. – Ну, Оленька! Ну, спасибо, невестушка дорогая!»

Все же Христофору пришлось легче, чем бедняге Бейтсу. Он, по крайней мере, смог сообразить, что произошло. Гонзо доводилось видеть ганимедских тритонов, ему было известно, что жители Ганимеда-3000 владеют искусством превращаться в это маленькое ловкое животное в минуту опасности. Как они это делают, никто не знал. Впрочем, нет. Знал тот, кто проделал эту шутку с капралом и Гонзо…

Быстро перебирая четырьмя перепончатыми лапками, Христофор выполз на середину комнаты и тут заметил высоко под потолком отверстия вентиляционной решетки. Это было как прозрение.

«Ах я, кретин! – подумал он. – Ну конечно! Вот средство, более надежное, чем все напильники и веревочные лестницы! Кажется, Оленька все-таки готовила мне побег…»

Однако, до решетки еще нужно было добраться. Христофор подбежал к стене и снова глянул вверх. Страшно было подумать – забраться на этакую высоту. В человеческом облике он никогда бы и пробовать не стал, но теперь, будучи ганимедским тритоном…

Христофор поднял переднюю лапку, коготками зацепился за неровности штукатурки, подтянулся, перехватился, еще раз, еще… и бодро зашагал по стене, как по горизонтальной поверхности. Он чувствовал себя необычайно сильным, ловким и проворным, высота его больше не пугала, до спасительного вентиляционного хода оставалось совсем чуть-чуть…

И тут резкий тревожный звонок грянул посреди тишины опустевшего помещения. Гонзо чуть не сорвался со стены от неожиданности, глянул вниз и сразу увидел там, на столе для дележки посылок, второго тритона. Тот приплясывал от нетерпения, взгромоздившись всем телом на кнопку вызова конвоя.

«Бейтс! – подумал Христофор. – Вот дурак, все еще воображает себя капралом. Чтоб тебя задавили!»

Дверь распахнулась, и в комнату влетел конвоир, напуганный тревожными звонками. Но еще больший испуг овладел им, когда обнаружилось, что здесь никого нет. Выпученными, почти как у ганимедского тритона, глазами обвел он помещение.

Христофор замер на стене, пытаясь прикинуться невинной деталью декора, но его выдавало подрагивание хвоста. Как с этим бороться, он не знал, поскольку никогда раньше хвоста не имел.

Впрочем, конвоиру было не до хвостов. С опаской разглядывая кучку одежды на полу, он осторожно приблизился к барьеру и тут увидел Бейтса. Вид мерзкой твари, терзающей кнопку на столе начальника, привел конвоира в ярость.

– Ах ты ж! – прошипел он и, сорвав с пояса связку ключей, швырнул ее в Бейтса.

Христофор зажмурился бы, если бы у ганимедских тритонов были веки. Но нет, их глаза, способные глядеть сразу во все стороны, никогда не закрывались. Именно это и спасло Бейтса. В последнее мгновение он отпрыгнул в сторону и, соскочив со стола, шмыгнул в кучу посылок у стены.

Христофор перевел дух и, воспользовавшись тем, что внимание конвоира было занято охотой на капрала, быстро добрался до спасительного отверстия вентиляционной решетки…

## Глава 3

Гонзо проснулся оттого, что ему стало зябко. Он открыл глаза и увидел, что лежит совершенно голый на постели поверх одеяла. Комната была незнакомой, и в голове – никаких воспоминаний о том, как он сюда попал. Христофор закутался в одеяло и спустил ноги с кровати.

Ах, да! Он же бежал из тюрьмы!

Сразу вспомнился первый испуг, когда капрал Бейтс на его глазах превратился в ганимедского тритона. Позвольте! Да ведь он и сам… Христофор резко распахнул одеяло. Человек, как человек… Не бог весть, какая фигура, но своя.

Может быть, все эти превращения просто приснились ему? Но нет, теперь он отчетливо вспомнил: маленькая проворная ящерка проползла по вентиляционному ходу, выбралась на крышу тюремного здания, а затем по тонкому телефонному проводу перебралась за внешнее ограждение. И этой ящеркой был он, Христофор Гонзо.

… Ольгу он заметил, не успев еще спуститься по столбу на землю. Девушка прогуливалась вдоль тюремной стены и, казалось, не обращала никакого внимания на мрачные серые камни, увитые поверху колючей проволокой. В руке она несла сумку на длинном ремешке, так что та почти волочилась по земле.

Гонзо сразу все понял. Ай, да Оленька! Вот если бы она серьезно… что, мол, невеста.

Он поспешно спустился на землю, шурша в траве, добрался до тротуара и, когда Ольга проходила мимо, юркнул в раскрытую сумку. Сейчас же его подняли и быстро понесли куда-то. Затем хлопнула дверца машины, заурчал мотор. За все время, пока они ехали, Ольга не произнесла ни слова. Христофор представления не имел, куда и зачем его везут. Вообще, этот побег все больше начинал смахивать на похищение…

Наконец, сумка снова раскрылась, и Гонзо, вращая во все стороны глазами, выбрался на свет. Он находился в комнате с большим окном, диваном, столом, парой кресел и телевизором. В целом, это походило на гостиную в номере отеля. На диване сидел плечистый парень, одетый по моде орбитальных гонщиков середины двадцать первого века. Сумку с Христофором он держал на коленях.

– Ишь ты! Ну и жаба! – пробормотал он при виде тритона и добавил громко:

– Все-таки это был неоправданный риск! Слишком много самостоятельности такому типу.

– Но ведь он же перед вами, граф, – донесся из другой комнаты голос Ольги.

– Ну да, а если бы он убежал?

Ольга появилась на пороге с блюдечком молока в руке.

– Нет, Джек, – улыбнулась она парню, – он не мог убежать. Куда ему идти в таком виде? Он нашел бы нас где угодно, даже если бы мы прятались. Из-под земли бы достал! Лишь бы снова превратиться в человека.

– Погоди-ка, – удивился Джек. – Ведь ты же говорила, что этот твой горный мед действует всего часов пятнадцать? Значит, он и без нас бы превратился?

Ольга замерла, не донеся блюдечко до стола.

– Граф, ты осел! – тихо произнесла она. – Ты все испортил!

– Ой, прости! – спохватился Джек и заткнул себе рот кулаком. – А… а разве оно понимает? – спросил он чуть погодя.

– Оно-то понимает… – вздохнула Ольга. – А вот ты… Ну как мы его теперь расколем?

«Ишь ты, дьявол в юбке! – подумал Христофор. – Расколем! Однако, что же им от меня нужно?»

Ольга подхватила его под брюшко, перенесла на стол и поставила перед ним блюдце с молоком.

– Все вопросы потом, Христофорчик, – ласково сказала она. – Подкрепись хорошенько, а о делах поговорим после.

Гонзо и впрямь почувствовал волчий аппетит. Превращения и похищения его изрядно утомили. Он решил, пока суд да дело, перекусить, приглядеться к обстановке, навострить, так сказать, уши… Но стоило ему, припав к блюдцу, сделать несколько глотков, как перед глазами все вдруг тронулось с места, уплыло куда-то, и с неумолимой силой навалился сон…

Ничего больше, до самого своего пробуждения голым на кровати, Христофор не помнил. Но и без того все было ясно. Оленька снова опоила его зельем, на этот раз – сонным, чтобы он и впрямь не сбежал до возвращения в человеческий облик.

– Вот ведьма! – проворчал Гонзо.

– Угадал, Гонзик! Ведьма и есть, – Ольга стояла в дверях, небрежно поигрывая крохотной черной статуэткой. – Могу показать диплом.

Христофор плотнее запахнул одеяло. За спиной Ольги маячила рослая фигура Джека.

– Превратился? – спросил он, брезгливо глядя на Христофора. – А это точно тот? Вдруг, подменили?

– Тот, тот! – Ольга ногой пододвинула к себе пуфик и села. – Ну-с, теперь поговорим…

– Может быть, дадите сначала что-нибудь надеть? – спросил Гонзо.

– Успеется, – равнодушно сказала Ольга. – Вообще, тебе лучше пока закутаться с головой в одеяло и нос никуда не высовывать – кругом шныряют полицейские агенты. В свое время ты, разумеется, получишь одежду. В обмен на информацию.

– Информацию? – Христофор снова сел на кровать. – И что же вас интересует? Нет, сначала скажите, кто вы такие, и кто вас просил все это устраивать? Сидел себе человек, никого не трогал…

– И еще бы сидел лет пять, – заметила Ольга. – Да нам плевать, если нравится – можешь идти досиживать. Только верни нам наш груз.

– Какой груз?

– Тот, что ты украл со «Старца Елизария».

– Я украл?! Бог с вами, что это вы такое говорите? – Христофор с оскорбленным видом забросил край одеяла на плечо. – В жизни не видел никакого «Старца Елизария»!

– Ну вот что, не удержался граф Джек, – здесь тебе не полиция. Не вздумай вилять а то я за тебя возьмусь по-настоящему…

Вместо ответа Гонзо смерил графа долгим взглядом и сплюнул на ковер.

– В общем так, – заявил он, помолчав. – Знать я не хочу никаких ваших дел. Вы, ребята, похитили из предварительного заключения подследственного, в бессознательном состоянии и помимо его воли. Я вот сейчас пойду, сдамся властям, и мне еще скидка выйдет. А вы погорели. И груз ваш погорел. Полиция до него доберется и выяснит, почему вы о нем так беспокоитесь…

Христофор встал и решительно направился к двери.

– Куда?! – загородил путь Джек. – А ну, сядь!

– Убери руки, ты! Сейчас весь дом на ноги подыму! Полиция! Полиция! – кричал Христофор, но не очень громко.

Прямо в нос ему уперся толстый холодный ствол.

– Знаешь, что это такое? – тихо спросил Джек. – Это аннигилятор. Совершенно бесшумно, и никаких следов. Был человек, и нету… И никакая полиция никогда тебя не увидит. Понимаешь теперь, жаба?

Скосив глаза на аннигилятор, Христофор упрямо завертел головой.

– Да ладно вам! – сказала вдруг Ольга миролюбиво. – Тут дело-то, не стоит ссоры. Я вижу, наш друг – деловой человек. Он просто хотел бы поближе познакомиться со своими новыми партнерами… Правда?

Христофор улыбнулся.

– И с грузом тоже.

– Ладно уж, так и быть. Переговоры продолжаются. Да сядьте же вы оба!

– Видишь ли, Гонзик, – начала она, подумав, – мы точно знаем, что ящик с девятью бутылками коньяка «Наполеон» ты вынес с межмирника «Старец Елизарий» и кому-то продал… Ну, продал и продал – черт с тобой. В конце концов, это твоя профессия. Скажи только, кому продал, и мы расстанемся по-хорошему. Разумеется, сведения будут оплачены, но только после проверки. Этот коньяк нам очень дорог, его послал мне в подарок один дальний родственник, какой-то там пра-правнучатый дядя, полковник корпуса Мюрата. Я, видишь ли, выхожу замуж за графа Бруклина, (Гонзо заметил, как пунцовый румянец вспрыгнул на лицо Джека), и это был свадебный подарок, редчайшая вещь во всем Параллелье…

– За какого еще Бруклина? – спросил Христофор, хотя собирался сказать что-то совсем другое.

– Вот за этого, – Ольга небрежно ткнула пальцем. – За Джека Милдэма. Он из мира Мэдмакс-2154, лейтенант гвардии герцога Нью-Йоркского и астрогонщик… Я сама из КР-1111, княжна Ольга, дочь Гостомысла, впоследствии киевского князя… в том пространстве. Что тебе еще рассказать? Родилась я в тысяча сто десятом, тогда же взята из своего мира при пожаре. Вся моя семья погибла… – в глазах Ольги вспыхнули колючие оранжевые огоньки, словно сквозь тьму времен она разглядела вдруг отблеск пламени. – Воспитывалась в Узловом, потом в Вернигероде-1649, в Интерцентре колдовства, имею Ваймарский диплом… Вот такая анкета. Теперь ты все о нас знаешь. Мы же о тебе хотим знать только одно: кому ты продал ящик?

Христофор молча теребил уголок одеяла.

– Нет! – решительно сказал он, наконец. – Вы все врете!

– Что?! – рассвирепел граф Бруклин. – Да я тебя сейчас…

Он схватился было за пистолет, но передумал и обратился к Ольге:

– А может его удавкой слегка, а? Или дверью… – Тут бы он все и выложил.

– Позже, – сухо ответила княжна.

– Ну так как же, Христофор? – спросила она Гонзо. – Ведь ты продал ящик на другой межмирник, верно? Ни на что иное у тебя просто не хватило бы времени.

– Допустим, – Христофор пожал плечами. – И что это вам дает?

Ольга вскочила с места.

– Название! Скажи, как назывался межмирник!

Христофор усмехнулся в ответ.

– Забыл. Но даже если бы я вспомнил, что толку? Где бы вы стали искать его?

– Это не твоя забота.

– Да он вольный торговец! Нынче здесь, завтра – там! У вас что, есть собственный межмирник для погони?

– Представь себе, есть!

– Ах, есть! – в глазах Гонзо промелькнули живые искорки. – Ну так я тем более ничего вам не скажу… осторожнее, граф, не размахивайте так аннигилятором, попадете кому-нибудь в глаз… не скажу до тех пор, пока вы сами не выложите, во-первых, всю правду – что именно пересылали и для чего – и, во-вторых, мою долю. По-справедливости.

– Еще чего! – подал голос Джек Милдэм.

– Со своей стороны, – продолжал Христофор, не обратив на него внимания, – я принимаю на себя все обязанности по отысканию ящика. С помощью вашего межмирника, разумеется. Если бы у меня был свой межмирник, я бы и разговаривать с вами не стал. Этот ящик, чтоб вы знали, у меня на крючке. А вот самим вам до него не добраться. Есть тут один секрет…

– Цену набивает, вот и все! – махнул рукой Джек.

– Нет, дорогой граф, – улыбнулся Гонзо. – Я не собираюсь ни набивать, ни сбивать цену. Она останется неизменной всегда – одна треть. Треть настоящей цены вашего груза, чем бы он ни был.

Джек с Ольгой переглянулись.

– Не пойдет, – сказал граф Бруклин. – Тебе какую цену ни предложи, ты все равно не поверишь, что она настоящая!

– Уж вы так сделайте, чтобы я поверил, – усмехнулся Гонзо.

– Мы теряем время, – сказала Ольга нетерпеливо. – Ладно, вот тебе правда: никакой одной трети быть не может. Делить нам нечего. Ты, Гонзик, прав, в бутылках не коньяк… – она помолчала. – Там ифриты…

Христофор почувствовал слабость в коленях. Ему вдруг с непреодолимой силой захотелось обратно в тюрьму, на любимую койку у окна, и чтобы все услышанное им сейчас оказалось сном…

– Вы с ума сошли оба, – пробормотал он, отступая. – Ифритов по почте! В бутылках! Да вы… может, врете опять?

Однако он уже знал, что на этот раз ему сказали правду. Слишком нелепая шутка, так не врут. По-видимому, эти двое сумасшедших в самом деле запустили на трассы Параллелья упакованных ифритов – этих монстров из дальнего пространства ТИОН-500, этих опасных, безжалостных псевдогуманоидов, способных копировать внешность и даже поведение человека, но преследующих при этом цели, необъяснимые с точки зрения человеческой логики. По-существу, каждый из них являлся колонией микроскопических существ, которые сообща могли проявлять самые разнообразные физические, химические, коммуникативные и прочие свойства, с виду совершенно сверхъестественные. Ученые Праллелья никак не могли договориться о том, к чему, собственно, следует относить ифритов – к разумным существам или искусственным структурам, к явлениям природы или, так сказать, общества.

Зато всем хорошо был известен вздорный нрав ифритов, их полное безразличие к интересам людей и упорное неприятие человеческой морали. И, конечно, вывозить их из ТИОНа-500 было категорически запрещено.

– Да на кой черт?! Ну скажите вы мне, – допытывался Христофор, – ну зачем они вам понадобились? Зачем вообще ифриты могут понадобиться? На продажу? Отвечайте вы, психи!

Гонзо, размахивая руками, метался по комнате между Ольгой и Джеком. Они молча глядели на него.

– И вы думаете, что я стану вам помогать?! – кипятился Христофор.

– Но ведь это ты их выпустил, – спокойно сказала Ольга.

– Что?! – Гонзо задохнулся от возмущения. – Меня… впутывать… Да я… Я украл коньяк! А ваших ифритов в глаза не видел, ясно?

– Если он выйдут из бутылок, – холодно заметил граф Бруклин, – и об этом станет известно в Узловом, мы не будем тебя выгораживать. Ты – наш конкурент. Такая будет официальная версия.

– О, господи! – простонал Христофор. – Какой еще конкурент?!

Он воздел руки к небу, и Джек Милдэм вдруг с изумлением увидел в правой руке Христофора свой аннигилятор. Толстый короткий ствол уставился прямо в лоб графу Бруклину, бессмысленно похлопывавшему себя по карманам.

– Вот что, ребята, – сказал Гонзо, быстро отступая в угол, – я ваших ифритов видал в гробу. Так им и передайте, если встретите. А сейчас, граф, отойди от двери и ручки держи повыше, пока я тебе ногти не остриг по самую шею…

Он двинулся к выходу, продолжая направлять аннигилятор на Джека. Тот нисколько не испугался, не отступил в сторону, а наоборот, загородил Христофору дорогу.

– Ты думаешь, я пошутил? – прикрикнул Гонзо.

– Нет, – спокойно ответил граф Бруклин, – это я пошутил. Он не заряжен. Дай сюда и сядь на место, а то одеяло потеряешь. И помни: я тебя задавлю безо всякого аннигилятора, когда захочу, понял?

– Отпусти его, Джек, – сказала вдруг Ольга.

– Что? – Джек и Христофор посмотрели на нее с одинаковым удивлением.

– Я говорю, отпусти его! Ты же видишь – ничего нее получается. – Ольга вынула из кармана пачку сигарет и закурила. – Пока он сам не захочет разыскать и обезвредить ифритов, ни черта у нас не выйдет. Слишком сложное это дело. А он не хочет. Ну и пусть катится…

Джек Милдэм, подумав, отошел от двери.

– Да, – сказал он, – кажется, ты права. Толку от него, действительно, мало.

Христофор пропустил эти слова мимо ушей. Он смотрел на Ольгу. Волосы закрывали ее лицо. Худенькие плечи поднялись, словно ей стало вдруг холодно и страшно. Тонкая сигарета мелко подрагивала в ее пальцах.

– Оля! – тихо позвал Христофор.

Она подняла на него большие, поблескивающие слезинками глаза.

– Ну что ты, в самом деле! – Гонзо сунул аннигилятор на стул и подошел к ней. – Найдем мы твоих ифритов, что ты расстраиваешься?

Она схватила его за руку.

– Правда?

Гонзо вдруг увидел Ольгу такой, как при первом их свидании. Тогда она вот так же, с надеждой посмотрела на него и улыбнулась. Невеста…

– Только ты все-таки скажи, – потупился он, – зачем тебе ифриты?..

Предание о девяти сосудах

… О, всемилостивейший владыка, падишах вселенной! Позволь твоему верному рабу, слуге слуг твоих, поведать историю, рассказанную много лет назад дервишем Набикулом великому визирю Мукаддасу!

Немало есть преданий о бесценных сокровищах острова Судьбы, но лишь свидетельство Набикула, любимца пророка, можно считать достоверным. Этот правдивый повествователь, чьим рассказам внимал сам благочестивый калиф Хуссейн, донес до нас, что в стране Хоросан жил просвещенный падишах Адилхан. Немало тайных наук изучил Адилхан, немало древних книг прочел, немало расспросил мореходов и купцов и, наконец, узнал, что далеко в туманном океане Мухит лежит остров Шис, называемый также городом Джиннов. Это и есть легендарный остров Судьбы. Богатства города Джиннов неисчерпаемы, власть над всем миром будет принадлежать тому, кто станет их обладателем. Но жители острова зорко стерегут свои сокровища, и нет в мире стражи надежней, ибо Шис населяют могущественные джинны и ужасные дэвы. Они окружили остров стеной неприступных скал и вскипятили море, так что на тысячи фарсангов вокруг распространился непроглядный туман. Ни один мореплаватель не сможет отыскать остров в этом тумане, и ни один корабль не избежит в нем столкновения с острыми, как сталь, и белыми, как сахар, плавучими рифами. Лишь некоторые суда, попав в бурю, выносились волею волн к острову Судьбы, чтобы найти здесь свою гибель, и только двум или трем морякам удалось вернуться на родину, побывав в городе Джиннов. Они-то и поведали миру о несметных богатствах и бесчисленных опасностях острова Шис.

Адилхан Просвещенный год за годом собирал эти предания, по его приказу были куплены все карты океана Мухит, когда-либо составленные мореплавателями Востока и Запада. Падишах предпринял путешествие в Китай и привез оттуда чудесный прибор, способный указывать дорогу во тьме и тумане, когда нет ни солнца, ни звезд.

Адилхан был мудр и справедлив к своим подданным, но мысль о несметных сокровищах и власти над миром лишила покоя сердце могущественного владыки. В устье Даджлы уже строился корабль небывалых размеров, его днище обшивалось медными листами, а в крутых бортах были проделаны окна и устанавливались греческие машины, изрыгающие пламя.

Но не огромный корабль и не устрашающие орудия были главной силой, на которую надеялся Адилхан. В тайных подземельях дворца премудрый падишах хранил бесценный дар магрибских чародеев – семь сосудов, горлышки которых были залиты зеленой смолой ситтим и запечатаны Малой печатью Сулеймана. В каждом из этих сосудов был заточен могучий джинн-ифрит, повелитель молний и огненных дождей, разрушитель гор и созидатель пустынь. Сила ифрита столь велика, что противостоять ему не может ни один обычный джинн или дэв, люди же бессильны перед ифритом, как муравьи перед степным пожаром. Только чародей, изучивший все секреты Каббалы и владеющий тайными знаниями черных мудрецов Магриба, мог подчинить себе ифрита с помощью особых заклинаний. Таким чародеем был премудрый Адилхан.

В день, назначенный звездами, падишах ступил на свой корабль в сопровождении трехсот воинов и четырехсот рабов. С особой осторожностью были внесены и погружены в трюм сосуды с ифритами. Сотворив молитву, Адилхан приказал поднять парус. Защелкали кнуты надсмотрщиков, рабы налегли на весла, и огромный корабль вышел из гавани в открытое море.

Долгие месяцы длилось это плавание, сначала по волнам свирепых южных морей, потом сквозь непроглядный туман океана Мухит. Не раз верных спутников падишаха покидала надежда добраться до острова Судьбы, не раз казалось, что их капитан давно заблудился среди плавучих гор, и корабль неумолимо приближается к самому краю земли, откуда низринется в бездонную пропасть. Но Адилхан был неприклонен. Несмотря на лютую стужу, он целый день стоял на палубе, и, советуясь лишь с чудесным китайским прибором, знавшим дорогу к острову, отдавал приказания гребцам и матросам.

Проходили недели, не принося никаких изменений, все та же молочно-белая пелена окружала корабль со всех сторон, лишь изредка сквозь нее проступали гигантские силуэты плавучих гор, которые приходилось огибать на веслах. Зыбкие очертания этих гор были всегда одни и те же: плоская, как крыша бедного жилища, вершина горы поднималась над водой на две сотни локтей и покоилась на отвесных, отливающих стеклянным блеском стенах.

Однажды, когда корабль проходил вблизи такой стены, от нее вдруг отделилась огромная глыба и с ужасным грохотом обрушилась в воду возле самого борта. Два весла были размозжены в щепы, снесены в воду вместе с прикованными к ним гребцами и скрылись в кипении водоворота, чтобы никогда более не появиться на поверхности. Всколыхнувшаяся волна прокатилась через палубу и далеко отбросила корабль прочь от коварной горы. Насмерть перепуганные и насквозь промокшие люди разразились жалобными воплями, но Адилхан успокоил их:

– Это добрый знак, – сказал он. – Духи горы взяли свою дань и оттолкнули корабль, вместо того чтобы погубить его. Это значит, что мы должны продолжать путь.

Никто не осмелился возразить грозному падишаху, но в сердцах его спутников росли сомнение и страх. С каждым днем корабль все больше удалялся от населенных стран, и с каждым днем таяла надежда на благополучное возвращение. Наконец, настал день, когда верный слуга падишаха, именем Фаррух, его визирь и товарищ с юных лет, вошел в опочивальню Адилхана и, почтительно приблизившись к своему господину, сказал:

– О, владыка вселенной! Да продлятся дни светлого царствования, дарующего счастье подданным великого падишаха! Да вознаградит Аллах вечной жизнью мудрейшего и справедливейшего из правителей земных!

– Говори, – сказал Адилхан.

– Пусть не прогневается всемогущий падишах, если смиренный раб напомнит ему тексты древних книг. В них же говорится: «Океан, кольцом опоясывающий сушу, простирается до самого края земли, где воды его с ужасающим грохотом низвергаются в бездну…»

– О, презренный муж страха! – усмехнулся Адилхан. – Зачем говоришь ты о крае земли? Он отстоит так далеко, что ни один из смертных еще не добирался туда.

– Ни один из смертных еще не имел такого корабля, какой создали мудрость и богатство великого падишаха! – возразил Фаррух. – Долгие месяцы мы удаляемся от земли под парусами и на веслах. Среди наших матросов немало славных и опытных мореплавателей, но и они твердят в один голос: никто и никогда не уходил так далеко в океан. Знай же, о светоч сердца моего! Ты можешь казнить раба, малодушно твердящего тебе об опасности, но долг повелевает мне предупредить моего господина. О, падишах! Твой корабль приближается к бездне! Прикажи повернуть назад!

– Трусливые собаки! – в гневе вскричал Адилхан. – Так-то вы служите своему повелителю! Не в моей ли власти жизнь каждого из вас? Пусть никто на этом кораблее не страшится смерти в бездне, бойтесь лучше смерти под пытками палача!

– На все воля великого падишаха! – смиренно ответил Фаррух. – Ты можешь казнить любого из нас или всех вместе. Все наши жизни не стоят и одного волоса на голове властелина вселенной, мы с радостью отдадим их за твою безопасность и спокойствие, о бриллиант моего сердца! Но ради бесчисленных подданных венценосного владыки, ради трона твоей великой державы, заклинаю: береги себя!

– Да с чего ты взял, что мне угрожает опасность? – удивился Адилхан. – По воле Аллаха мы вместе с тобой прочитали немало древних книг. Одни из них говорят одно, другие – другое. Разве не должен был высохнуть океан, тысячи лет низвергая свои воды в бездну? Подумай об этом.

– Смилуйся, несравненный падишах! – воскликнул Фаррух, упав на колени, – Ты не веришь тому, что написано в книгах?!

– Да, – просто сказал падишах, – я не верю тому, что написано в книгах об океане, стекающем с края земли, и не поверю, пока сам не услышу грохота низвергающихся вод…

– В таком случае, – с мрачным торжеством произнес визирь, поднимаясь с колен, – да соблаговолит великий падишах выйти на палубу и послушать!

В сопровождении Фарруха Адилхан поднялся на широкую, как городская площадь, палубу своего корабля. Все слуги падишаха, все матросы и рабы, не занятые греблей, столпились здесь и в глубоком безмолвии всматривались в белую мглу, откуда все явственней доносился неумолчный шум падающей воды. Гребцы, подняв весла, сидели неподвижно, готовые по первому приказу ударить ими о воду и увести корабль подальше от этого проклятого места, но никто не смел отдать такого приказа помимо воли падишаха.

Завидев Адилхана, люди поспешно расступились, открывая ему путь на нос судна, и молча распростерлись на палубе, словно боялись даже вопли отчаяния присоединить к нарастающему реву воды. Но и по спинам своих подданных падишах читал их мысли – безудержный страх и жадное ожидание приказа повернуть корабль вспять.

Адилхан, сердито запахнув теплый халат, прошел на нос, где огромная деревянная фигура морского божества грудью рассекала волны, и встал у борта, вглядываясь в ревущую мглу впереди. Неужели все кончено? Неужели бесплодными были его мечты о городе Джиннов и сказочных богатствах? Он не сумел отыскать остров Шис, если только этот остров вообще существует. Значит, нужно поворачивать, пока не поздно, и с позором возвращаться восвояси? Конечно, придворные льстецы будут на все лады прославлять бесстрашного падишаха, достигшего края земли, может быть, им даже удастся его самого убедить, что в этом и состояла главная цель путешествия. Но в народной памяти, но в книгах мудрецов он навсегда останется лишь одним из неудачников, пытавшихся достичь острова Шис. Будь прокляты все мудрые книги на свете! Они вредят и тогда, когда лгут, и тогда, когда говорят правду. Почему не могла оказаться ложью эта сказка об океане, стекающем с края земли? Почему ложью оказалось описание пути к чудесному городу Джиннов?

Потому что так устроен мир, подумал падишах. Кто мечтает о власти над ним, тот рано или поздно падает в бездну. Так не лучше ли довольствоваться тем, что имеешь, и не искушать судьбу?

Но едва Адилхан подумал об этом, как мгла впереди сгустилась, и сквозь белую завесу тумана проступилии темные громады скал. Они тянулись нескончаемой цепью, развернувшейся вдруг прямо перед носом корабля. Их черные иззубренные вершины, совершенно непохожие на привычные очертания плавучих гор, вонзались в клубящееся небо, как зубы тигра вонзаются в трепещущую плоть. К реву воды добавился явственный плеск разлетающихся брызг и шум прибоя.

Сердце падишаха возликовало. Он повернулся к находящимся на палубе и торжественно произнес:

– Да утешатся малодушные, испуганные близостью бездны! Это ревут водопады острова Судьбы!

## Глава 4

Когда вентилятор, шепча нечто утешительное, поворачивал свою сетчатую голову к следователю Богоушеку, тот торопливо прижимал ладонью бумаги на столе, закрывал глаза и блаженно подставлял лицо упругому воздушному потоку. Это приносило хоть какое-то облегчение, кроме того, появлялась возможность забыть на минуту о деле. Об этой нелепой истории исчезновения Христофора Гонзо из следственного изолятора.

Вместо того перед мысленным взором Богоушека разворачивались картины, одна соблазнительнее другой: сияющие снежной белизной вершины гор, а у подножия – город в колоннаде пальм, желтая полоса пляжа и море самого интенсивного аквамаринового цвета. Еще представлялся парад шикарных мод на набережной и пиво в запотевшей кружке на столике под навесом…

Но минута блаженства проходила, вентилятор отворачивался от следователя и с тупым постоянством как бы заново оглядывал комнату. Приходилось возвращаться на землю, а точнее, к бумагам.

Следователь Богоушек (тот самый, что арестовал Христофора в порту межмирников) вздохнул и перевернул очередной лист дела.

Итак, вот показания капрала Бейтса, начальника отделения передач и посылок. Собственно, назвать показаниями то, что наплел бедняга капрал, было трудно. Его обнаружили на следующее утро после побега Гонзо, совершенно голым под грудой посылок. Как он туда забрался, зачем разделся, куда, наконец, девался арестованный – в ответ на эти вопросы Бейтс только моргал честными глазами.

Может быть, спрашивали капрала, в передаче, полученной Гонзо, было какое-нибудь парализующее средство, которое он и применил? Ни в коем случае. Никакого такого средства капрал бы не пропустил и подследственному выдать не мог. Но, может быть, оно было добавлено в какой-нибудь из передаваемых продуктов питания? Исключено! Как из продуктов для арестованного оно могло попасть в организм капрала?! В самом деле – как?

Богоушек вспомнил глаза Бейтса, какими они стали в этом месте допроса: чистые озера, в которые глядится еще более чистое небо. Следователь плюнул. Как тут установить истину?

Несколько раз в ходе допроса Бейтс заводил речь о какой-то маленькой зеленой ящерке, о том, как хорошо ей в темной, уютной норке под ящиками, где никто не может убить ее связкой ключей… Словом, ясно было, что капрал совершенно не пригоден к отбору показаний.

Между прочим, о маленькой зеленой ящерке говорил и караульный Перетятько, первым обнаруживший исчезновение арестованного и капрала. Будто бы именно она и подняла тревогу. Да только причем здесь ящерка? Выползла из норки, насмерть перепугала капрала, так что тот голый полез под штабель посылок? А подследственного, что, проглотила?

– Черт бы вас побрал всех, и с ящерками вместе! – выругался Богоушек.

Даже в комиссариате на Сальмовой улице в Праге, где он начинал свою службу и откуда в начале первой Мировой войны бежал в Параллелье, ему никогда не попадались такие запутанные и нелепые дела.

Было очевидно, что тюремное начальство всячески препятствует проведению расследования в своих стенах, во-первых, из-за постоянной вражды с Полицейским Управлением, а во-вторых, чтобы скрыть собственные просчеты, а то и злоупотребления. Когда полицейские эксперты впервые прибыли на место преступления, они прежде всего обнаружили следы спешного наведения порядка в делах тюремного отделения передач и посылок. Там было чисто. Ни настоящих следов, ни свидетелей. Хорошо еще, что Бейтс обнаружил себя, развалив гору ящиков прямо на глазах полиции, а то бы от него вообще не удалось добиться показаний.

Работа следственных органов осложнялась еще и тем, что многочисленные чудеса из других пространств, наводнившие Узловой, фактически снимали с тюремного ведомства всякую ответственность за происходящие порой побеги. В протоколах неизменно указывалось, что арестованный совершил побег «с применением неизвестных технических средств», даже если на самом деле он просто перепилил решетки или подкупил стражу.

– Ищи теперь, свищи… – вздохнул Богоушек.

Словно в ответ на его слова в комнате вдруг раздался негромкий свист.

«Что такое?» – насторожился следователь.

Он выключил вентилятор и прислушался. Ухо сейчас же уловило легкий шорох, доносившийся из кучи бумаг на столе. Богоушек протянул было к ним руку, но в этот момент верхние листы зашевелились, приподнялись, и из-под них на полированную поверхность стола выбралась маленькая зеленая ящерка.

От неожиданности Богоушек вместе с креслом отъехал к стене. Так, подумал он, начинается.

Однако ящерка не проявляла никаких агрессивных намерений, а напротив, сидела на месте смирно, глядела на следователя выпуклыми глазами и дружелюбно помахивала хвостиком.

«Интересно, что она делала в бумагах? – подумал Богоушек. – Читала показания? Что она вынюхивает? Ну, погоди же…»

Следователь осторожно поднялся с кресла и потянул за собой висевший на спинке пиджак.

– Сейчас мы тебя поймаем, голубушка! – он приподнял пиджак за плечи, словно примеривал на себя, а затем ловко бросил его на стол и накрыл ящерицу.

– Ага! – Богоушек устремился вслед за пиджаком, но тот вдруг на глазах следователя стал надуваться, вспухать, обозначая какие-то округлые и быстрорастущие формы, а затем из-под него, к окончательному уже изумлению следователя, появилась пара голых и чрезвычайно изящных женских ног. Рыжая симпатичная девица села на столе и, кутаясь в пиджак, произнесла хрустально:

– Спасибо. Вы очень любезны…

– Я? – просипел Богоушек. – Э-э… разумеется. К вашим услугам, пани… Но с кем…

– Меня зовут Ольга. Ольга Борщаговская. Я пришла, чтобы сделать заявление. А то вы еще подумаете, что я заодно с этим типом…

– С каким типом, пани?

– С Христофором Гонзо!

Она чуть повернулась и ноги поставила на подлокотник следовательского кресла. Богоушек, машинально опустив глаза, кашлянул смущенно и после уже старался глядеть только в лицо посетительнице.