# Премия за риск

Роберт Шекли

Замечательного американского писателя-визионера Роберта Шекли интересовали все сферы жизни и деятельности человека, но более всего, как истинного гуманиста, непосредственно сам человек и его сложный внутренний мир: психология, философия, религия, этика.

У фонтанирующего идеями Шекли порой не хватало терпения на написание длинных романов, но зато рассказы, выходившие из-под его острого, ироничного пера, становились подлинными жемчужинами. В сборник «Премия за риск» включены рассказы, составляющие золотой фонд мировой фантастики.

© Т. А. Озерская (наследник), перевод, 1966

© В. И. Баканов, перевод, 1984, 1990, 1991

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2014, 2020

© М. А. Черняев, перевод, 1993, 1994

© И. А. Зивьева, перевод, 1994

© Л. М. Резник, перевод, 1990

© А. В. Новиков, перевод, 1994, 2014

© В. Т. Бабенко, перевод, 1984

© Е. В. Короткова, перевод, 1968

© Нора Галь (наследник), перевод, 1968, 1979, 1984

© Э. И. Кабалевская (наследник), перевод, 1968

© А. К. Смирнов, перевод, 2015

© В. А. Скороденко, перевод, 1968, 1987

© С. Б. Удалин, перевод, 2020

* * *

## Ордер на убийство

Том Рыбак никак не предполагал, что его ждет карьера преступника. Было утро. Большое красное солнце только что поднялось над горизонтом вместе с плетущимся за ним маленьким желтым спутником, который едва поспевал за солнцем. Крохотная аккуратная деревушка – диковинная белая точка на зеленом пространстве планеты – поблескивала в летних лучах двух солнц.

Том только что проснулся у себя в домике. Он был высокий молодой мужчина с дубленной на солнце кожей; от отца он унаследовал продолговатый разрез глаз, а от матери – простодушное нежелание обременять себя работой. Том не спешил: до осенних дождей не рыбачат, а значит, и настоящей работы для рыбака нет. До осени он намерен был немного поваландаться и починить рыболовную снасть.

– Да говорят же тебе: крыша должна быть красная! – донесся до него с улицы голос Билли Маляра.

– У церквей никогда не бывает красных крыш! – кричал в ответ Эд Ткач.

Том нахмурился. Он совсем было позабыл о переменах, которые произошли в деревне за последние две недели, поскольку лично его они никак не касались. Он надел штаны и неторопливо зашагал на деревенскую площадь. Там ему сразу бросился в глаза большой новый плакат, гласивший:

> ЧУЖДЫМ ЭЛЕМЕНТАМ

> ДОСТУП В ПРЕДЕЛЫ ГОРОДА ЗАПРЕЩЕН!

Никаких чуждых элементов на всем пространстве планеты Новый Делавер не существовало. На ней росли леса и стояла только эта одна-единственная деревушка. Плакат имел чисто риторическое значение, выражая определенную политическую тенденцию.

На площади помещались церковь, тюрьма и почта. Все три здания в результате бешеной деятельности были воздвигнуты за последние две сумасшедшие недели и поставлены аккуратно в ряд, фасадами на площадь. Никто не знал, что с ними делать: деревня уже свыше двух столетий недурно обходилась и без них. Но теперь, само собой разумеется, их необходимо было построить.

Эд Ткач стоял перед только что воздвигнутой церковью и, прищурившись, глядел вверх. Билли Маляр с опасностью для жизни балансировал на крутом скате церковной крыши. Его рыжеватые усы возмущенно топорщились. Внизу собралась небольшая толпа.

– Да пошел ты к черту! – сердился Билли Маляр. – Говорят тебе, я как раз на прошлой неделе все это прочел. Белая крыша – пожалуйста. Красная крыша – ни в коем случае.

– Нет, ты что-то путаешь, – сказал Ткач. – Как ты считаешь, Том?

Том пожал плечами: у него не было своего мнения на этот счет. И тут откуда ни возьмись, весь в поту, появился мэр. Полы незаправленной рубахи свободно колыхались вокруг его большого живота.

– Слезай! – крикнул он Билли. – Я все нашел в книжке. Там сказано: маленькое красное школьное здание, а не церковное здание.

У Билли был очень рассерженный вид. Он вообще был человек раздражительный. Все Маляры народ раздражительный. Но с тех пор как мэр на прошлой неделе назначил Билли Маляра начальником полиции, у Билли окончательно испортился характер.

– Но у нас же ничего такого нет. Нет этого самого – маленького школьного здания, – продолжал упорствовать Билли, уже наполовину спустившись с лестницы.

– А вот мы его сейчас и построим, – сказал мэр. – И придется поторопиться.

Он глянул на небо. Невольно все тоже поглядели вверх. Но там пока еще ничего не было видно.

– А где же эти ребята, где Плотники? – спросил мэр. – Сид, Сэм, Марв – куда вы подевались?

Из толпы высунулась голова Сида Плотника. Он все еще ходил на костылях, с тех пор как в прошлом месяце свалился с дерева, когда доставал яйца из птичьих гнезд. Все Плотники были не мастера лазить по деревьям.

– Остальные ребята сидят у Эда Пиво, – сказал Сид.

– Конечно, где же им еще быть! – прозвучал в толпе возглас Мэри Паромщицы.

– Ладно, позови их, – сказал мэр. – Нужно построить маленькое школьное здание, да побыстрей. Скажи им, чтобы строили рядом с тюрьмой. – Он повернулся к Билли Маляру, который уже спустился на землю. – А ты, Билли, покрасишь школьное здание хорошей яркой-красной краской. И снаружи и изнутри. Это очень важно.

– А когда я получу свою полицейскую бляху? – спросил Билли. – Я читал, что все начальники полиции носят бляхи.

– Сделай ее себе сам, – сказал мэр. Он вытер лицо подолом рубахи. – Ну и жарища! Что бы этому инспектору прибыть зимой?.. Том! Том Рыбак! У меня есть очень важное поручение для тебя. Пойдем, я тебе сейчас все растолкую.

Мэр обнял Тома за плечи, они пересекли пустынную рыночную площадь и по единственной мощеной улице направились к дому мэра. В былые времена дорожным покрытием служила здесь хорошо слежавшаяся грязь. Но былые времена кончились две недели назад, и теперь улица была вымощена битым камнем. Ходить по ней босиком стало так неудобно, что жители деревни предпочитали лазить друг к другу через забор. Мэр, однако, ходил по улице – для него это было делом чести.

– Послушайте, мэр, ведь я сейчас отдыхаю…

– Какой теперь может быть отдых? – сказал мэр. – Только не сейчас. Он ведь может появиться в любой день.

Мэр пропустил Тома вперед, они вошли в дом, и мэр плюхнулся в большое кресло, придвинутое почти вплотную к межпланетному радио.

– Том, – без проволочки приступил к делу мэр, – как ты насчет того, чтобы стать преступником?

– Не знаю, – сказал Том. – А что такое преступник?

Беспокойно поерзав в кресле и положив руку – для пущего авторитета – на радиоприемник, мэр сказал:

– Это, понимаешь ли, вот что… – и принялся разъяснять.

Том слушал, слушал, и чем дальше, тем меньше ему это нравилось. А во всем виновато межпланетное радио, решил он. Жаль, что оно и в самом деле не сломалось.

Никто не верил, что оно когда-нибудь может заговорить. Один мэр сменял другого, одно поколение сменялось другим, а межпланетное радио стояло и покрывалось пылью в конторе – последнее безмолвное звено, связующее их планету с матерью Землей. Двести лет назад Земля разговаривала с Новым Дилавером, и с Фордом-IV, и с альфой Центавра, и с Новой Испанией, и с прочими колониями, входившими в Содружество демократий Земли. А потом все сообщения прекратились.

На Земле, по-видимому, шла война. Новый Дилавер с его единственной деревушкой был слишком мал и слишком далек, чтобы принимать участие в войне. Дилаверцы ждали известий, но никаких известий не поступало. А потом в деревне начался мор и унес в могилу три четверти населения.

Мало-помалу деревня оправилась. Жители приспособились, зажили своим особым укладом, который постепенно стал для них привычным. Они позабыли про Землю.

Прошло двести лет.

И вот две недели назад древнее радио закашляло и возродилось к жизни. Час за часом оно урчало и плевалось атмосферными помехами, а вся деревня столпилась на улице возле дома мэра.

Наконец стали различимы слова:

– …ты слышишь меня? Новый Дилавер! Ты меня слышишь?

– Да, да, мы тебя слышим, – сказал мэр.

– Колония все еще существует?

– А то как же! – горделиво ответил мэр.

Голос стал строг и официален:

– В течение некоторого времени из-за неустойчивости внутреннего положения мы не поддерживали контакта с нашими внеземными колониями. Но теперь с этим покончено, осталось навести кое-где порядок. Вы, Новый Дилавер, по-прежнему являетесь колонией империи Земли и, следовательно, должны подчиняться ее законам. Вы подтверждаете этот статус?

Мэр смутился. Во всех книгах Земля упоминалась как Содружество демократий. Но в конце концов, за два столетия название могло перемениться.

– Мы по-прежнему верны Земле, – с достоинством отвечал мэр.

– Отлично. Это освобождает нас от необходимости посылать экспедиционный корпус. С ближайшей планеты к вам будет направлен инспектор-резидент, чтобы проверить, действительно ли вы придерживаетесь обычаев, установлений и традиций, принятых на Земле.

– Как вы сказали? – обеспокоенно спросил мэр.

Строгий голос взял октавой выше:

– Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что во Вселенной есть место только для одного разумного существа – для человека! Все остальное должно быть уничтожено раз и навсегда! Мы не потерпим проникновения к нам каких бы то ни было чуждых элементов. Надеюсь, вы меня понимаете, генерал?

– Я не генерал. Я мэр.

– Вы возглавляете, правильно?

– Да, но…

– В таком случае вы – генерал. Разрешите мне продолжать. В нашей Галактике не может быть места чуждым элементам. Это исключено! Совершенно так же в ней не может быть места какой бы то ни было человеческой культуре, хоть чем-либо отличающейся от нашей и, следовательно, нам чуждой. Невозможно управлять империей, если каждый будет делать, что ему заблагорассудится. Порядок должен быть установлен любой ценой.

Мэр судорожно глотнул воздух и впился глазами в радио.

– Помните, что вы управляете колонией Земли, генерал, и не должны допускать никаких отклонений от нормы; никакого радикализма, наподобие свободы воли, свободы любви, свободных выборов или еще чего-либо, внесенного в проскрипционные списки. Все это нам чуждо, а ко всему чуждому мы будем беспощадны. Наведите у себя в колонии порядок, генерал. Инспектор прибудет к вам в течение ближайших двух недель. Это все.

В деревне был срочно созван митинг: требовалось немедленно решить, как наилучшим образом выполнить наказ Земли. Сошлись на том, что нужно со всей возможной быстротой перестроить привычный уклад жизни на земной манер в соответствии с древними книгами.

– Что-то я никак в толк не возьму, зачем нам преступник, – сказал Том.

– На Земле преступник играет чрезвычайно важную роль в жизни общества, – объяснил мэр. – На этом все книги сходятся. Преступник не менее важен, чем, к примеру, почтальон. Или, скажем, начальник полиции. Только разница в том, что действия преступника должны быть антисоциальны. Он должен действовать во вред обществу, понимаешь, Том? А если у нас никто не будет действовать во вред обществу, как мы можем заставить кого-нибудь действовать на его пользу? Тогда все это будет ни к чему.

Том покачал головой:

– Все равно не понимаю, зачем это нужно.

– Не упрямься, Том. Мы должны все устроить на земной манер. Взять хотя бы эти мощеные дороги. Во всех книгах про них написано. И про церкви, и про школы, и про тюрьмы. И во всех книгах написано про преступников.

– А я не стану этого делать, – сказал Том.

– Встань же ты на мое место! – взмолился мэр. – Появляется инспектор и встречает Билли Маляра, нашего начальника полиции. Инспектор хочет видеть тюрьму. Он спрашивает: «Ни одного заключенного?» А я отвечаю: «Конечно – ни одного. У нас здесь преступлений не бывает». «Не бывает преступлений? – говорит он. – Но во всех колониях Земли всегда совершаются преступления. Вам же это хорошо известно». – «Нам это не известно, – отвечаю я. – Мы даже понятия не имели о том, что значит это слово, пока на прошлой неделе не поглядели в словарь». – «Так зачем же вы построили тюрьму? – спросит он меня. – Для чего у вас существует начальник полиции?»

Мэр умолк и перевел дыхание.

– Ну, ты видишь? Все пойдет прахом. Инспектор сразу поймет, что мы уже не настоящие земляне. Что все это для отвода глаз. Что мы чуждый элемент!

– Хм, – хмыкнул Том, невольно подавленный этими доводами.

– А так, – быстро продолжал мэр, – я могу сказать: разумеется, у нас есть преступления – совсем как на Земле. У нас есть вор и убийца в одном лице – комбинированный вор-убийца. У бедного малого были дурные наклонности, и он получился какой-то неуравновешенный. Однако наш начальник полиции уже собрал улики, и в течение ближайших суток преступник будет арестован. Мы запрячем его за решетку, а потом амнистируем.

– Что это значит – амнистируем? – спросил Том.

– Не знаю точно. Выясню со временем. Ну, теперь ты видишь, какая это важная птица – преступник?

– Да, похоже, что так. Но почему именно я?

– Все остальные мне нужны для других целей. И кроме того, у тебя узкий разрез глаз. У всех преступников узкий разрез глаз.

– Не такой уж у меня узкий. Не уже, чем у Эда Ткача.

– Том, прошу тебя, – сказал мэр. – Каждый из нас делает то, что может. Ты же хочешь нам помочь, так или нет?

– Хочу, конечно, – неуверенно сказал Том.

– Вот и прекрасно. Ты будешь наш городской преступник. Вот, смотри, все будет оформлено по закону.

Мэр протянул Тому документ. В документе было сказано:

> Ордер на убийство

> К всеобщему сведению

> Предъявитель сего, Том Рыбак, официально уполномочивается осуществлять воровство и убийство. В соответствии с этим ему надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой, и нарушать закон.

Том перечел этот документ дважды. Потом спросил:

– Какой закон?

– Это я тебе сообщу, как только его издам, – сказал мэр. – Все колонии Земли имеют законы.

– Но что я все-таки должен делать?

– Ты должен воровать. И убивать. Это не так уж трудно. – Мэр подошел к книжному шкафу и достал с полки старинный многотомный труд, озаглавленный «Преступник и его среда. Психология убийцы. Исследование мотивов воровства». – Здесь ты найдешь все, что тебе необходимо знать. Воруй на здоровье, сколько влезет. Ну а насчет убийств – один раз, пожалуй, будет достаточно. Тут перестараться тоже не след.

Том кивнул:

– Правильно. Может, я и разберусь, что к чему.

Он взял книги в охапку и пошел домой.

День был нестерпимо жаркий, и весь этот разговор о преступлениях очень утомил и расстроил Тома. Он улегся на кровать и принялся изучать древние книги.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Том, протирая глаза.

Марв Плотник, самый старший и самый длинный из всех длинных рыжеволосых братьев Плотников, появился в дверях в сопровождении старика Джеда Фермера. Они несли небольшую торбу.

– Ты теперь городской преступник, Том? – спросил Марв.

– Похоже, что так.

– Тогда это для тебя. – Они положили торбу на пол и вынули оттуда маленький топорик, два ножа, гарпун, палку и дубинку.

– Что это вы принесли? – спросил Том, спуская ноги с кровати.

– Оружие принесли, а по-твоему, что? – раздраженно сказал Джед Фермер. – Какой же ты преступник, если у тебя нет оружия?

Том почесал в затылке:

– Это ты точно знаешь?

– Тебе бы самому пора разобраться в этом деле, – все так же ворчливо сказал Фермер. – Не жди, что мы всё будем делать за тебя.

Марв Плотник подмигнул Тому:

– Джед злится, потому что мэр назначил его почтальоном.

– Я свой долг исполняю, – сказал Джед. – Противно только писать самому все эти письма.

– Ну, уж не так это, думается мне, трудно, – ухмыльнулся Марв Плотник. – А как же почтальоны на Земле справляются? Им куда больше писем написать надо, сколько там людей-то! Ну, желаю удач, Том.

Они ушли.

Том склонился над оружием, чтобы получше его рассмотреть. Он знал, что это за оружие: в древних книгах про него много было написано. Но в Новом Дилавере практически еще никто никогда не пускал в ход оружия. Единственные животные, обитавшие на планете, – маленькие безобидные пушистые зверьки, убежденные вегетарианцы, – питались одной травой. Обращать же оружие против своих земляков – такого, разумеется, никому еще не приходило в голову.

Том взял один из ножей. Нож был холодный. Том потрогал кончик ножа. Он был острый.

Том встал и зашагал из угла в угол, поглядывая на оружие. И каждый раз, как он на него глядел, у него противно холодело в животе. Он подумал, что слишком поспешно взялся за это поручение.

Впрочем, пока особенно беспокоиться не о чем. Ведь сначала ему надо прочитать все эти книги. А тогда, быть может, он еще докопается, какой во всем этом смысл.

Он читал несколько часов подряд – оторвался от чтения только раз, чтобы слегка перекусить. Книги были написаны очень толково. Разнообразные методы, применяемые преступниками, разбирались весьма подробно и вполне доступно, иной раз даже с диаграммами. Однако все в целом выглядело совершенно бессмысленно. Для чего нужно совершать преступления? Кому от этого польза? Что это может дать людям?

На такие вопросы книги не давали ответа. Том перелистывал страницы, разглядывал фотографии преступников. У них был очень серьезный, сосредоточенный вид, – казалось, они в полной мере сознают свое значение в обществе. Быть может, тогда все бы прояснилось.

– Том? – раздался за окном голос мэра.

– Я здесь, мэр, – отозвался Том.

Дверь приотворилась, и мэр просунул голову в комнату. Из-за его спины выглядывали Джейн Фермерша, Мэри Паромщица и Элис Повариха.

– Ну так как же, Том? – спросил мэр.

– Что – как же?

– Когда думаешь начать?

Том смущенно улыбнулся.

– Да вот собираюсь, – сказал он. – Читаю книжки, разобраться хочу…

Три почтенные дамы уставились на него, и Том умолк в замешательстве.

– Ты попусту тратишь время, – сказала Элис Повариха.

– Все работают, никто не сидит дома, – сказала Джейн Фермерша.

– Неужто так трудно что-нибудь украсть? – вызывающе крикнула Мэри Паромщица.

– Это верно, Том, – сказал мэр. – Инспектор может пожаловать к нам в любую минуту, а у нас до сих пор нет ни одного преступления. Нам ему и предъявить будет нечего.

– Хорошо-хорошо, – сказал Том.

Он сунул нож и дубинку за пояс, взял торбу, чтобы было куда класть награбленное, и вышел из дому.

Но куда направиться? Было около трех часов пополудни. Рынок – по сути дела, наиболее подходящее место для краж – будет пустовать до вечера. К тому же Тому очень не хотелось воровать при свете дня. Это выглядело бы как-то непрофессионально.

Он достал свой ордер, предписывавший ему совершать преступления, и перечитал его еще раз от начала до конца: «…надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой…»

Все ясно! Он будет околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Там он может выработать себе какой-нибудь план и настроиться на нужный лад. Вот только выбирать-то, собственно, было не из чего. В деревне имелся ресторан «Крошка», который держали две вдовые сестры, было «Местечко отдыха» Джефа Хмеля и, наконец, была таверна, принадлежавшая Эду Пиво.

Приходилось довольствоваться таверной.


Таверна помещалась в домике, мало чем отличавшемся от всех прочих домов деревни. Там была одна большая комната для гостей, кухня и жилые комнаты хозяев. Жена Эда стряпала и старалась поддерживать в помещении чистоту – насколько ей это позволяли боли в пояснице. Эд за стойкой разливал напитки. Эд был бледный, с сонными глазами и необыкновенной способностью тревожиться по пустякам.

– Здорово, Том, – сказал Эд. – Говорят, тебя назначили преступником.

– Да, назначили, – сказал Том. – Налей-ка мне перри-колы.

Эд Пиво нацедил Тому безалкогольного напитка из корнеплодов и беспокойно потоптался перед столиком, за которым устроился Том.

– Как же это так, почему ты сидишь здесь, вместо того чтобы красть?

– Я обдумываю, – сказал Том. – В моем ордере сказано, что я должен околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Вот я и сижу здесь.

– Ну, хорошо ли это с твоей стороны? – грустно спросил Эд Пиво. – Разве моя таверна пользуется дурной славой, Том?

– Хуже еды, чем у тебя, не сыщешь во всей деревне, – пояснил Том.

– Я знаю. Моя старуха не умеет стряпать. Но у нас здесь все по-доброму, по-семейному. И людям нравится заглядывать к нам.

– Теперь все будет по-другому, Эд. Я объявляю твою таверну моей штаб-квартирой.

Плечи Эда Пиво уныло поникли.

– Вот и старайся доставить людям удовольствие, – пробормотал он. – Они уж тебя отблагодарят! – Он вернулся за стойку.

Том продолжал размышлять. Его удивляло, что это дается ему с таким трудом. Чем больше он старался, тем меньше было толку. Но он с мрачным упорством продолжал свое.

Прошел час. Ричи Фермер, младший сынишка Джеда, заглянул в дверь:

– Ты уже стащил что-нибудь, Том?

– Нет пока, – отвечал Том, сгорбившись над столом и все еще стараясь думать.

Знойный день тихо угасал. Вечер начал понемногу заглядывать в маленькие, не слишком чистые окна таверны. На улице застрекотали сверчки, и первый ночной ветерок прошелестел верхушками деревьев в лесу.

Грузный Джордж Паромщик и Макс Ткач зашли пропустить по стаканчику глявы. Они присели к столику Тома.

– Ну как дела? – осведомился Джордж Паромщик.

– Плоховато, – сказал Том. – Никак что-то не получается у меня с этим воровством.

– Ничего, ты еще освоишься, – как всегда неторопливо, серьезно и важно, заметил Джордж Паромщик. – Уж кто-кто, а ты научишься.

– Мы в тебя верим, Том, – успокоил его Ткач.

Том поблагодарил их. Они выпили и ушли. Том продолжал размышлять, уставившись на пустой стакан.

Час спустя Эд Пиво смущенно кашлянул:

– Ты меня прости, Том, но когда же ты начнешь красть?

– Вот сейчас и начну, – сказал Том.

Он поднялся, проверил, на месте ли у него оружие, и направился к двери.


На рыночной площади уже шел обычный вечерний меновой торг, и товар грудами лежал на лотках или на соломенных циновках, разостланных на траве. Обмен производился без денег, и обменного тарифа не существовало. За пригоршню самодельных гвоздей можно было получить ведерко молока или двух рыб и наоборот – в зависимости от того, что кому хотелось променять или в чем у кого возникла нужда. Подсчитывать, что сколько стоит, – этим никто себя не утруждал. Это был единственный земной обычай, который мэру никак не удавалось ввести в деревне.

Когда Том Рыбак появился на площади, его приветствовали все:

– Воруешь понемногу, а, Том?

– Валяй, валяй, приятель!

– У тебя получится!

Ни одному жителю деревни еще не доводилось присутствовать при краже. Для них это был экзотический обычай далекой планеты Земля, и им очень хотелось поглядеть, как это делается. Все бросили свои товары и устремились за Томом, жадно следя за каждым его движением.

Том обнаружил, что у него дрожат руки. Ему совсем не нравилось, что столько народу будет смотреть, как он станет красть. Надо поскорее покончить с этим, решил он. Пока у него еще не хватает духу.

Он внезапно остановился перед грудой фруктов, наваленной на лотке миссис Мельник.

– Довольно сочные как будто, – небрежно проронил он.

– Свеженькие, прямо из сада, – сказала миссис Мельник. Это была маленькая старушка с блестящими глазками.

Тому вдруг припомнилось, как она вела нескончаемые беседы с его матерью в те далекие годы, когда его родители были еще живы.

– Да, очень сочные с виду, – сказал он, жалея, что не остановился у какого-нибудь другого лотка.

– Хорошие, хорошие, – сказала миссис Мельник. – Только сегодня после обеда собирала.

– Он сейчас начнет красть? – отчетливо прозвучал чей-то шепот.

– Ясное дело. Следи за ним! – так же шепотом раздалось в ответ.

Том взял большой зеленый плод и принялся его рассматривать. Толпа затаила дыхание.

– И правда, очень сочный на вид, – согласился Том и осторожно положил плод на место.

Толпа вздохнула.

За соседним лотком стоял Макс Ткач с женой и пятью ребятишками. Сегодня они вынесли на обмен два одеяла и рубашку. Когда Том, за которым двигалась целая толпа, подошел к ним, они застенчиво заулыбались.

– Эта рубашка как раз тебе впору, – поспешил заверить его Ткач. Ему очень хотелось, чтобы народ разошелся и не мешал Тому работать.

– Хм… – промычал Том, беря рубашку.

Толпа выжидающе зашевелилась. Какая-то девчонка нервно хихикнула. Том крепко вцепился в рубашку и начал развязывать свою торбу.

– Постой-ка! – Билли Маляр протолкался сквозь толпу. На поясе у него уже поблескивала бляха – старая монета с Земли. Выражение его лица безошибочно свидетельствовало о том, что он находится при исполнении служебных обязанностей. – Что ты делаешь с этой рубашкой, Том? – спросил Билли.

– Я?.. Просто взял поглядеть.

– Просто взял поглядеть, вот как? – Билли отвернулся, заложив руки за спину. Затем стремительно повернулся на каблуках и уставил на Тома негнущийся указательный палец. – А мне думается, что ты не просто взял ее поглядеть, Том. Мне думается, что ты собирался ее украсть!

Том ничего не ответил. Уличающая его торба была беспомощно зажата у него в руке, в другой руке он держал рубашку.

– Мой долг, как начальника полиции, – продолжал Билли, – охранять этих людей. Ты, Том, подозрительный субъект. Я считаю необходимым на всякий случай запереть тебя пока что в тюрьму для дальнейшего расследования.

Том понурил голову. Этого он не ожидал. А впрочем, ему было все равно.

Если его упрячут в тюрьму, с этим, по крайней мере, будет покончено. А когда Билли его выпустит, он сможет вернуться к своей рыбной ловле.

Внезапно сквозь толпу пробился мэр; подол рубахи развевался вокруг его объемистой талии.

– Билли, ты что это делаешь?

– Исполняю свой долг, мэр. Том тут вел себя как-то подозрительно. А в книгах говорится…

– Я знаю, что говорится в книгах, – сказал мэр. – Я сам дал тебе эту книгу. Ты не можешь арестовать Тома. Пока еще нет.

– Так ведь у нас в деревне нет другого преступника, – сокрушенно сказал Билли.

– А я чем виноват? – сказал мэр.

Билли упрямо поджал губы:

– В книге говорится, что полиция должна принимать предупредительные меры. Полагается, чтобы я мешал преступлению совершиться.

Мэр устало всплеснул руками:

– Билли, неужели ты не понимаешь? Нашей деревне необходимо иметь хоть какое-нибудь преступление на своем счету. И ты тоже должен нам в этом помочь.

Билли пожал плечами:

– Ладно, мэр. Я просто хотел исполнить свой долг. – Он отвернулся, шагнул в сторону, затем внезапно устремился к Тому. – А ты мне еще попадешься! Запомни: преступление не доводит до добра. – Он зашагал прочь.

– Больно уж ему хочется отличиться, – объяснил мэр. – Не обращай на него внимания, Том. Давай принимайся за дело, укради что-нибудь. Надо с этим кончать.

Том не отвечал и бочком протискивался сквозь толпу, держа курс на зеленый лес за околицей деревни.

– Ты куда, Том? – с тревогой спросил мэр.

– Я сегодня еще не в настроении воровать, – сказал Том. – Может, завтра вечером…

– Нет, Том, сейчас, – настаивал мэр. – Нельзя так без конца тянуть с этим делом. Давай начинай, мы все тебе поможем.

– Конечно поможем, – сказал Макс Ткач. – Ты укради эту рубашку, Том. Она же тебе как раз впору.

– А вот хороший кувшин для воды, гляди, Том!

– Смотри, сколько у меня тут орехов!

Том окинул взглядом лотки. Когда он потянулся за рубашкой Ткача, нож вывалился у него из-за пояса и упал на землю. В толпе сочувственно захихикали.

Том, покрываясь испариной и чувствуя, что он выглядит разиней, водворил нож на место. Он протянул руку, схватил рубашку и засунул ее в свою торбу. В толпе раздались одобрительные возгласы.

Том робко улыбнулся, и у него немного отлегло от сердца.

– Кажется, я помаленьку свыкнусь с этим делом.

– Еще как свыкнешься!

– Мы знали, что ты справишься!

– Укради еще что-нибудь, дружище!

Том прошелся по рынку, прихватил кусок веревки, пригоршню орехов и плетеную шляпу из травы.

– По-моему, хватит, – сказал он мэру.

– На сегодня достаточно, – согласился мэр. – Только это, ты ведь сам понимаешь, в счет не идет. Это все равно, как если б люди сами тебе все отдали. Ты пока что вроде как практиковался.

– О-о! – разочарованно протянул Том.

– Но теперь ты знаешь, как это делается. В следующий раз тебе будет совсем легко.

– Может быть.

– И смотри не забудь про убийство.

– А это в самом деле необходимо? – спросил Том.

– К сожалению, – сказал мэр. – Ну что поделаешь, наша колония существует уже свыше двухсот лет, а у нас еще не было ни одного убийства. Ни единого. А если верить летописям, во всех остальных колониях людей убивали почем зря!

– Похоже, что и нам тоже надо бы иметь хоть одно убийство, – согласился Том. – Ладно, я постараюсь.

Он направился домой. Толпа проводила его одобрительными возгласами.


Дома Том зажег фитильную лампу и приготовил ужин. Поев, он долго сидел в глубоком кресле. Он был недоволен собой. Нескладно у него получилось с этой кражей. Целый день он только и делал, что тревожился и колебался. Людям пришлось чуть ли не насильно совать ему в руки свои вещи, чтобы он в конце концов отважился их украсть.

Какой же он после этого вор!

А что он может сказать в свое оправдание? Воровство и убийство – такие же необходимые занятия, как всякие другие. А если он никогда еще этим не занимался и никак не может взять в толк, зачем это нужно, – это еще не причина, чтобы делать порученное тебе дело тяп-ляп.

Том направился к двери. Была дивная ясная ночь. Около дюжины ближайших звезд-гигантов ослепительно сверкали в небе. Рыночная площадь снова опустела, и в домах затеплились огоньки.

Теперь самое время красть!

При мысли об этом по спине у него пробежала дрожь. Он испытывал горделивое чувство. Вот как зреют преступные замыслы! Так должно совершаться и воровство – украдкой, под покровом глубокой ночи.

Том быстро проверил свое оружие, высыпал награбленное из торбы и вышел во двор.

На улице последние фитильные фонари были уже погашены. Том бесшумно пробирался через деревню. Он подошел к дому Роджера Паромщика. Большой Роджер оставил свою лопату снаружи, прислонив ее к стене дома. Том взял лопату. Он миновал еще несколько домов. Кувшин для воды, принадлежавший миссис Ткач, стоял на своем обычном месте, перед дверью. Том взял кувшин. На обратном пути ему попалась маленькая деревянная лошадка, забытая кем-то из детей на улице. Лошадка последовала за кувшином и лопатой.

Благополучно доставив награбленное домой, Том был приятно взволнован. Он решил совершить еще один набег.

На этот раз он возвратился с бронзовой дощечкой, снятой с дома мэра, с самой лучшей пилой Марва Плотника и серпом, принадлежавшим Джеду Фермеру.

– Недурно, – сказал себе Том.

Он и в самом деле начинал осваивать свое новое ремесло. Еще один улов, и можно считать, что ночь не пропала даром.

На этот раз под навесом у Рона Каменщика он нашел молоток и стамеску, а возле дома Элис Поварихи подобрал плетеную камышовую корзину. Он уже собирался прихватить еще грабли Джефа Хмеля, когда услышал какой-то легкий шум. Он прижался к стене.

Билли Маляр тихонько крался по улице; его металлическая бляха поблескивала в свете звезд. В одной руке у него была зажата короткая тяжелая дубинка, в другой – пара самодельных наручников.

В ночном полумраке лицо его выглядело зловеще: на нем была написана решимость любой ценой искоренить преступление, что бы это слово ни означало.

Том затаил дыхание, когда Билли Маляр прокрался в десяти шагах от него. Том тихонечко попятился назад. Награбленная добыча звякнула в торбе.

– Кто здесь? – зарычал Билли.

Не получив ответа, он начал медленно оборачиваться, впиваясь взглядом в темноту. Том снова распластался у стены. Он был уверен, что Билли его не заметит. У Билли было слабое зрение, потому что ему приходилось все время смешивать краски и пыль попадала ему в глаза. Все маляры отличаются слабым зрением. Вот почему они такие раздражительные.

– Это ты, Том? – самым дружелюбным тоном спросил Билли.

Том хотел уже было ответить, но тут он заметил, что дубинка Билли занесена у него над головой. Он замер.

– Я еще до тебя доберусь! – рявкнул Билли.

– Слушай, доберись до него утром! – крикнул Джеф Хмель, высовываясь из окна своей спальни. – Тут кое-кому из нас хотелось бы поспать.

Билли двинулся дальше. Когда он скрылся из глаз, Том поспешил домой и выгрузил добычу на пол рядом с остальными трофеями. Он с гордостью поглядел на свой улов. Вид награбленного добра пробудил в нем сознание исполненного долга.

Подкрепившись стаканом холодной глявы, Том улегся в постель и мгновенно погрузился в глубокий мирный сон, не отягощенный никакими сновидениями.

На следующее утро Том пошел поглядеть, как продвигается строительство маленького красного школьного здания. Братья Плотники трудились над ним вовсю, кое-кто из крестьян помогал им.

– Как работка? – весело окликнул их Том.

– Отлично, – сказал Марв Плотник. – И спорилась бы еще лучше, будь у меня моя пила.

– Твоя пила? – недоумевающе повторил Том.

И тут же вспомнил – ведь это он украл ее ночью. Он как-то не воспринимал ее тогда как вещь, которая кому-то принадлежит. Пила, как и все остальное, была просто предметом, который надлежало украсть. Том ни разу не подумал о том, что этими предметами пользуются, что они могут быть кому-то нужны.

Марв Плотник спросил:

– Как ты считаешь, могу я взять обратно свою пилу на время – часика на два?

– Я что-то не знаю, – сказал Том, нахмурившись. – Она ведь юридически украдена, ты сам понимаешь.

– Конечно, я понимаю. Да мне бы только одолжить ее на время…

– Но тебе придется отдать ее обратно. Вернуть ее.

– А то как же! Ясное дело, я ее верну, – возмущенно сказал Марв. – Стану я держать у себя то, что юридически украдено.

– Она у меня дома вместе со всем награбленным.

Марв поблагодарил его и побежал за пилой.

Том не спеша пошел прогуляться по деревне. Он подошел к дому мэра. Мэр стоял во дворе и глядел на небо.

– Стащил мою медную дощечку, Том? – спросил он.

– Конечно стащил, – вызывающе ответил Том.

– О! Я просто поинтересовался. – Мэр показал на небо. – Вон видишь?

Том поглядел на небо:

– Где?

– Видишь черную точку рядом с маленьким солнцем?

– Вижу. Ну и что?

– Головой ручаюсь, что это летит к нам инспектор. Как у тебя дела?

– Хорошо, – несколько неуверенно сказал Том.

– Уже разработал план убийства?

– Тут у меня неувязка получается, – признался Том. – Правду сказать, не двигается у меня это дело.

– Зайдем-ка в дом. Мне надо поговорить с тобой, Том.

В прохладной, затемненной ставнями гостиной мэр налил два стакана глявы и пододвинул Тому стул.

– Наше время истекает, – мрачно сказал мэр. – Инспектор может теперь прибыть в любую минуту. А у меня хлопот полон рот. – Он показал на межпланетное радио. – Оно опять говорило. Что-то насчет восстания на Денге-четыре и о том, что все не отпавшие от Земли колонии должны быть готовы провести мобилизацию, – шут его знает, что это еще такое. Я отродясь не слыхал про какой-то там Денг-четыре, а вот, пожалуйста, должен беспокоиться о нем, как будто у меня без того мало забот.

Он сурово поглядел на Тома.

– А вы это точно знаете, что без убийства нам никак нельзя обойтись?

– Ты сам знаешь, что нельзя, – сказал мэр. – Если мы хотим быть настоящими землянами, надо идти до конца. А убийство – единственное, в чем мы проявляем отсталость. Все прочее у нас как по расписанию.

Вошел Билли Маляр, в новой форменной синей рубахе с блестящими металлическими пуговицами, и плюхнулся на стул:

– Убил уже кого-нибудь, Том?

Мэр сказал:

– Он хочет знать, так ли это необходимо.

– Разумеется, необходимо, – сказал начальник полиции. – Прочти любую книгу. Какой же ты преступник, если не совершил ни одного убийства?

– Кого ты думаешь убить, Том? – спросил мэр.

Том беспокойно заерзал на стуле. Нервно хрустнул пальцами.

– Ну?..

– Ладно, я убью Джефа Хмеля, – выпалил Том.

Билли Маляр быстро нагнулся вперед.

– Почему? – спросил он.

– Почему? А почему бы и нет?

– Какие у тебя мотивы?

– Я так считал, что вам просто нужно, чтобы было убийство, – возразил Том. – Никто ничего не говорил о мотивах.

– Липовое убийство нам не годится, – пояснил начальник полиции. – Убийство должно быть совершено по всем правилам. А это значит, что у тебя должен быть основательный мотив.

Том задумался.

– Ну, я, например, не очень-то близко знаю Джефа. Достаточный это мотив?

Мэр покачал головой:

– Нет, Том, это не годится. Лучше выбери кого-нибудь другого.

– Давайте подумаем, – сказал Том. – А что, если Джорджа Паромщика?

– А какие мотивы? – немедленно спросил Билли.

– Ну… хм… Мне, признаться, очень не нравится его походка. Давно уже не нравится. И шумный он какой-то бывает… иногда.

Мэр одобрительно кивнул:

– Это, пожалуй, подходит. Что ты скажешь, Билли?

– Как, по-вашему, могу я раскрыть преступление, совершенное по таким мотивам? – сердито спросил Билли. – Нет, это еще годилось бы, если бы ты убил его в состоянии умоисступления. Но ты же должен убить по всем правилам, Том. И должен отвечать характеристике: хладнокровный, безжалостный, коварный убийца. Ты не можешь убить кого-то только потому, что тебе не нравится его походка. Это звучит глупо.

– Пожалуй, мне надо еще раз хорошенько все обдумать, – сказал Том, вставая.

– Только думай не слишком долго, – сказал мэр. – Чем скорее с этим будет покончено, тем лучше.

Том кивнул и направился к двери.

– Да, Том! – крикнул Билли. – Не забудь оставить улики. Это очень важно.

– Ладно, – сказал Том и вышел.

Почти все жители деревни стояли на улице, глядя на небо. Черная точка выросла до огромных размеров. Она уже почти совсем закрыла собой маленькое солнце.

Том направился в пользующийся дурной славой притон, чтобы все продумать до конца. Эд Пиво, по-видимому, пересмотрел свое отношение к преступным элементам. Он переоборудовал таверну. Появилась большая вывеска, гласившая: «ЛОГОВО ПРЕСТУПНИКА». Окна были задрапированы новыми, добросовестно перепачканными грязью занавесками, затруднявшими доступ дневному свету и делавшими таверну поистине довольно мрачным притоном. На одной стене висело наспех вырезанное из дерева всевозможное оружие. На другой стене большая кроваво-красная клякса производила весьма зловещее впечатление, хотя Том и видел, что это всего-навсего краска, которую Билли Маляр приготавливает из ягод руты.

– Входи-входи, Том, – сказал Эд Пиво и повел гостя в самый темный угол.

Том заметил, что в эти часы в таверне никогда не бывало столько народу. Людям, как видно, пришлось по душе, что они попали в настоящее логово преступника.

Потягивая перри-колу, Том принялся размышлять.

Он должен совершить убийство.

Он достал свой ордер и прочел его еще раз от начала до конца. Скверная штука, никогда бы он по доброй воле за такое не взялся, но закон обязывает его выполнить свой долг.

Том выпил перри-колу и постарался сосредоточиться на убийстве. Он сказал себе, что должен кого-нибудь убить. Должен лишить кого-нибудь жизни. Должен отправить кого-нибудь на тот свет.

Но что бы он себе ни говорил, это не выражало существа дела. Это были слова, и все. Чтобы получше привести в порядок свои мысли, Том решил взять для примера здоровенного рыжеволосого Марва Плотника. Сегодня Марв, получив напрокат свою пилу, строит школьное здание. Если Том убьет Марва… Ну, тогда Марв не будет больше строить. Том нетерпеливо покачал головой. Нет, ему все никак не удавалось осознать это до конца.

Ну ладно. Вот, значит, Марв Плотник – самый здоровенный и, по мнению многих, самый славный из всех ребят Плотников. Вот он стругает доску, прищурившись, крепко ухватив рубанок веснушчатой рукой. А сам уже, конечно, изнывает от жажды, а в левом плече у него свербит, так как мазь Яна Аптекаря никак ему не помогла.

Вот, это Марв Плотник.

А теперь…

Марв Плотник, опрокинутый навзничь, лежит на земле; остекленелые глаза его полуоткрыты, руки и ноги окоченели, рот скривился набок, он не дышит, сердце у него не бьется. Никогда уже больше не будет он сжимать кусок дерева в своих больших веснушчатых руках. Никогда не пожалуется на ломоту в плече, которую Ян Аптекарь не сумел…

На какой-то миг Том вдруг всем своим нутром ощутил, что такое убийство. Видение исчезло, но воспоминание о нем осталось – оно было настолько ярко, что Том почувствовал легкую дурноту.

Он мог жить, совершив кражу. Но убийство, даже с самыми благими намерениями, в интересах деревни…

Что скажут люди, когда они увидят то, что ему сейчас померещилось? Как тогда ему жить среди них? Как примириться с самим собой?

И тем не менее он должен убить. Каждый житель деревни вносит свою лепту, а это дело выпало на его долю.

Но кого же ему убить?


Переполох начался несколько позже, когда межпланетное радио сердито загремело на разные голоса.

– Это и есть колония? Где ваша столица?

– Вот она, – сказал мэр.

– Где ваш аэродром?

– У нас там, кажется, теперь сделали выгон, – сказал мэр. – Я могу проверить по книгам, где тут прежде был аэродром. Ни один воздушный корабль не опускался здесь уже свыше…

– В таком случае главный корабль будет оставаться в воздухе. Соберите ваших представителей. Я приземляюсь.

Вся деревня собралась вокруг открытого поля, которое инспектор избрал для посадки. Том засунул за пояс свое оружие, укрылся за деревом и стал наблюдать.

Маленький воздушный кораблик отделился от большого и быстро устремился вниз. Он камнем падал на поле, и деревня затаила дыхание, ожидая, что он сейчас разобьется. Но в последнее мгновение кораблик выпустил огненные струи, которые выжгли всю траву, и плавно опустился на грунт.

Мэр, работая локтями, протискался вперед; за ним спешил Билли Маляр. Дверца корабля отворилась, и появились четверо мужчин. Они держали в руках блестящие металлические предметы, и Том понял, что это оружие. Следом за ними из корабля вышел дородный краснолицый мужчина, одетый в черное, с четырьмя блестящими медалями на груди. Его сопровождал маленький человечек с морщинистым лицом, тоже в черном. За ними последовали еще четверо облаченных в одинаковую форму людей.

– Добро пожаловать в Новый Дилавер, – сказал мэр.

– Благодарю вас, генерал, – сказал дородный мужчина, энергично тряхнув руку мэра. – Я – инспектор Дилумейн. А это – мистер Грент, мой политический советник.

Грент кивнул мэру, делая вид, что не замечает его протянутой руки. С выражением снисходительного отвращения он окинул взглядом собравшихся дилаверцев.

– Мы бы хотели осмотреть деревню, – сказал инспектор, покосившись на Грента.

Грент кивнул. Одетая в мундиры стража замкнула их в полукольцо.

Том, крадучись, как заправский злодей, и держась на безопасном расстоянии, последовал за ними. Когда они добрались до деревни, он спрятался за домом и продолжал свои наблюдения.

Мэр с законной гордостью показывал тюрьму, почту, церковь и маленькое красное школьное здание. Инспектор, казалось, был несколько озадачен. Мистер Грент противно улыбался и скреб подбородок.

– Так я и думал, – сказал он инспектору. – Пустая трата времени, горючего и ненужная амортизация линейного крейсера. Здесь нет абсолютно ничего ценного.

– Я не вполне в этом уверен, – сказал инспектор. Он повернулся к мэру. – Но для чего вы все это построили, генерал?

– Как? Для того, чтобы быть настоящими землянами, – отвечал мэр. – Вы видите, мы делаем все, что в наших силах.

Мистер Грент прошептал что-то на ухо инспектору.

– Скажите, – обратился инспектор к мэру, – сколько у вас тут молодых мужчин в вашей деревне?

– Прошу прощения?.. – растерянно переспросил мэр.

– Сколько у вас имеется молодых мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, – пояснил мистер Грент. – Видите ли, генерал, империя матери Земли находится в состоянии войны. Колонисты на Денге-четыре и в некоторых других колониях восстали против ее законного первородства. Они подняли мятеж против непререкаемого главенства матери Земли.

– Очень прискорбно слышать, – сочувственно произнес мэр.

– Нам нужны люди для космической пехоты, – сказал инспектор. – Крепкие, здоровые и боеспособные мужчины. Наши ресурсы исчерпаны…

– Мы хотим, – деликатно вставил мистер Грент, – предоставить всем колонистам, сохранившим верность Земле, возможность принять участие в решающей битве за империю матери Земли. Мы убеждены, что не услышим от вас отказа.

– Разумеется, нет, – сказал мэр. – Конечно нет. Я уверен, что все наши молодые люди будут рады… Они, правда, не особо большие специалисты по этой части, но зато очень смышленые ребята. Научатся быстро, я полагаю.

– Вот видите? – сказал инспектор, обращаясь к мистеру Гренту. – Шестьдесят, семьдесят, а может, и сотня рекрутов. Не такая уж потеря времени, оказывается.

Но мистер Грент по-прежнему был настроен скептически.

Инспектор вместе со своим советником направился в дом мэра, чтобы немного подкрепиться. Их сопровождали четверо солдат. Остальные четверо прошлись по деревне, не пренебрегая ничем, что попадало под руку.

Том укрылся в ближайшем лесочке, чтобы все основательно обдумать. В сумерках миссис Эд Пиво, пугливо озираясь по сторонам, вышла за околицу. Миссис Эд Пиво была тощая, начинающая седеть блондинка средних лет. Невзирая на свое подагрическое колено, она двигалась очень проворно. В руках у нее была корзина, покрытая красной клетчатой салфеткой.

– Я принесла тебе обед, – сказала она, как только увидела Тома.

– Вот как?.. Спасибо, – сказал Том, опешив от удивления. – Ты совсем не обязана была это делать.

– Как это не обязана? Ведь это наша таверна – место, пользующееся дурной славой, где тебе надлежит укрываться от закона? Разве не так? Значит, мы за тебя отвечаем и должны о тебе заботиться. Мэр велел тебе кое-что передать.

Том с набитым ртом поглядел на миссис Эд Пиво:

– Что еще?

– Он сказал, чтобы ты поторопился с убийством. Он пока что водит за нос инспектора и этого противного карлика – Грента. Но рано или поздно они с него спросят. Он в этом уверен.

Том кивнул.

– Когда ты это сделаешь, Том? – Миссис Пиво поглядела на него, склонив голову набок.

– Я не должен тебе говорить, – сказал Том.

– Как так не должен! Я же твоя преступная сообщница! – Миссис Пиво придвинулась ближе.

– Да, это верно, – задумчиво согласился Том. – Ладно, я собираюсь сделать это сегодня, когда стемнеет. Передай Билли Маляру, что я оставлю все отпечатки пальцев, какие только у меня получатся, и разные прочие улики.

– Ладно, Том, – сказала миссис Пиво. – Бог в помощь.


Том дожидался наступления темноты, а пока что наблюдал за происходящим в деревне. Он видел, что почти все солдаты напились пьяными. Они разгуливали по деревне с таким видом, словно, кроме них, никого больше не существовало на свете. Один из солдат выстрелил в воздух и напугал всех маленьких, пушистых, питающихся травой зверьков на много миль в окружности.

Инспектор и мистер Грент все еще оставались в доме мэра.

Наступила ночь. Том пробрался в деревню и притаился в узком проулочке между двумя домами. Он вытащил из-за пояса нож и стал ждать.

Кто-то шел по дороге. Том начал припоминать методы, какими пользуются убийцы, но ничего не мог припомнить. Он знал только, что должен совершить убийство, и как можно быстрее, а уж как получится, так и получится. Человек приближался. Фигура его неясно маячила во мраке.

– А, это ты, Том! – сказал мэр. Он поглядел на нож. – Что ты тут делаешь?

– Вы сказали, что нужно кого-нибудь убить, вот я и…

– Я не говорил, что меня, – сказал мэр, пятясь назад. – Меня нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Том.

– Ну, во-первых, кто-то должен принимать инспектора. Он ждет меня. Нужно показать ему…

– Это может сделать и Билли Маляр, – сказал Том. Он ухватил мэра за ворот рубахи и занес над ним нож, нацелив острие в горло. – Лично я, конечно, ничего против вас не имею, – добавил он.

– Постой! – закричал мэр. – Если ты ничего не имеешь лично, значит у тебя нет мотива!

Том опустил нож, но продолжал держать мэра за ворот.

– Что ж, я могу придумать какой-нибудь мотив. Я, например, был очень зол, когда вы назначили меня преступником.

– Так ведь это мэр тебя назначил.

– Ну да, а то кто же…

Мэр потащил Тома из темного закоулка на залитую светом звезд улицу.

– Гляди!

Том разинул рот. На мэре были длинные штаны с острой, как лезвие ножа, складкой и мундир, сверкающий медалями. На плечах – два ряда звезд, по десять штук в каждом ряду. Его головной убор, густо расшитый золотым галуном, изображал летящую комету.

– Ты видишь, Том? Я теперь уже не мэр. Я – генерал!

– Какая разница? Человек-то вы тот же самый.

– Только не с формальной точки зрения. Ты, к сожалению, пропустил церемонию, которая состоялась после обеда. Инспектор заявил, что, поскольку я теперь официально произведен в генералы, мне следует носить генеральский мундир. Церемония протекала в теплой дружеской обстановке. Все прилетевшие с Земли улыбались и подмигивали мне и друг другу.

Том снова взмахнул ножом с таким видом, словно собирался выпотрошить рыбу.

– Поздравляю, – с неподдельной сердечностью сказал он, – но ведь вы были мэром, когда назначили меня преступником, значит мой мотив остается в силе.

– Так ты же убиваешь не мэра! Ты убиваешь генерала! А это уже не убийство.

– Не убийство? – спросил Том. – А что же это тогда?

– Видишь ли, убийство генерала – это уже мятеж!

– О! – Том опустил нож. Потом выпустил ворот рубахи. – Прошу прощения.

– Ничего, все в порядке, – сказал мэр. – Вполне простительная ошибка. Просто я прочел об этом в книгах, а ты – нет. Тебе это ни к чему. – Он глубоко, с облегчением вздохнул. – Ну, мне, пожалуй, надо идти. Инспектор просил составить ему список новобранцев.

Том крикнул ему вдогонку:

– Вы уверены, что я непременно должен кого-нибудь убить?

– Уверен! – ответил мэр, поспешно удаляясь. – Но только не меня!

Том снова сунул нож за пояс.

Не меня, не меня! Каждый так скажет. А вместе с тем кто-то должен быть убит. Кто же? Убить самого себя он не мог. Это уже самоубийство и, значит, будет не в счет.

Тома пробрала дрожь. Он старался забыть о том, как убийство на мгновение предстало перед ним во всей своей реальности. Дело должно быть сделано.

Приближался еще кто-то!

Человек подходил все ближе. Том пригнулся, мускулы его напряглись, он приготовился к прыжку.

Появилась миссис Мельник. Она возвращалась домой с рынка и несла сумку с овощами.

Том сказал себе, что это не имеет значения – миссис Мельник или кто-нибудь другой. Но он никак не мог отогнать от себя воспоминания о ее беседах с его покойной матерью. Получалось, что у него нет никаких мотивов убить миссис Мельник.

Она прошла мимо, не заметив его.

Он ждал еще минут тридцать. В темном проулочке между домами опять появился кто-то. Том узнал Макса Ткача.

Макс всегда нравился Тому. Но это еще не означало, что у Тома не может быть мотива убить Макса. Однако ему решительно ничего не приходило на ум, кроме того, что у Макса есть жена и пятеро ребятишек, которые очень его любят и очень будут по нему горевать. Том не хотел, чтобы Билли Маляр сказал ему потом, что это не мотив. Он отступил поглубже в тень и позволил Максу благополучно пройти мимо.

Появились трое братьев Плотников. С ними у Тома было связано слишком мучительное воспоминание. Он дал им пройти мимо. Следом за ними шел Роджер Паромщик.

У Тома не было никакой причины убивать Роджера, но и дружить они особенно никогда не дружили. К тому же у Роджера не было детей, а его жена не сказать чтоб слишком была к нему привязана. Может, всего этого уже будет достаточно для Билли Маляра, чтобы вскрыть мотивы убийства?

Том понимал, что этого недостаточно… и что со всеми остальными жителями деревни у него получится то же самое. Он вырос среди этих людей, делил с ними пищу и труд, горести и радости. Какие, в сущности, могут у него быть мотивы, чтобы убивать кого-нибудь из них?

А убить он должен. Этого требует выданный ему ордер. Нельзя же обмануть доверие односельчан. И в то же время он не в состоянии убить никого из этих людей, которых знает с колыбели.

«Постой-ка! – внезапно в сильном волнении подумал он. – Можно ведь убить инспектора!»

Мотивы? Да это будет даже более чудовищное злодеяние, чем убить мэра… Конечно, мэр теперь еще и генерал, но ведь это уже был бы всего-навсего мятеж. Да если бы даже мэр по-прежнему оставался только мэром, инспектор куда более солидная жертва. Том совершит это убийство ради славы, ради подвига, ради величия! Это убийство покажет Земле, насколько верна земным традициям ее колония. И на Земле будут говорить: «На Новом Дилавере преступность приняла такие размеры, что появляться там небезопасно. Какой-то преступник просто-напросто взял да и убил нашего инспектора в первый же день его прибытия туда! Во всей Вселенной едва ли сыщется еще один столь страшный убийца!»

Это, несомненно, будет самое эффективное убийство, какое он только может совершить, думал Том. Убийство, которое под стать лишь настоящему знатоку своего дела. Впервые ощутив прилив гордости, Том поспешил к дому мэра. До него долетели обрывки разговора, который шел внутри.

– …весьма пассивный народ, – говорил мистер Грент. – Я бы даже сказал, робкий.

– Довольно-таки унылое качество, – заметил инспектор. – Особенно в солдатах.

– А чего вы ожидали от этих отсталых земледельцев? Хорошо еще, что мы завербовали здесь немного солдат. – Мистер Грент оглушительно зевнул. – Стража, смирно! Мы возвращаемся на корабль.

Стража! Том совершенно про нее позабыл. Он с сомнением поглядел на свой нож. Если он бросится на инспектора, стража, несомненно, успеет его схватить, прежде чем он совершит убийство. Их, верно, специально этому обучают.

Вот если бы у него было такое оружие, как у них…

Из дома донесся звук шагов. Том поспешно пошел дальше по улице.

Возле рынка он увидел пьяного солдата, который сидел на крылечке и что-то напевал себе под нос. У ног его валялись две пустые бутылки, оружие небрежно висело на плече.

Том подкрался ближе, вытащил свою дубинку, замахнулся…

Его тень, по-видимому, привлекла внимание солдата. Тот вскочил, пригнулся и успел увернуться от удара дубинки. Он ударил Тома прикладом под ребра, вскинул винтовку к плечу и прицелился. Том зажмурился и прыгнул, лягнув его обеими ногами. Удар пришелся солдату в колено и опрокинул его навзничь. Прежде чем он успел подняться, Том огрел его дубинкой.

Том пощупал у солдата пульс (не было смысла убивать кого попало) и нашел его вполне удовлетворительным. Он взял винтовку, проверил, где что надо нажимать, и пошел разыскивать инспектора.

Он нагнал его на полпути к посадочной площадке. Инспектор и Грент шли впереди, позади них ковыляли солдаты.

Том шел, прячась за кустами. Он бесшумно догонял процессию, пока не поравнялся с Грентом и инспектором. Он прицелился, но палец его застыл на спусковом крючке…

Ему не хотелось убивать еще и Грента. Ведь предполагалось, что он должен совершить только одно убийство.

Том припустил вперед, опередил инспектора и, выйдя на дорогу, преградил ему путь. Его оружие было направлено прямо на инспектора.

– Что это такое? – спросил инспектор.

– Стойте смирно, – сказал ему Том. – Все остальные бросьте оружие и отойдите с дороги.

Солдаты повиновались, как сомнамбулы. Один за другим они побросали оружие и отступили к кустам у обочины. Грент остался на месте.

– Что это ты задумал, малый? – спросил он.

– Я городской преступник! – горделиво отвечал Том. – Я хочу убить инспектора. Пожалуйста, отойдите в сторону.

Грент уставился на него:

– Преступник? Так вот о чем лопотал ваш мэр!

– Я знаю, что у нас уже двести лет не было ни одного убийства, – пояснил Том, – но сейчас я это исправлю. Прочь с дороги!

Грент прыгнул в сторону от наведенного на него дула. Инспектор остался один. Он стоял, легонько пошатываясь.

Том прицелился, стараясь думать о том, какой эффект произведет это убийство, и о его общественном значении. Но он видел инспектора простертым на земле, с остановившимся взглядом широко открытых глаз, с искривленным ртом, окоченевшего, бездыханного, с переставшим биться сердцем.

Он старался заставить свой палец нажать на спусковой крючок. Мозг мог сколько угодно убеждать его в том, как общественно необходимо преступление, – рука знала лучше.

– Я не могу! – выкрикнул Том.

Он бросил оружие и прыгнул в кусты.

Инспектор хотел отрядить людей на розыски Тома и повесить его на месте. Но мистер Грент был с ним не согласен. Новый Дилавер – лесная планета. Десять тысяч людей не найдут беглеца в этих дремучих лесах, если он не захочет попасться им в руки.

На шум прибежал мэр и еще кое-кто из жителей деревни. Солдаты образовали каре вокруг инспектора и мистера Грента. Они стояли, держа оружие на изготовку. Лица их были угрюмы и суровы.

Мэр все разъяснил. О прискорбной отсталости деревни по части преступлений. О поручении, данном Тому Рыбаку. О том, как он всех их осрамил, не сумев выполнить своего долга.

– Почему вы дали это поручение именно ему? – спросил мистер Грент.

– Видите ли, – сказал мэр, – я подумал, что если уж кто-нибудь у нас способен убить, так только Том. Он, понимаете ли, рыбак. Это довольно-таки кровавое занятие.

– Значит, все остальные у вас также не способны убивать?

– Никому из нас никогда бы не зайти так далеко, как зашел Том, – с грустью признался мэр.

Инспектор и мистер Грент переглянулись, потом поглядели на солдат. Солдаты с почтительным изумлением взирали на жителей деревни и начали негромко переговариваться друг с другом.

– Смирно! – зарычал инспектор. Он обернулся к Гренту и сказал, понизив голос: – Надо, пока не поздно, поскорее убираться отсюда. Люди, не умеющие убивать, в рядах нашей армии!..

– Моральное состояние наших солдат… – весь дрожа, пробормотал мистер Грент, – опасная зараза… Один человек, если он не в состоянии выстрелить из винтовки, может в ответственный момент поставить под удар весь воздушный корабль… быть может, даже целую эскадрилью… Нет, так рисковать нельзя.

Они приказали солдатам вернуться на корабль. Солдаты шагали ленивее, чем обычно, и то и дело оборачивались, чтобы поглядеть на деревню. Они продолжали перешептываться, невзирая на то что инспектор рычал и сыпал приказами.

Маленький воздушный корабль взмыл в небо, исторгнув из себя целый шквал струй. Через несколько минут его поглотил большой корабль. А затем и большой корабль скрылся из виду.

Огромное водянисто-красное солнце уже касалось горизонта.

– Ты можешь теперь выйти, Том! – крикнул мэр.

Том вылез из кустов, где он прятался, следя за всем происходящим.

– Напортачил я с этим поручением, – жалобно сказал Том.

– Не сокрушайся, – утешил его Билли Маляр. – Это же невыполнимое дело.

– Похоже, что ты прав, – сказал мэр, когда они шагали по дороге, возвращаясь в деревню. – Я просто подумал: чем черт не шутит, а вдруг ты как-нибудь справишься. Но ты не огорчайся. Никто у нас в деревне не натворил бы и половины того, что ты.

– А на что нам теперь эти постройки? – спросил Билли Маляр, указывая на тюрьму, на почту, на церковь и на маленькое красное школьное здание.

С минуту мэр сосредоточенно размышлял.

– Я знаю, – сказал он. – Мы устроим детскую площадку для игр. Качели, горки, ящики с песком и всякие прочие штуки.

– Еще одну площадку для игр? – спросил Том.

– Ну да. А почему бы нет?

Ответить на это было нечего: конечно, почему бы нет?

– Теперь мне, верно, это больше не понадобится, – сказал Том, протягивая свой ордер мэру.

– Да, пожалуй, – сказал мэр. Все сочувственно посмотрели на него, когда он рвал ордер на мелкие кусочки. – Ну что ж, мы сделали, что могли. Просто не вышло.

– У меня ведь была возможность, – смущенно пробормотал Том, – а я вас всех подвел.

Билли Маляр ласково положил руку ему на плечо:

– Ты не виноват, Том. И никто из нас не виноват. Вот что получается, когда к людям двести лет не проникает цивилизация. Поглядите, сколько времени понадобилось Земле, чтобы стать цивилизованной. Тысячи лет. А мы хотели достигнуть этого за две недели.

– Ну что ж, придется нам снова вернуться в нецивилизованное состояние, – сказал мэр, делая неуклюжую попытку пошутить.

Том зевнул, потянулся и зашагал домой, чтобы хорошенько отоспаться – наверстать упущенное. На пороге дома он взглянул на небо.

Густые тяжелые облака собирались над головой, и вокруг каждого облака был черный нимб. Близились осенние дожди. Скоро можно будет снова начать рыбачить.

Почему не пришло ему в голову представить себе инспектора в виде рыбы? Но он чувствовал, что слишком устал, чтобы рассудить сейчас, могло ли бы это послужить достаточным мотивом для убийства. Во всяком случае, теперь думать об этом было уже поздно. Земля отказалась от них, цивилизация отлетела, и на какое количество столетий отодвинулась она от их планеты – никому было не ведомо.

Он плохо спал в эту ночь.

## Вымогатель

Детрингера выслали с родной планеты Ферланг за «преступные действия чрезвычайной непристойности». Он нахально цыркнул сквозь зубы во время Резвой Созерцательности и передернул задним голенопятом, когда Великий Региональный Вездесущий удостоил его плевка.

Подобная наглость обычно наказуема всего лишь парой десятков лет «безоговорочного остракизма». Но Детрингер усугубил вину, совершив «преднамеренное ослушание» на Встрече Поминовения, где во всеуслышание и с подробностями предавался воспоминаниям о своих грязных любовных похождениях.

Его последний антиобщественный поступок не имел себе равных в новейшей истории Ферланга: Детрингер проявил «неприкрытое злобное насилие» по отношению к некоему Уканистеру, обнаружив «явную публичную агрессивность», которой планета не знала со времен первобытной Эпохи Смертельных Игр.

Этой отвратительной выходкой, следствием которой для Уканистера явились не только телесные повреждения, но и тяжкий моральный удар, Детрингер и заработал себе высшую меру наказания – «бессрочное изгнание».

Ферланг – четвертая по счету планета в системе на краю галактики. Детрингера вывезли в межгалактическую пучину и бросили в крошечном недоснаряженном спортивном кораблике на произвол судьбы. Вместе с ним в ссылку добровольно отправился и его преданный механический слуга Ичор. Жены Детрингера – задорная шаловливая Марук, высокая задумчивая Гвенкифер и неугомонная лопоухая Уу – официально расторгли брак с ним Торжественным Актом Вечного Презрения. Восемь его детей прошли через Обряд Отречения, хотя поговаривали, что Дерани – младшая – потом прошептала: «Что б ты там ни натворил, папка, я все равно тебя люблю».

Детрингеру, разумеется, не дано было этим утешиться. Очень скоро запасы энергии на утлом суденышке, брошенном в безбрежный океан пространства, истощились, и Детрингер, когда пришлось перейти на строгий рацион, изведал голод, холод, жажду и пульсирующую головную боль кислородного голодания. Со всех сторон его окружала убийственная пустота необъятного космоса, нарушаемая лишь безжалостным блеском звезд. Не видя смысла расходовать скудные запасы горючего в межгалактических пучинах, которые способны до дна исчерпать резервуары самых гигантских звездолетов, он выключил двигатели. Следовало беречь топливо для межпланетного маневрирования, если столь маловероятная возможность представится. Время сковало его густым черным желе. Существо слабое, лишившись привычного окружения, наверняка предалось бы отчаянию и потеряло рассудок. Но не в натуре Детрингера было падать духом. Осужденный занимался гимнастикой, погружался в высокоскоростную медитацию, каждый «вечер» устраивал концерты преданному Ичору, который отнюдь не отличался музыкальным слухом, и сотнями других способов, изложенных в «Пособии по выживанию в одиночку», избегал губительных мыслей о неизбежности смерти.

Так шло время, пока в окружающем пространстве все резко не изменилось. Космический штиль уступил место игре электрических разрядов, что грозило новыми бедствиями. Мощный шторм налетел на кораблик и швырнул его в самую бездну. Суденышко спасла собственная беспомощность. Покорно гонимый штормовым фронтом, кораблик уцелел.

Едва ли стоит описывать испытания, выпавшие на долю его пассажиров. Главное – они выжили. Через некоторое время после того, как титанические волны успокоились, Детрингер очнулся и открыл затуманенные глаза. Потом он поглядел в иллюминаторы и снял показания навигационных приборов.

– Ну вот, межгалактические пучины и позади, – сообщил он Ичору. – Нас вынесло к границе планетной системы.

Ичор приподнялся на алюминиевом локте и произнес:

– Тип солнца?

– Тип О, – ответил Детрингер.

– Слава Создателю! – вознес хвалу Ичор и рухнул, истощив заряд своих батарей.

Последнее дуновение космического ветерка затихло прежде, чем суденышко пересекло орбиту внешней планеты – девятнадцатой от молодого жизнедарящего светила. Несмотря на возражения Ичора, считавшего, что энергию надо беречь на крайний случай, Детрингер зарядил робота от корабельных аккумуляторов.

Собственно, крайний случай был налицо. Приборы показывали, что только на пятой от солнца планете Детрингер мог обойтись без специальных средств жизнеобеспечения. Но оставшегося топлива до далекой цели явно не хватало, а в космосе снова царил штиль.

Можно было сидеть тихо, в надежде на случай – вдруг их подхватит какое-нибудь течение или даже шторм. Но срок, отпущенный пассажирам корабельными запасами, был так невелик, что не приходилось рассчитывать ни на то ни на другое. К тому же течения и штормы, если и возникают, далеко не всегда оказываются попутными.

Детрингер выбрал более активный и, возможно, более опасный путь. Рассчитав оптимальный курс и скорость, он решил двигаться вперед до тех пор, пока позволят запасы горючего.

Ценой неимоверных усилий и благодаря виртуозному пилотированию Детрингер, до капли рассчитав расход топлива, изловчился приблизиться к заветной цели на двести миллионов миль. Потом пришлось отключить двигатели. Горючего осталось в обрез, только для приземления.

Суденышко дрейфовало в космосе, все еще двигаясь к пятой планете, но столь медленно, что и тысячи лет не хватило бы добраться до ее атмосферы. Едва ли требовалось особое воображение, чтобы представить кораблик гробом, а себя – его преждевременным обитателем. Но Детрингер гнал прочь подобные мысли и не отступал от принятого им режима: гимнастика, концерты и высокоскоростная медитация.

Ичор был этим несколько озадачен. Ортодокс по складу ума, он тактично указал на неуместность и, следовательно, безрассудность подобного поведения в создавшейся ситуации.

– Ты, конечно, прав, – бодро ответил Детрингер. – Но позволь напомнить тебе, что Надежда, пусть даже неосуществимая, входит в число Восьми Нерациональных Благ и, стало быть (согласно Второму Патриарху), на порядок выше любого из Здравых Предписаний.

Убежденный ссылкой на Патриарха, Ичор скрепя сердце согласился с Детрингером и даже спел в унисон с ним парочку псалмов (сцена столь же комичная для глаза, сколь и невыносимая для слуха).

Запасы энергии неумолимо таяли. Рацион пришлось урезать вдвое, потом вчетверо: агрегаты едва функционировали. Тщетно умолял Ичор своего хозяина влить заряд его батарей в студеные обогреватели корабля. Дрожа от холода, Детрингер упорно отказывался.

Возможно, темперамент влияет на естество. Если бы не натура Детрингера, вряд ли сильное попутное течение появилось бы именно тогда, когда от запасов энергии остались одни воспоминания.

Собственно, приземление оказалось весьма простым для пилота такого мастерства и везения. Словно пушинку, опустил Детрингер корабль на зеленую поверхность планеты. Когда он окончательно выключил двигатели, топлива оставалось ровно на тридцать восемь секунд.

Ичор пал на колени и восславил память Создателя, не забывшего дать им прибежище. Но Детрингер отрезвил его:

– Прежде чем лить слезы умиления, давай лучше оглядимся.

Пятая планета оказалась вполне гостеприимной: здесь было все необходимое для жизни и почти ничего из излишеств. Но изгнанники скоро поняли, что прикованы к планете навеки: лишь высокоразвитая цивилизация могла создать топливо для корабельных двигателей, а воздушная разведка не обнаружила в этом радушном живописном мире даже следа разумных существ.

Простым переключением проводов Ичор подготовил себя к проживанию отведенного ему срока в сем ниспосланном свыше местечке и рекомендовал Детрингеру тоже смириться с неизбежным.

– В конце концов, – резонно заметил он, – даже раздобудь мы топливо, куда нам лететь? Всякая подобная попытка на этом крошечном суденышке равносильна самоубийству.

Детрингера не убедили его рассуждения.

– Лучше бороться и принять смерть, чем, прозябая, сохранить жизнь, – заявил он.

– Хозяин, – почтительно заметил Ичор, – сие ересь.

– Вероятно, – беззаботно согласился Детрингер. – Но так уж я полагаю. А интуиция подсказывает мне – что-нибудь подвернется.

Ичор содрогнулся и втайне вознес молитву во спасение души хозяина. Он все же надеялся, что Детрингер примет Помазание Вечного Одиночества.


Капитан Эдвард Мэйкнис Макмиллан стоял посреди главной рубки исследовательского судна «Дженни Линд» и изучал ленту, которая струилась из координирующего компьютера серии 1100. Было очевидно, что в пределах ошибки корабельных приборов новая планета не таит никаких опасностей.

К этой минуте Макмиллан шел всю жизнь. Блестяще закончив курс естественных наук в Таоском университете, он продолжал заниматься ядерной физикой. Его докторская работа «Некоторые предварительные заметки относительно науки межзвездного маневрирования» была одобрительно встречена коллегами и с успехом издана для широкой публики под названием «Затерянные и найденные в глубоком космосе». Это да еще большая статья в журнале «Природа», озаглавленная «Использование теории отклонения в приемах и методах посадки», сделали единственной его кандидатуру на пост капитана первого американского звездолета.

Это был высокий, крепкого телосложения, красивый мужчина с преждевременной сединой в свои тридцать шесть лет. Как пилот он не знал себе равных – его реакции поражали непогрешимой точностью и уверенностью.

Значительно хуже ему давались отношения с людьми. Макмиллан был отмечен какой-то робостью и чрезвычайной застенчивостью. Принимая всякое решение, он неизменно мучился сомнениями, что, возможно, достойно уважения в философии, но, безусловно, обнаруживает слабость командира.

В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошел полковник Кеттельман.

– На первый взгляд здесь недурно. Как по-вашему? – заметил он.

– Профиль планеты производит благоприятное впечатление, – сухо отозвался Макмиллан.

– Прекрасно, – заключил Кеттельман и тупо уставился на данные, представленные компьютером. – Что-нибудь интересное?

– И немало. Все говорит о наличии уникальной растительности. Кроме того, наши биологические пробы обнаружили некоторые аномалии…

– Я не об этом, – отмахнулся Кеттельман, выказывая презрение, которое порой испытывает прирожденный солдат к бабочкам и цветочкам. – Я имею в виду кое-что поважнее: армию, космический флот…

– Там, внизу, похоже, нет и следа цивилизации, – пожал плечами Макмиллан. – Сомневаюсь, что мы найдем здесь разумную жизнь.

– Кто знает… – с сомнением проговорил Кеттельман.

Это был коренастый, крепкий и непоколебимый в суждениях человек, ветеран многих кампаний. Майором он сражался в джунглях Гондураса в так называемой Фруктовой войне, закончив ее подполковником. Звание полковника ему принес злополучный нью-йоркский мятеж, во время которого он лично повел своих людей на штурм казначейства и удерживал Сорок вторую улицу от прорыва Беспутного батальона.

Бесстрашный, с репутацией отца солдатам и безупречным послужным списком, он был на короткой ноге со многими сенаторами и техасскими миллионерами и сумел добиться заветного назначения на пост командующего военными операциями корабля «Дженни Линд». Теперь он с нетерпением ждал той славной минуты, когда боевой отряд из двадцати морских пехотинцев ступит на поверхность планеты. Это событие волновало его чрезвычайно. Плевать на показания приборов! Кеттельман отлично знал, что внизу могло затаиться что угодно, выжидая, чтобы ударить, изувечить и убить, если он не ударит первым.

– Правда, кое-что там есть, – добавил Макмиллан. – Мы обнаружили космический корабль.

– Ага! – удовлетворенно крякнул Кеттельман. – Я так и думал. Вы засекли только один?

– Да, очень маленький, раз в двадцать меньше нашего, явно безоружный.

– Они хотят, чтобы вы именно так и думали, разумеется, – заявил Кеттельман. – Интересно, где остальные?

– Какие «остальные»?

– Остальные вражеские корабли, войска, ракеты «земля – космос» и все прочее.

– Присутствие одного корабля логически не обусловливает присутствия другого, – заметил капитан Макмиллан.

– Вот как? Послушайте, Эд, меня учили логике джунгли Гондураса, – наставительно сказал Кеттельман. – По тамошним правилам: где нашли одну обезьяну с мачете, там в зарослях притаились еще пятьдесят. И не зевай, а то живо лишишься ушей. Стоит замешкаться в поисках доказательств, и вас прикончат в два счета.

– Здесь несколько иные условия, – не согласился Макмиллан.

– Ну и что?

Макмиллан внутренне вздрогнул и отвернулся. От общения с Кеттельманом он испытывал почти физическую боль. Полковник был сварлив и упрям, легко впадал в ярость и отличался категоричностью суждений, основанных, как правило, на незыблемом фундаменте его поразительного невежества. Капитан знал, что эта антипатия взаимна. Он прекрасно понимал: Кеттельман считает его мягкотелым, годным разве что для научных изысканий.

К счастью, их обязанности были четко определены и разграничены. Но, видно, лишь до сих пор.


Детрингер и Ичор, стоя под сенью деревьев, наблюдали за безупречной посадкой большого космического корабля.

– Что и говорить, пилот – истинный ас, – заметил Детрингер. – Знакомство с ним я почел бы за честь для себя.

– Думаю, вам представится такая возможность, – отозвался Ичор. – То, что они приземлились рядом с нами, имея в распоряжении всю поверхность планеты, вряд ли может оказаться случайностью.

– Они нас, конечно, обнаружили, – согласился Детрингер. – И решили действовать прямо, как поступил бы на их месте и я.

– Ваши рассуждения не лишены здравого смысла, – сказал Ичор. – Но как будете действовать вы на своем месте?

– Прямо, разумеется!

– Исторический момент, – вздохнул Ичор. – Представитель ферлангского народа скоро встретит первых разумных существ. Ирония судьбы – столь великая миссия ниспослана преступнику!

– Эта великая миссия, как ты выражаешься, была навязана мне силой. Уверяю тебя, я ее не домогался. Да, между прочим, думаю, лучше не упоминать о моих маленьких разногласиях с властями Ферланга.

– Вы хотите солгать?

– Зачем так резко! – поморщился Детрингер. – Считай, что это – желание спасти соотечественников от стыда за своего эмиссара.

– Что ж, пожалуй.

Детрингер пристально посмотрел на своего механического слугу:

– Мне кажется, Ичор, ты не совсем одобряешь мои действия?

– Вы правы, сэр. Но, пожалуйста, поймите меня: я предан вам безоглядно и в любую минуту не колеблясь пожертвую своей жизнью ради вашего благополучия. Я буду служить вам до самой смерти – и дальше, если это возможно. Но преданность конкретному лицу не может поколебать моих религиозных, социальных и этических убеждений. Я люблю вас, сэр, но не могу одобрить ваше поведение.

– Считай, что я предупрежден, – сказал Детрингер. – А теперь давай обратим внимание на наших незнакомцев. Люк открывается. Они выходят.

– Выходят солдаты, – уточнил Ичор.

Вновь прибывшие оказались двуногими и, как и сам Детрингер, имели по две верхние конечности, по одной голове, одному рту, одному носу, у них не было ни антенн, ни хвостов. Судя по снаряжению, они определенно являлись солдатами. Каждый был тяжело нагружен множеством предметов, в которых угадывались огнестрельное оружие, газовые и разрывные гранаты, лучеметы, ракеты малого радиуса действия с атомными боеголовками и много чего еще. Тела их защищали бронекостюмы, а головы – прозрачные шлемы. Отряд состоял из двадцати человек и, очевидно, командира, который на первый взгляд казался безоружным. Он держал в руке только гибкую палочку – вероятно, символ власти, – которой постукивал себя по левой нижней конечности, и неторопливо шествовал во главе солдат.

Солдаты цепью продвигались вперед, перебегая от дерева к дереву. Весь их вид свидетельствовал о крайней подозрительности и готовности к самым решительным действиям. Офицер не снисходил до осторожности, шел прямо вперед, демонстрируя либо беспечность, либо напускную храбрость, либо просто глупость.

– Хватит сидеть в кустах, – решил Детрингер. – Пора выйти и встретить их с достоинством, приличествующим эмиссару ферлангского народа.

Детрингер тут же выступил вперед и в сопровождении Ичора двинулся навстречу солдатам. В эту минуту он был великолепен.

На борту «Дженни Линд» каждый знал о существовании чужого космического корабля. Так что присутствие на этом корабле инопланетного обитателя, который сейчас браво шел на гвардейцев Кеттельмана, не должно было вызвать потрясения.

Но вызвало. Оказалось, гвардейцы не готовы встретить настоящего, живехонького инопланетянина. Событие грозило самыми непредсказуемыми последствиями. А отсюда – каковы должны быть самые первые слова? Как бы в этот исторический момент не ударить в грязь лицом. Сколько ни старайся, неминуемо придумаешь что-то вроде: «Доктор Ливингстон, полагаю?» Над вашими словами, банальными они кажутся или выспренними, люди будут смеяться веками. Что и говорить, такая встреча грозила величайшим позором.

И капитан Макмиллан, и полковник Кеттельман лихорадочно искали достойное начало и неизменно отвергали каждый новый вариант, втайне надеясь, что в переводящем компьютере С-31 полетит транзистор. Каждый морской пехотинец молил Бога, чтобы инопланетянин заговорил не с ним. Даже корабельный кок потерял голову: не дай бог, инопланетянин в первую очередь поинтересуется, что они едят.

Но до Кеттельмана им всем было далеко. «Черта с два, уж я-то с ним первым не заговорю!» – однозначно решил он. Полковник замедлил шаг, рассчитывая, что солдаты выдвинутся вперед. Но его люди остановились, не решаясь обогнать командира. Капитан Макмиллан, шедший за морскими пехотинцами, тоже остановился, проклиная себя за то, что выступает в полной парадной форме при всех регалиях. Он не сомневался, что выглядит самым представительным и инопланетянин непременно подойдет прямо к нему.

Земляне застыли на месте. Инопланетянин приближался. Замешательство в рядах землян перешло в панику. Морские пехотинцы явно собрались уносить ноги. Это не укрылось от внимания Кеттельмана. Полковник оцепенел от мысли, что сейчас они обесчестят его и его вооруженные силы.

Тут он вспомнил о газетчиках. Конечно же, газетчики! Пускай кашу расхлебывают газетчики: им за это платят.

– Взвод, стой! – скомандовал полковник.

Инопланетянин тоже остановился, пытаясь понять, что происходит.

– Капитан, – обратился Кеттельман к Макмиллану, – предлагаю для этого исторического момента спустить… я имею в виду – выпустить газетчиков.

– Прекрасная идея, – согласился Макмиллан и распорядился вывести из анабиоза и прислать сюда представителей печати.

Затем все стали ждать.

Представители печати хранились в особом помещении. Табличка на двери гласила: «Анабиоз – посторонним вход воспрещен». Ниже от руки было добавлено: «Поднимать только в случае сенсации».

Внутри помещения в индивидуальных капсулах находились пятеро журналистов и журналистка. Они единодушно решили, что небогатые событиями годы, которые потребуются «Дженни Линд», чтобы куда-нибудь прилететь, явятся пустой тратой субъективного времени, и погрузились в анабиоз, пока не случится что-либо заслуживающее их внимания. Меру сенсационности доверили определить капитану Макмиллану, который в студенческие годы сотрудничал в газете «Солнце Финикса».

Рамон Дельгадо, инженер-шотландец с весьма необычной биографией, получил приказ разбудить корреспондентов. Пятнадцать минут спустя, еще не совсем пришедшие в себя, журналисты уже рвались узнать, что происходит.

– Мы совершили посадку на планете земного типа, – объявил Дельгадо, – но без всяких следов цивилизации и разумной жизни.

– А разбудили нас для чего? – возмутился Квебрада из Северо-восточного агентства новостей.

– Дело в том, – продолжал Дельгадо, – что здесь находится космический корабль и на нем, естественно, разумный инопланетянин.

– Тогда другое дело, – сказала Милисент Лопец, сотрудница издания «Женская одежда». – Вы не обратили внимания, как он одет?

– Установлено ли, насколько он разумен? – спросил Матеас Упман из «Нью-Йорк таймс».

– Каковы были его первые слова? – поинтересовался Анжел Потемкин из Эн-би-си-Си-би-эс-Эй-би-си.

– Он ничего не говорил, – ответил инженер Дельгадо. – Его пока ни о чем не спрашивали.

– Вы хотите сказать, – изумился Е. К. Кветцатла из Западного агентства новостей, – что первый в истории человечества инопланетянин стоит столбом и никто не берет у него интервью?!

И газетчики, прихватив камеры и магнитофоны, ринулись к выходу. Проморгавшись на ярком солнце, трое журналистов схватили переводящий компьютер С-31, а потом снова бросились вперед, растолкали морских пехотинцев и в мгновение ока окружили инопланетянина.

Упман включил С-31 и протянул второй микрофон инопланетянину, который после некоторого колебания взял его.

– Проверка. Раз-два-три. Вы поняли, что я сказал?

– Вы сказали: «Проверка. Раз-два-три», – произнес Детрингер.

Все облегченно вздохнули: первые слова были наконец сказаны, и Упман во всех учебниках истории будет выглядеть настоящим идиотом. Упмана, однако, нисколько не беспокоило, как он будет выглядеть, – лишь бы его имя вообще вошло в учебники. Он продолжал интервью. К нему присоединились остальные.

Детрингеру пришлось рассказать, что он ест, как долго и как часто спит, в чем его частная жизнь отклоняется от ферлангской нормы, каковы его первые впечатления о землянах. Дальше посыпались вопросы о философских воззрениях, количестве жен, как он с ними уживается, и вообще о том, каково быть инопланетянином. Ему пришлось назвать свою профессию, хобби, поговорить о склонности к садоводству, перечислить свои развлечения. Его вынудили рассказать, был ли он когда-нибудь пьян и как именно, признаться о внебрачных связях, описать любимый вид спорта, изложить свои взгляды на межзвездную дружбу, на преимущества и недостатки хвостатости и на многое, многое другое.

Капитан Макмиллан уже раскаивался, что пренебрег своими обязанностями. Он вышел вперед, чем спас инопланетянина от бесконечного потока вопросов.

Полковник Кеттельман тоже двинулся за ним, ведь именно он, в конце концов, отвечает за безопасность экспедиции и его долг – узнать истинные намерения чужеземца.

Произошла небольшая стычка – выяснение отношений. В результате было решено, что Макмиллан, как символический представитель народов Земли, первым проведет беседу с инопланетянином. Однако эта церемониальная встреча явится чистой формальностью. Потом с Детрингером станет разговаривать Кеттельман, и по результатам беседы будут предприняты дальнейшие шаги.

Таким образом, все противоречия были улажены, и Детрингер уединился с Макмилланом. Пехотинцы возвратились на корабль, составили оружие и вновь принялись чистить ботинки.

Ичор остался на месте. В него вцепился представитель Среднезападного агентства новостей. Этот представитель, Мельхиор Каррера, сотрудничал еще и в таких изданиях, как «Общедоступная механика», «Плейбой», «Роллинг стоун» и «Лучшие труды по автоматизации». Интервью получилось весьма занимательным.

Беседа Детрингера с капитаном Макмилланом прошла блестяще. Оба тактичные, терпимые, стремящиеся понять точку зрения собеседника, они во многом сошлись во взглядах и почувствовали друг к другу определенную симпатию. Капитан Макмиллан не без удивления отметил, что инопланетянин Детрингер ближе ему, чем полковник Кеттельман.

Последовавший затем разговор с Кеттельманом прошел совсем в ином ключе. После обмена любезностями полковник приступил прямо к делу.

– Чем вы тут занимаетесь? – без обиняков спросил он.

Детрингер готов был объяснить свое положение:

– Мой корабль – часть передовых разведывательных сил космического флота Ферланга. Шторм сбил меня с курса, и, когда кончилось топливо, мне пришлось совершить вынужденную посадку.

– Итак, вы беспомощны.

– В высшей степени. Хотя, разумеется, временно. Как только будут подготовлены необходимое оборудование и персонал, за мной пошлют спасательный корабль. Но на это потребуется время. Так что буду вам крайне признателен, если вы найдете возможным выделить мне немного топлива.

– Гммм… – Полковник Кеттельман нахмурился.

– Прошу прощения?

– «Гммм», – сказал переводящий компьютер С-31, – это вежливый звук, обозначающий короткий период молчаливого раздумья.

– Чушь собачья! – рявкнул Кеттельман. – «Гммм» вовсе ничего не значит. Так, говорите, вам нужно топливо?

– Да, полковник, – подтвердил Детрингер. – Судя по внешним признакам, наши двигатели, как мне кажется, весьма схожи.

– Система двигателей на «Дженни Линд»… – начал С-31.

– Минутку, это секретные сведения! – возмущенно оборвал Кеттельман.

– Отнюдь нет, – возразил компьютер. – Последние двадцать лет эта система используется на Земле повсеместно, а в прошлом году ее рассекретили официально.

– Гмм… – протянул полковник и с видом страдальца стал слушать подробности об устройстве корабельных двигателей.

– Так я и думал, – кивнул Детрингер. – Мне даже ничего не придется изменять. Ваше топливо можно использовать в том виде, как оно есть. Конечно, если вы сможете поделиться им.

– О, тут как раз нет никаких затруднений, – сказал Кеттельман. – У нас его полно. Но, на мой взгляд, нам сперва следует кое-что обговорить.

– Что именно? – поинтересовался Детрингер.

– Послужит ли это нашей безопасности.

– Не вижу связи.

– Это вполне очевидно. На Ферланге, судя по всему, технически высокоразвитая цивилизация. А, являясь таковой, она представляет для нас потенциальную угрозу.

– Мой дорогой полковник, наши планеты находятся в разных галактиках!

– Ну и что? Мы, американцы, всегда старались воевать как можно дальше от дома. Может быть, и у вас на Ферланге так заведено.

Детрингер не потерял самообладания:

– Мы – мирный народ и глубоко заинтересованы в межпланетной дружбе и сотрудничестве.

– Это слова, – вздохнул Кеттельман. – А где гарантии?

– Полковник, – возмутился Детрингер, – вы, случайно, слегка не… – он запнулся в поисках подходящего слова, – тронулись?

– Он желает знать, – услужливо разъяснил С-31, – не склонны ли вы к паранойе.

Кеттельман рассвирепел. Ничто не могло разозлить его больше, чем намеки на психическую неполноценность. Ему начинало казаться, что его травят.

– Вы меня не дразните! – зловеще предупредил он. – Ну а почему бы мне в интересах земной безопасности не приказать уничтожить вас вместе с вашим кораблем? Когда прилетят ваши соплеменники, нас уже след простынет, и они ни шиша не узнают.

– Подобные действия не лишены были бы смысла, – сказал Детрингер, – не поддерживай я постоянную радиосвязь. Как только я увидел ваш корабль, сразу же связался с базовым командованием. Я сообщил им все, что мог, включая предположение о типе вашего солнца, основанное на вашем физическом строении, и вероятное месторасположение вашей родины по результатам анализа ионного хвоста.

– Ишь умник… – с досадой произнес Кеттельман.

– Я проинформировал командование и о том, что запрошу из ваших явно обильных запасов немного топлива. Полагаю, отказ в моей просьбе будет рассматриваться как крайне недружелюбный акт.

– Я об этом не подумал, – признался Кеттельман. – Гмм… У меня есть приказ не провоцировать межзвездных инцидентов.

– Вот видите! – многозначительно сказал Детрингер.

Наступило долгое напряженное молчание. Кеттельману претила сама мысль о помощи существу, которое вполне могло оказаться врагом. Однако, по-видимому, иного пути не было.

– Ну ладно, – решил он наконец. – Завтра я пришлю топливо.

Детрингер выразил благодарность, а затем пустился рассказывать о неисчислимой боевой технике Космических вооруженных сил Ферланга. Он в немалой мере преувеличивал. Если не сказать, что в его описаниях не было и слова правды.


Ранним утром возле корабля Детрингера появился землянин с канистрой горючего. Детрингер предложил ее где-нибудь поставить, но землянин, ссылаясь на приказ полковника, настоял на том, чтобы войти в крошечную рубку суденышка и лично опорожнить канистру в топливный бак.

– Что ж, начало положено, – сказал Детрингер Ичору. – Надо еще шестьдесят таких канистр.

– Но почему они посылают по одной канистре? – поинтересовался Ичор. – Уж очень нерационально.

– Это смотря с чьей точки зрения.

– Что вы имеете в виду?

– Надеюсь, ничего неприятного. Впрочем, поживем – увидим.

Шли часы. Наступил вечер, но никто больше не приходил. Детрингер отправился к земному кораблю и, отмахнувшись от репортеров, потребовал встречи с Кеттельманом.

Ординарец провел его в каюту полковника. Стены этого скромно обставленного помещения украшали предметы, видимо призванные запечатлеть особо памятные моменты из жизни владельца: два ряда медалей поблескивали на черном бархате в солидном золотом обрамлении, доберман-пинчер скалил клыки с фотографии, особенно поражала сморщенная высохшая человеческая голова, трофей осады Тегусигальпы. Сам полковник в шортах цвета хаки занимался гимнастикой, сжимая пальцами рук и ног резиновые мячики.

– Да, Детрингер, чем могу быть полезен?

– Я пришел узнать, почему вы не присылаете мне топливо.

– Вот как? – Кеттельман выпустил мячики и уселся в кожаное кресло. – Я отвечу вам вопросом на вопрос. Детрингер, как вы ухитряетесь держать радиосвязь без аппаратуры?

– Кто сказал, что у меня нет радиоаппаратуры? – возмутился Детрингер.

– Первую канистру вам принес инженер Дельгадо. Ему было приказано осмотреть ваше оборудование. Он доложил, что на вашем корабле нет никаких признаков радиоаппаратуры. Инженер Дельгадо – специалист в этой области.

– Достижения миниатюризации… – начал Детрингер.

– Да-да. Но у вас вовсе ничего нет. Могу еще добавить, что, приближаясь к планете, мы вели радиоперехват на всех возможных частотах и никаких передач не обнаружили.

– Я все могу объяснить, – сказал Детрингер.

– Сделайте одолжение.

– Это достаточно просто. Я вас обманывал.

– Очевидно. Но это ничего не объясняет.

– Дайте мне закончить. Видите ли, мы, ферлангцы, не менее вас заботимся о собственной безопасности. Пока мы почти ничего не знаем о вас, здравый смысл диктует нам по возможности меньше информации сообщать и о себе. Если вы легковерны и простодушны и примете за чистую монету то, что мы полагаемся на столь примитивную систему связи, как радио, это даст нам преимущество при встрече с вами при неблагоприятных обстоятельствах.

– Так как же вы сообщаетесь?

Детрингер явно колебался с ответом.

– Думаю, большой беды не будет… – наконец сказал он. – Рано или поздно вы все равно узнаете, что мой народ обладает телепатическими способностями.

– Телепатическими? Вы утверждаете, что можете передавать и принимать мысли?

– Совершенно верно, – кивнул Детрингер.

Кеттельман пристально посмотрел на него:

– Хорошо, тогда что я сейчас думаю?

– Вы думаете, что я лжец, – сказал Детрингер.

– Так точно, – подтвердил Кеттельман.

– Но это слишком очевидно, и мне вовсе не пришлось читать ваши мысли. Видите ли, мы, ферлангцы, проявляем телепатические способности только среди себе подобных.

– Знаете что? – после короткого молчания произнес полковник. – Я по-прежнему думаю, что вы искусный обманщик.

– Разумеется, – согласился Детрингер. – Вопрос лишь в том, насколько вы в этом уверены.

– Чертовски уверен, – мрачно заявил Кеттельман.

– Достаточно ли этого? Для требований вашей безопасности, я имею в виду. Взгляните – если я говорю правду, то причины, побудившие вас вчера оказать мне помощь, равно значимы и сегодня. Вы согласны?

Полковник неохотно кивнул.

– В то же время от вашей помощи не будет вреда, даже если я лгу. Вы просто выручите попавшее в беду существо, сделав тем самым и меня, и моих соотечественников своими должниками. Вполне многообещающее начало для дружбы. А если учесть, что оба наши народа рвутся в космос, скорая встреча неминуема.

– Положим, – проговорил Кеттельман. – Но я могу бросить вас здесь, отсрочив тем самым официальный контакт, пока мы не будем лучше подготовлены.

– В ваших силах попытаться отсрочить контакт, – заметил Детрингер, – но он может произойти в любую минуту. Сейчас вам предоставляется счастливая возможность начать его удачно. Другого такого случая может не подвернуться.

– Гммм, – хмыкнул Кеттельман.

– У вас есть самые веские основания помочь мне, даже если я вру. Но ведь не исключено, что я говорю правду. В последнем случае ваш отказ выглядит крайне недружелюбно.

Полковник раздраженно мерил шагами узкую каюту. Потом он бешено сверкнул глазами и рявкнул:

– Вы чересчур ловко спорите!

– Просто мне повезло, – произнес Детрингер. – Логика на моей стороне.

– Он прав насчет логики, – вставил переводящий компьютер С-31.

– Молчать!

– Я считал своим долгом указать на данный факт, – не унимался С-31.

Полковник остановился и потер лоб.

– Детрингер, уйдите, – устало проговорил он, – я пришлю топливо.

– И не пожалеете! – заверил Детрингер.

– Я уже жалею, – отозвался Кеттельман. – Пожалуйста, уйдите.

Детрингер поспешил на корабль и поделился с Ичором добрыми вестями. Робот удивился:

– Я думал, он не согласится.

– Он тоже так думал, – сказал Детрингер. – Но я сумел его убедить.

И он передал Ичору свой разговор с полковником.

– Значит, вы солгали, – печально произнес Ичор.

– Да. Но Кеттельман знает, что я лгал.

– Тогда почему же он помогает?

– Из опасения, что я все-таки говорю правду.

– Но ведь ложь – преступление.

– Не больше, чем бросить нас здесь. Однако мне надо поработать. Сходил бы ты на поиски съестного!

Слуга молча повиновался, а Детрингер взялся за звездный атлас в надежде найти место, куда лететь, – если, конечно, ему вообще удастся улететь.

…Наступило утро, солнечное и радостное. Ичор пошел на корабль землян играть в шахматы со своим новым приятелем – роботом-посудомойщиком. Детрингер ждал топлива.

Его не особенно удивило, что топлива все не присылали, хотя и прошел полдень, но и хорошего в этом было мало. Он прождал еще два часа, а затем отправился на «Дженни Линд».

Его приход, казалось, не явился неожиданностью – Детрингеру сразу же предложили пройти в офицерскую. Полковник Кеттельман расположился в глубоком кресле, по обе стороны которого замерли вооруженные солдаты. Строгое лицо выражало злорадство. Тут же с непроницаемым видом сидел капитан Макмиллан.

– Ну, Детрингер, – начал полковник, – что сейчас вы хотите?

– Я пришел просить обещанное мне топливо, – сказал ферлангец. – Но вижу, вы не собираетесь сдержать свое слово.

– Напротив, – возразил полковник. – Я самым серьезным образом собирался помочь представителю вооруженных сил Ферланга. Но передо мной вовсе не он.

– А кто же? – спросил Детрингер.

Кеттельман подавил саркастическую усмешку:

– Преступник, осужденный Верховным судом собственного народа. Передо мной уголовный элемент, чьи вопиющие правонарушения не имеют равных в анналах ферлангской юриспруденции. Существо, которое своим чудовищным поведением заслужило высшую меру наказания – бессрочное изгнание в бездны космоса. Или вы смеете это отрицать?

– В настоящий момент я ничего не отрицаю и не подтверждаю, – сказал Детрингер. – Прежде всего я хотел бы осведомиться об источнике вашей поразительной информации.

Полковник Кеттельман кивнул одному из солдат. Тот открыл дверь и ввел Ичора и робота-посудомойщика.

– О хозяин! – воскликнул механический слуга. – Я поведал полковнику Кеттельману об истинных обстоятельствах, которые привели к нашей ссылке. И тем самым приговорил вас! Я молю о привилегии немедленного самоуничтожения в качестве частичной расплаты за свое вероломство.

Детрингер молчал, лихорадочно соображая.

Капитан Макмиллан подался вперед и спросил:

– Ичор, почему ты предал своего хозяина?

– У меня не было выбора, капитан! – вскричал несчастный. – Ферлангские власти, прежде чем позволить мне сопровождать его, приказали наложить на контуры моего мозга определенные приказы и закрепили их хитроумными схемами.

– Каковы же эти приказы?

– Они отвели мне роль тайного надзирателя. Мне приказано принять необходимые меры, если Детрингер каким-то чудом сумеет избежать кары.

– Вчера он мне обо всем рассказал, капитан, – не выдержал робот-посудомойщик. – Я умолял его воспротивиться этим приказам. Уж очень все это неприглядно, сэр, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– И в самом деле, я сопротивлялся сколько мог, – продолжал Ичор. – Но чем реальнее становились шансы моего хозяина на спасение, тем сильнее проявлялись приказы, требующие его предотвращения. Меня могло остановить лишь удаление соответствующих цепей.

– Я предложил ему такую операцию, – вставил робот-посудомойщик, – хотя в качестве инструмента в моем распоряжении были только ложки, ножи и вилки.

– Я бы с радостью согласился, – сказал Ичор. – Более того, я уничтожил бы себя, лишь бы не произносить слов, поневоле рвущихся из предательских динамиков. Но и это оказалось предусмотренным – на самоуничтожение тоже наложили строжайший запрет, как и на мое согласие на вмешательство в схемы, пока не выполнены государственные приказы. И все же я сопротивлялся, пока не иссякли силы, тогда мне пришлось явиться к полковнику Кеттельману.

– Вот и вся грязная история, – обратился Кеттельман к капитану.

– Не совсем, – тихо произнес капитан Макмиллан. – Каковы ваши преступления, Детрингер?

Детрингер перечислил их бесстрастным голосом – свои действия чрезвычайной непристойности, свой проступок преднамеренного ослушания и, наконец, проявление злобного насилия. Ичор кивал с несчастным видом.

– По-моему, мы слышали достаточно, – резюмировал Кеттельман. – Сейчас я вынесу приговор.

– Одну минуту, полковник. – Капитан Макмиллан повернулся к Детрингеру. – Состоите ли вы в настоящее время или были когда-нибудь на службе в вооруженных силах Ферланга?

– Нет, – ответил Детрингер, и Ичор подтвердил его ответ.

– В таком случае находящееся здесь существо является гражданским лицом, – сказал Макмиллан, – и подлежит суду гражданских властей.

– Не уверен, – произнес полковник.

– Положение абсолютно ясное, – настаивал капитан Макмиллан. – Наши народы не находятся в состоянии войны. Он должен предстать перед гражданским судом.

– И все же, насколько я понимаю, этим делом следует заняться мне, – сказал полковник. – Я лучше разбираюсь в подобных вещах, чем вы, сэр, – при всем к вам уважении.

– Судить буду я, – отчеканил капитан Макмиллан. – Если, конечно, вы не решите силой захватить командование кораблем.

Кеттельман покачал головой:

– Я не собираюсь портить свое личное дело.

Капитан Макмиллан повернулся к Детрингеру:

– Сэр, вы должны понять, что я не вправе следовать личным симпатиям. Ваше государство вынесло приговор, и с моей стороны было бы неблагоразумно, дерзко и аполитично отменять его.

– Чертовски верно, – сказал Кеттельман.

– Поэтому я подтверждаю осуждение на вечное изгнание. Но я прослежу за его исполнением более строго, чем это было сделано ранее.

Полковник широко ухмыльнулся. Ичор в отчаянии всхлипнул. Робот-посудомойщик пробормотал: «Бедолага!» Детрингер стоял спокойно, твердо глядя на капитана.

– Решением сего суда обвиняемый обязан продолжить ссылку. Более того, суд определяет, что пребывание обвиняемого на этой приятной планете противоречит духу приговора ферлангских властей, смягчает наказание. Следовательно, Детрингер, вы должны немедленно покинуть сие убежище и вернуться в необъятные просторы космоса.

– Так ему и надо, – сказал Кеттельман. – Знаете, капитан, я не думал, что вы окажетесь на это способны.

– Я рад, что вы одобряете мое решение. Поручаю вам проследить за исполнением приговора.

– С удовольствием.

– По моим расчетам, – продолжал Макмиллан, – если использовать всех ваших людей, баки корабля подсудимого можно заполнить приблизительно за два часа. После чего он должен сразу же покинуть планету.

– Он у меня улетит еще до наступления ночи, – пообещал полковник. Но тут ему в голову пришла неожиданная мысль. – Эй! Топливо для баков? Так ведь именно этого Детрингер и хотел с самого начала!

– Суд не интересует, чего хочет или не хочет подсудимый, – констатировал Макмиллан. – Его желания не влияют на решение суда.

– Но черт подери, неужели вы не видите, что тем самым мы его отпускаем?! – воскликнул Кеттельман.

– Мы его заставляем, – подчеркнул Макмиллан. – Это совершенно другое.

– Посмотрим, что скажут на Земле! – зловеще проговорил Кеттельман.

Детрингер покорно кивнул и, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, покинул земной корабль.

…С наступлением ночи Детрингер взлетел. Его сопровождал преданный Ичор – теперь более верный, чем когда-либо, так как он выполнил правительственные указания. Вскоре они были уже в глубинах космоса.

– Хозяин, куда мы направляемся? – спросил Ичор.

– К какому-нибудь новому чудесному миру, – ответил Детрингер.

– А может, навстречу гибели?

– Возможно, – сказал Детрингер. – Но с полными баками я отказываюсь думать об этом.

Некоторое время оба молчали. Затем Ичор заметил:

– Надеюсь, у капитана Макмиллана не будет из-за нас неприятностей.

– По-моему, он вполне может постоять за себя, – отозвался Детрингер.

…Там, на Земле, решение капитана Макмиллана послужило причиной большого переполоха и долгой полемики. Однако, прежде чем официальные органы пришли к единому мнению, состоялся второй контакт между Ферлангом и Землей. Неизбежно всплывшее дело Детрингера было признано чересчур запутанным и сложным. Вопрос передали на рассмотрение смешанной комиссии экспертов обеих цивилизаций.

Над делом бились пятьсот шесть ферлангских и земных юристов. Еще многие годы они находили все новые и новые доводы за и против, хотя Детрингер к тому времени достиг безопасного убежища и занял уважаемое положение среди народа планеты Ойменк.

## Доктор Вампир и его мохнатые друзья

Думается, здесь я в безопасности. Живу теперь в небольшой квартире северо-восточнее Сокало, в одном из самых старых кварталов Мехико-Сити. Как всякого иностранца, меня вначале поразило, до чего страна эта на первый взгляд напоминает Испанию, а на самом деле совсем другая. В Мадриде улицы – лабиринт, который затягивает тебя все глубже, к потаенной сердцевине, тщательно оберегающей свои скучные секреты. Привычка скрывать обыденное, несомненно, унаследована от мавров. А вот улицы Мехико – это лабиринт наизнанку, они ведут изнутри к горам, на простор, к откровениям, которые, однако же, навсегда остаются неуловимыми. Мехико словно ничего не скрывает, но все в нем непостижимо. Так повелось у индейцев в прошлом, так остается и ныне; самозащита их – в кажущейся открытости, так защищена прозрачностью актиния, морской анемон.

На мой взгляд, этот способ очень тонкий, он применим везде и всюду. Я перенимаю мудрость, рожденную в Теночтитлане или Тласкале; я ничего не прячу и таким образом ухитряюсь все утаить.


Как часто я завидовал воришке, которому только и надо, что прятать украденные крохи! Иные из нас не столь удачливы, наши секреты не засунешь ни в карман, ни в чулан; их не уместишь даже в гостиной и не закопаешь на задворках. Жилю де Ресу понадобилось собственное тайное кладбище чуть поменьше Пер-Лашез. Мои потребности скромнее, впрочем ненамного.

Я человек не слишком общительный. Моя мечта – домик где-нибудь в глуши, на голых склонах Ихтаксихуатля, где на многие мили кругом не сыщешь людского жилья. Но поселиться в таком месте было бы чистейшим безумием. Полиция рассуждает просто: раз ты держишься особняком, значит тебе есть что скрывать – вывод далеко не новый, но почти безошибочный. Ох уж эта мексиканская полиция – как она учтива и как безжалостна! Как недоверчиво смотрит на всякого иностранца и как при этом права! Она бы тут же нашла предлог обыскать мое уединенное жилище, и, конечно, истина сразу бы вышла наружу… Было бы о чем три дня трубить газетам.

Всего этого я избежал, по крайней мере на время, выбрав для себя мое теперешнее жилище. Даже Гарсия, самый рьяный полицейский во всей округе, не в силах себе представить, что я проделываю в этой тесной, доступной всем взорам квартире ТАЙНЫЕ НЕЧЕСТИВЫЕ ЧУДОВИЩНЫЕ ОПЫТЫ. Так гласит молва.

Входная дверь у меня обычно приотворена. Когда лавочники доставляют мне провизию, я предлагаю им войти. Они никогда не пользуются приглашением – скромность и ненавязчивость у них в крови. Но на всякий случай я всегда их приглашаю.

У меня три комнаты, небольшая анфилада. Вход через кухню. За нею кабинет, дальше спальня. Ни в одной комнате я не затворяю плотно дверь. Быть может, стараясь всем доказать, как открыто я живу, я немного пересаливаю. Ведь если кто-нибудь пройдет до самой спальни, распахнет дверь настежь и заглянет внутрь, мне, наверно, придется покончить с собой.

Пока еще никто из моих посетителей не заглядывал дальше кухни. Должно быть, они меня боятся.

А почему бы и нет? Я и сам себя боюсь.


Моя работа навязывает мне очень неудобный образ жизни. Завтракать, обедать и ужинать приходится дома. Стряпаю я прескверно – в самом дрянном ресторанчике по соседству кормят лучше. Даже всякая пережаренная дрянь, которой торгуют на улицах с лотков, и та вкуснее несъедобной бурды, которую я себе готовлю.

И что еще хуже, приходится изобретать нелепейшие объяснения: почему я всегда ем дома? «Доктор запретил мне все острое, – говорю я соседям, – мне нельзя никаких пряностей и приправ – ни перца, ни томатного соуса, ни даже соли… Отчего так? Всему виной редкостная болезнь печени. Где я ее подхватил? Да вот много лет назад в Джакарте поел несвежего мяса…»

Вам покажется, что наговорить такое нетрудно. А мне не так-то легко упомнить все подробности. Всякий враль вынужден строить свою жизнь по законам ненавистного, противоестественного постоянства. Играешь свою роль – и она становится твоим мучением и карой.

Соседи с легкостью приняли мои корявые объяснения. Тут есть некоторая несообразность? Что ж, в жизни всегда так бывает, полагают они, считая себя непогрешимыми судьями и знатоками истины, а на самом деле они судят обо всем, основываясь только на правдоподобии.

И все же соседи поневоле чуют во мне чудовище. Эдуардо, мясник, однажды сказал:

– А знаете, доктор, вампирам ведь нельзя есть соленого. Может, вы тоже вампир?

Откуда он узнал про вампиров? Вероятно, из кино или комиксов. Я не раз видел, как старухи делают магические знаки, когда я прохожу мимо, – спешат оберечь себя от дурного глаза. Я слышал, как детишки шепчут за моей спиной: «Доктор Вампир, доктор Вампир…»

Старухи и дети! Вот хранители скудной мудрости, которой обладает этот народ. Да и мясникам тоже кое-что известно.

Я не доктор и не вампир. И все же старухи и дети совершенно правы, что меня остерегаются. По счастью, их никто не слушает.

Итак, я по-прежнему питаюсь у себя в кухне – покупаю молодого барашка, козленка, поросенка, крольчатину, говядину, телятину, кур, изредка дичь. Это единственный способ принести в дом достаточно мяса, чтобы накормить моих зверей.


В последнее время еще один человек начал смотреть на меня с подозрением. К несчастью, это не кто иной, как Диего Хуан Гарсия, полицейский.

Гарсия коренаст, широколиц, осторожен, это примерный служака. Здесь, в Сокало, он слывет неподкупным – своего рода Катон из племени ацтеков, разве что не столь крутого нрава. Если верить торговке овощами – а она, кажется, в меня влюблена, – Гарсия полагает, что я, по всей вероятности, немец, военный преступник, ускользнувший от суда.

Поразительный домысел, по существу это неверно, однако чутье Гарсию не обманывает. А он убежден, что попал в самую точку. Он бы уже принял меры, если бы не заступничество моих соседей. Сапожник, мясник, мальчишка – чистильщик обуви, и особенно торговка овощами – все за меня горой. Всем им присущ обывательский здравый смысл, и они верят, что я таков, каким они меня представляют. Они поддразнивают Гарсию:

– Да неужто ты не видишь, этот иностранец тихий, добродушный, просто ученый чудак, никакого вреда от него нет.

Нелепость в том, что и это, по существу, неверно, однако чутье их не обманывает.


Бесценные мои соседи величают меня доктором, а иногда и профессором. Столь почетными званиями меня наградили так, словно это само собой разумелось, как бы за мой внешний облик. Никаких таких титулов я не добивался, но и отвергать их не стал. «Сеньор доктор» – это тоже маска, которой можно прикрыться.

А почему бы им и не принимать меня за ученого! У меня непомерно высокий из-за залысин лоб, а щетина волос на висках и на темени изрядно тронута сединой и суровое квадратное лицо изрезано морщинами. Да еще по выговору сразу ясно, что я из Европы, поскольку старательно строю фразу по-испански… И очки у меня в золотой оправе! Кто же я, как не ученый, и откуда, если не из Германии? Такое звание обязывает к определенному роду занятий, и я выдаю себя за профессора университета. Мне, мол, предоставлен длительный отпуск, ибо я пишу книгу о тольтеках – собираюсь доказать, что культура этого загадочного племени родственна культуре инков.

– Да, господа, полагаю, что книга моя вызовет переполох в Бонне и Гейдельберге. Поколеблены будут кое-какие признанные авторитеты. Кое-кто наверняка попытается объявить меня фантазером и маньяком. Видите ли, моя теория чревата переворотом в науке о доколумбовой Америке.

Вот такой личностью я задумал изобразить себя еще до того, как отправился в Мексику. Я читал Стефенса, Прескотта, Вайяна, Альфонсо Касо. Я даже не поленился переписать первую треть диссертации Драйера о взаимопроникновении культур – он пытался доказать, что культуры майя и тольтеков взаимосвязаны, – оппоненты разнесли его в пух и прах. Итак, на стол мой легло около восьмидесяти рукописных страниц, я вполне мог их выдать за свой собственный труд. Эта незаконченная рукопись оправдывает мое пребывание в Мексике. Всякий может поглядеть на полные премудрости страницы, раскиданные по столу, и воочию убедиться, что я за человек.

Мне казалось, этого хватит, но я упустил из виду, что разыгрываемая мною роль не может не воздействовать на окружающих. Сеньор Ортега, бакалейщик, тоже интересуется доколумбовой историей и, на мою беду, обладает довольно широкими познаниями по этой части. Сеньор Андраде, парикмахер, как выяснилось, родом из небольшого городка всего в пяти милях от развалин Теотиуакана. А малыш Хорхе Сильверио, чистильщик обуви (его мать служит в закусочной), мечтает поступить в какой-нибудь знаменитый университет и смиренно спрашивает, не могу ли я замолвить за него словечко в Бонне…

Я – жертва надежд и ожиданий моих соседей. Я сделался профессором не на свой, а на их образец. По их милости я долгими часами торчу в Национальном музее антропологии, убиваю целые дни, осматривая Теотиуакан, Тулу, Шочикалько. Соседи вынуждают меня без устали трудиться над научными изысканиями. И я в самом деле становлюсь тем, кем прикидывался, – ученым мужем, обладателем необъятных познаний и в придачу помешанным.

Я проникся этой ролью, она неотделима от меня, она меня преобразила; я уже и вправду верю, что между инками и тольтеками могла существовать связь, у меня есть неопровержимые доказательства, я всерьез подумываю предать гласности свои находки и открытия…

Все это довольно утомительно и совсем некстати.


В прошлом месяце я изрядно перепугался. Сеньора Эльвира Масиас, у которой я снимаю квартиру, остановила меня на улице и потребовала, чтобы я выбросил свою собаку.

– Но у меня нет никакой собаки, сеньора!

– Прошу прощения, сеньор, но у вас есть собака. Вчера вечером она скулила и скреблась в дверь, я сама слышала. А мой покойный муж собак в доме не терпел, такие у него были правила, и я всегда их соблюдаю.

– Дорогая сеньора, вы ошибаетесь. Уверяю вас…

И тут, откуда ни возьмись, Гарсия, неотвратимый как сама смерть, в наглаженной форме цвета хаки, подкатил, пыхтя, на велосипеде и прислушивается к нашему разговору:

– Что-то скреблось, сеньора? Термиты или тараканы?

Она покачала головой:

– Совсем не такой звук.

– Значит, крысы. К сожалению, должен вам сказать, в вашем доме полно крыс.

– Я прекрасно знаю, как скребутся крысы, – с глубокой, непобедимой убежденностью возразила сеньора Эльвира. – А это было совсем другое, так только собака скребется, и слышно было, что это у вас в комнатах. Я уже вам сказала, у меня правило строгое – никаких животных в доме держать не разрешается.

Гарсия не сводил с меня глаз, и во взгляде этом я видел отражение всех моих злодеяний в Дахау, Берген-Бельзене и Терезиенштадте. И очень хотелось сказать ему, что он ошибается, что я не палач, а жертва и годы войны провел за колючей проволокой в концлагере на Яве.

Но я понимал: все это не в счет. Мои преступления против человечества отнюдь не выдумка, просто Гарсия учуял не те ужасы, что свершились год назад, а те, что свершатся через год.

Быть может, в ту минуту я бы во всем признался, не обернись сеньора Эльвира к Гарсии со словами:

– Ну что будете делать? Он держит в квартире собаку, а может, и двух, бог знает какую еще тварь он у себя держит. Что будете делать?

Гарсия молчал, его неподвижное лицо напоминало каменную маску Тлалока в Чолулском музее. А я вновь прибегнул к обычному способу прозрачной самозащиты, который до сих пор помогал мне хранить мои секреты. Скрипнул зубами, раздул ноздри – словом, постарался изобразить «свирепого испанца».

– Собаки?! – заорал я. – Сейчас я вам покажу собак! Идите обыщите мои комнаты! Плачу по сотне песо за каждую собаку, которую вы у меня найдете! За каждого породистого пса – по двести! Идите и вы, Гарсия, зовите друзей и знакомых! Может, я у себя и лошадь держу, а? Может, еще и свинью? Зовите свидетелей, зовите газетчиков, репортеров, пускай в точности опишут мой зверинец!

– Зря вы кипятитесь, – равнодушно сказал Гарсия.

– Вот избавимся от собак, тогда не стану кипятиться! – горланил я. – Идемте, сеньора, войдите ко мне в комнаты, загляните под кровать, может, там сидит то, что вам примерещилось. А когда наглядитесь, будьте любезны вернуть мне то, что останется от платы за месяц, и задаток тоже, и я перееду со своими невидимыми собаками на другую квартиру.

Гарсия как-то странно на меня посмотрел. Должно быть, на своем веку он видел немало крикунов. Говорят, вот так лезут на рожон преступники определенного склада.

– Что ж, пойдем поглядим, – сказал он сеньоре Эльвире.

И тут, к моему изумлению, – не ослышался ли я? – она заявила:

– Ну уж нет! Благородному человеку я верю на слово.

Повернулась и пошла прочь.

Я хотел было для полноты картины сказать Гарсии: может, он еще сомневается, так пускай сам осмотрит мою квартиру. По счастью, я вовремя прикусил язык. Гарсии нет дела до приличий. Он бы не побоялся остаться в дураках.

– Устал, – сказал я. – Пойду прилягу.

Тем и кончилось.

На этот раз я запер входную дверь. Оказалось, все висело на волоске. Пока мы препирались, несчастная зверюга перегрызла ремень, который удерживал ее на привязи, вылезла в кухню и здесь на полу издохла.

От трупа я избавился обычным способом – скормил остальным. И после этого удвоил меры предосторожности. Купил радиоприемник, чтобы заглушать голоса моих зверей, как ни мало от них было шуму. Подстелил под клетки толстые циновки. А запахи отбивал крепким табаком – ведь курить ладаном было бы слишком дерзко и пошло. А какая странная насмешка – заподозрить, что я держу собак! Собаки – мои злейшие враги. Они-то знают, что у меня творится. Они издавна верные союзники людей. Они предатели животного мира, как я – предатель человечества. Умей собаки говорить, они немедля бросились бы в полицию и разоблачили бы меня.

Когда битва с человечеством наконец разразится, собакам придется разделить судьбу своих господ – выстоять или пасть вместе с ними.

Проблеск боязливой надежды: детеныши последнего помета обещают многое. Из двенадцати выжили четверо – и растут гладкие, сильные, смышленые. Но вот свирепости им не хватает, – видно, как раз им с генами по наследству не передалось. Кажется, они даже привязались ко мне – как собаки! Но конечно, в следующих поколениях можно будет постепенно исправить дело.

Человечество хранит в памяти зловещие предания о помесях, созданных скрещиванием различных видов. Таковы, среди прочих, Химера, грифон и Сфинкс. Мне кажется, эти устрашающие видения античного мира – своеобразное воспоминание о будущем, так Гарсия предощущает еще не содеянные мною преступления.

Плиний и Диодор повествуют о чудовищных полуверблюдах-полустраусах, полульвах-полуорлах, о созданиях, рожденных лошадью от дракона или тигра. Что подумали бы эти древние летописцы про помесь росомахи с крысой? Что подумает о таком чуде современный биолог?

Нынешние ученые нипочем не признают, что такая помесь возможна, даже когда мои геральдические звери станут кишмя кишеть в городах и селах. Ни один здравомыслящий человек не поверит, что существует тварь величиной с волка, свирепая и коварная, как росомаха, и притом такая же общественная, легко осваивающаяся в любых условиях и плодовитая, как крыса. Завзятый рационалист будет отрицать столь невероятный вымысел даже в ту минуту, когда зверь вцепится ему в глотку. И он будет почти прав. Такой продукт скрещивания всегда был явно невозможен… до тех самых пор, пока в прошлом году я его не получил.


Скрытность, вызванная необходимостью, иногда перерождается в привычку. Вот и в этом дневнике, где я намеревался сказать все до конца, я до сих пор не объяснил, чего ради надумал выводить чудовищ и к чему их готовлю.

Они возьмутся за работу примерно через три месяца, в начале июля. К тому времени здешние жители заметят, что в трущобах по окраинам Сокало появилось множество неизвестных животных. Внешность их будут описывать туманно и неточно, но станут дружно уверять, что твари эти крупные, свирепые и неуловимые. Новость доведут до сведения властей, промелькнут сообщения в газетах. Поначалу разбой припишут волкам или одичавшим псам, хотя незваные гости с виду на собак ничуть не похожи.

Попробуют истребить их обычными способами, но безуспешно. Загадочные твари рассеются по всей столице, проникнут в богатые пригороды – Педрегал и Койсокан. К тому времени станет известно, что они, как люди, всеядны. И уже возникнет подозрение (вполне справедливое), что размножаются они с необычайной быстротой.

Вероятно, только позже оценят, насколько они разумны.

На борьбу с нашествием будут направлены воинские части, но тщетно. Над полями и селениями загудят самолеты – но что им бомбить? Эти твари не мишень для обычного оружия, они не ходят стаями. Они прячутся по углам, под диванами, в чуланах, они все время тут, подле вас, но ускользают от взгляда… Пустить в ход отраву? Но они жрут то, что вы им подсовываете.

И вот настает август, и люди уже совсем бессильны повлиять на ход событий. Мехико занят войсками, но это одна видимость: орды зверей захлестнули Толуку, Икстапан, Тепальсинго, Куэрнаваку, и, как сообщают, их уже видели в Сан-Луис-Потоси, в Оахаке и Веракрусе.

Совещаются ученые, предложены чрезвычайные меры, в Мексику съезжаются специалисты со всего света. Зверье не созывает совещаний и не публикует манифестов. Оно попросту плодится и множится, оно уже распространилось к северу до самого Дуранго и к югу вплоть до Вилья-Эрмосы.

Соединенные Штаты закрывают свои границы – еще один символический жест. Звери достигают Пьедрас-Неграса, не спросясь переходят Игл-Пасс, без разрешения появляются в Эль-Пасо, Ларедо, Браунсвилле. Как смерч, проносятся по равнинам и пустыням, как прибой, захлестывают города. Это пришли мохнатые друзья доктора Вампира, и они уже не уйдут.

И наконец, человечество понимает: задача не в том, чтобы уничтожить загадочное зверье. Нет, задача – не дать зверью уничтожить человека.

Я нимало не сомневаюсь: это возможно. Но тут потребуются объединенные усилия и изобретательность всего человечества.

Вот чего хочу я достичь, выводя породу чудовищ.

Видите ли, надо что-то делать. Я задумал своих зверей как противовес, как силу, способную сдерживать неуправляемую машину – человечество, которое, обезумев, губит и себя, и всю нашу планету. В конце концов, какое у человека право истреблять неугодные ему виды жизни? Неужели все живое на Земле должно либо служить его так плохо продуманным планам, либо сгинуть? Разве каждый вид, каждая форма жизни не имеет права на существование – права бесспорного и неопровержимого?

Хоть я и решился на самые крайние меры, они небесполезны для рода людского. Никого больше не будут тревожить водородная бомба, бактериологическая война, гибель лесов, загрязнение водоемов и атмосферы, парниковый эффект и прочее. В одно прекрасное утро все эти страхи покажутся далеким прошлым. Человек вновь будет зависеть от природы. Он останется единственным в своем роде разумным существом, хищником, но отныне он вновь будет подвластен сдерживающим, ограничивающим силам, которых так долго избегал.

Он сохранит ту свободу, которую ценит превыше всего, – он все еще волен будет убивать; он только потеряет возможность истреблять дотла.


Пневмония – великий мастер сокрушать надежды. Она убила моих зверей. Вчера последний поднял голову и поглядел на меня. Большие светлые глаза его потускнели. Он поднял лапу, выпустил когти и легонько царапнул мою руку.

И я не удержался от слез, потому что понял: несчастная тварь старалась доставить мне удовольствие, она знала, как жаждал я сделать ее свирепой, беспощадной – бичом рода людского.

Усилие оказалось непомерным. Великолепные глаза закрылись. Зверь чуть заметно содрогнулся и испустил дух.

Конечно, пневмонией можно объяснить все. Помимо того, просто не хватило воли к жизни. С тех пор как Землею завладел человек, все другие виды утратили жизнестойкость. Порабощенные еноты еще резвятся в поредевших Адирондакских лесах, и порабощенные львы обнюхивают жестянки из-под пива в Крюгер-парке. Они, как и все остальное, существуют только потому, что мы их терпим, ютятся в наших владениях, словно временные поселенцы. И они это знают.

Вот почему трудно найти в животном мире жизнелюбие, стойкость и силу духа. Сила духа – достояние победителей.


Со смертью последнего зверя пришел конец и мне. Я слишком устал, слишком подавлен, чтобы начать сызнова. Мне горько, что я подвел человечество. Горько, что подвел львов, страусов, тигров, китов и всех, кому грозит вымирание. Но еще горше, что я подвел воробьев, ворон, крыс, гиен – всю эту нечисть, отребье, которое только для того и существует, чтобы человек его уничтожал. Самое искреннее мое сочувствие всегда было на стороне изгнанников, на стороне отверженных, заброшенных, никчемных – я сам из их числа.

Разве оттого только, что они не служат человеку, они – нечисть и отребье? Да разве не все формы жизни имеют право на существование – право полное и неограниченное? Неужели всякая земная тварь обязана служить одному-единственному виду, иначе ее сотрут с лица Земли?

Должно быть, найдется еще человек, который думает и чувствует, как я. Прошу его: пусть продолжает борьбу, которую начал я, единоличную войну против наших сородичей, пусть сражается с ними, как сражался бы с бушующим пламенем пожара.

Страницы эти написаны для моего предполагаемого преемника.

Что до меня, то недавно Гарсия и еще какой-то чин явились ко мне на квартиру для «обычного» санитарного осмотра. И обнаружили трупы нескольких выведенных мною тварей, которые я еще не успел уничтожить. Меня арестовали, обвинили в жестоком обращении с животными и в том, что я устроил у себя на дому бойню без соответствующего разрешения.

Я собираюсь признать себя виновным по всем пунктам. Обвинения эти ложны, но – согласен – по сути своей они безусловно справедливы.

## Поднимается ветер

За стенами станции поднимался ветер. Но двое внутри не замечали этого – на уме у них было совсем другое. Клейтон еще раз повернул водопроводный кран и подождал. Ничего.

– Стукни-ка его посильнее, – посоветовал Неришев.

Клейтон ударил по крану кулаком. Вытекли две капли. Появилась третья, повисела секунду и упала. И все.

– Ну ясно, – с горечью сказал Клейтон. – Опять забило эту чертову трубу. Сколько у нас воды в баке?

– Четыре галлона, да и то если в нем нет новых трещин, – ответил Неришев.

Не сводя глаз с крана, он беспокойно постукивал по нему длинными пальцами. Он был крупный, рослый, но почему-то казался хрупким, бледное лицо обрамляла реденькая бородка. Судя по виду, он никак не подходил для работы на станции наблюдения на далекой чужой планете. Но, к великому сожалению Корпуса освоения, давно выяснилось, что для этой работы подходящих людей вообще не бывает.

Неришев был опытный биолог и ботаник. По натуре беспокойный, он в трудные минуты поражал своей собранностью. Таким людям нужно попасть в хорошую переделку, чтобы оказаться на высоте положения. Пожалуй, именно поэтому его и послали осваивать такую неуютную планету, как Карелла.

– Наверно, придется все-таки выйти и прочистить трубу, – сказал Неришев, не глядя на Клейтона.

– Видно, так, – согласился Клейтон и еще раз изо всех сил стукнул по крану. – Но ведь это просто самоубийство! Ты только послушай!

Клейтон, краснощекий коренастый крепыш с бычьей шеей, работал наблюдателем уже на третьей планете.

Пробовал он себя и на других должностях в Корпусе освоения, но ни одна не пришлась ему по душе. ПОИМ – Первичное обнаружение иных миров – сулило чересчур много всяких неожиданностей. Нет, это работа разве что для какого-нибудь сорвиголовы или сумасшедшего. А на освоенных планетах, наоборот, чересчур тихо и негде развернуться.

Вот теперешняя должность наблюдателя недурна. Знай сиди на планете, только что открытой ребятами из Первичного обнаружения иных миров и обследованной роботом-спутником. Тут требуется одно: стоически выдерживать любые неудобства и всеми правдами и неправдами оставаться в живых. Через год его заберет отсюда спасательный корабль и примет его отчет. В зависимости от этого отчета планету будут осваивать дальше или откажутся от нее.

Каждый раз Клейтон клятвенно обещал жене, что следующий полет будет последним. Уж когда закончится этот год, он точно осядет на Земле и станет хозяйничать на своей маленькой ферме. Он обещал…

Однако, едва кончался очередной отпуск, Клейтон снова отправлялся в путь, чтобы делать то, для чего предназначила его сама природа: стараться во что бы то ни стало выжить, пуская в ход все свое умение и выносливость.

Но на сей раз с него, кажется, и правда хватит. Они с Неришевым пробыли на Карелле уже восемь месяцев. Еще четыре – и за ними придет спасательный корабль. Если и на этот раз он уцелеет – все, баста, больше никуда!

– Слышишь? – спросил Неришев.

Далекий приглушенный ветер вздыхал и бормотал вокруг стального корпуса станции, как легкий летний бриз.

Таким он казался здесь, внутри станции, за трехдюймовыми стальными стенами с особой звуконепроницаемой прокладкой.

– А он крепчает, – заметил Клейтон и подошел к индикатору скорости ветра.

Судя по стрелке, этот ласковый ветерок дул с постоянной скоростью восемьдесят две мили в час!

На Карелле это всего лишь легкий бриз.

– Ах, черт, не хочется мне сейчас вылезать, – сказал Клейтон. – Пропади оно все пропадом!

– А очередь твоя, – заметил Неришев.

– Знаю. Дай хоть немного поскулить сначала. Вот что, пойдем спросим у Сманика прогноз.

Они двинулись через станцию мимо отсеков, заполненных продовольствием, запасами воздуха, приборами и инструментами, запасным оборудованием; стук их каблуков по стальному полу отдавался гулким эхом. В дальнем конце виднелась тяжелая металлическая дверь, выходившая в приемник. Оба натянули маски, отрегулировали приток кислорода.

– Готов? – спросил Клейтон.

– Готов.

Они напряглись, ухватились за ручки возле двери. Клейтон нажал кнопку. Дверь скользнула в сторону, и внутрь со свистом ворвался порыв ветра. Оба низко пригнулись и, с усилием одолевая напор ветра, вошли в приемник.

Это помещение футов тридцать в длину и пятнадцать в ширину служило как бы продолжением станции, но не было герметически непроницаемым. В стальной каркас стен были вделаны щитки, которые в какой-то мере замедляли и сдерживали воздушный поток. Судя по индикатору, здесь, внутри, ветер дул со скоростью тридцать четыре мили в час.

«Черт, какой ветрище, а придется еще беседовать с карелланцами», – подумал Клейтон. Но иного выхода не было. Здешние жители выросли на планете, где ветер никогда не бывает слабее семидесяти миль в час, и не могли выносить «мертвый воздух» внутри станции. Они не могли дышать там, даже когда люди уменьшали содержание кислорода до обычного на Карелле. В стенах станции у них кружилась голова, и они сразу пугались. Пробыв там немного, они начинали задыхаться, как люди в безвоздушном пространстве.

А ветер со скоростью тридцать четыре мили в час – это как раз та средняя величина, которую могут выдержать и люди, и карелланцы.


Клейтон и Неришев прошли по приемнику. В углу лежал какой-то клубок, нечто вроде высушенного осьминога. Клубок зашевелился и учтиво помахал двумя щупальцами.

– Добрый день, – поздоровался Сманик.

– Здравствуй, – ответил Клейтон. – Что скажешь об этой погоде?

– Отличная погода, – сказал Сманик.

Неришев потянул Клейтона за рукав.

– Что он говорит? – спросил он и задумчиво кивнул, когда Клейтон перевел ему слова Сманика.

Неришев был не так способен к языкам, как Клейтон. Он пробыл здесь уже восемь месяцев, но язык карелланцев все еще казался ему совершенно невразумительным набором щелчков и свистков. Появились еще несколько карелланцев и тоже вступили в разговор. Все они походили на пауков или осьминогов, у всех были маленькие круглые тела и длинные гибкие щупальца – самая удобная форма тела на этой планете, и Клейтон частенько ловил себя на том, что завидует им. Для него станция – единственное надежное прибежище, а для этих вся планета – дом родной.

Нередко он видел, как карелланец шагает против ураганного ветра: семь-восемь щупалец намертво впивались в почву, а остальные тянулись вперед в поисках новой опоры. Или же они катились по ветру, словно перекати-поле, плотно обвив себя всеми щупальцами, – ни дать ни взять плетеная корзинка. А как весело и дерзко управляются они со своими сухопутными кораблями, как лихо мчатся по ветру, точно гонимые им облака.

«Что ж, зато на Земле они выглядели бы преглупо», – подумал Клейтон.

– Какая будет погода? – спросил он Сманика.

Карелланец на минуту призадумался, втянул в себя воздух и потер два щупальца одно о другое.

– Пожалуй, ветер еще немного усилится, – сказал он наконец. – Но ничего страшного не будет.

Теперь призадумался Клейтон. «Ничего страшного» для карелланца может означать гибель для землянина. И все-таки это звучит утешительно.

Они с Неришевым вновь ушли на станцию и закрыли за собой дверь.

– Слушай, – сказал Неришев, – если ты предпочитаешь переждать…

– Уж лучше скорее отделаться.

Единственная тусклая лампочка под потолком освещала блестящую гладкую громаду Зверя. Так они прозвали машину, созданную специально для передвижения по Карелле.

Зверь был весь бронированный, как танк, и обтекаемый, как полушарие. В мощной стальной броне были прорезаны смотровые щели, забранные небьющимся стеклом, толщиной и прочностью не уступающим стали. Центр тяжести танка был расположен очень низко: основная масса двенадцатитонной громады размещалась у самого днища. Зверь закрывался герметически. Его тяжелый дизельный двигатель и все входные и выходные отверстия были снабжены особыми пыленепроницаемыми покрышками. Эта неподвижная махина на шести колесах с толстенными шинами напоминала некое доисторическое чудовище.

Клейтон залез внутрь, надел шлем и защитные очки, пристегнулся к мягкому сиденью. Потом включил мотор, прислушался и кивнул.

– В порядке, – сказал он. – Зверь готов к прогулке. Иди наверх и открой дверь гаража.

– Счастливо, – сказал Неришев и вышел.

Клейтон внимательно проверил приборы: да, все технические новинки, изготовленные специально для Зверя, работают отлично. Через минуту по радио раздался голос Неришева:

– Открываю дверь.

– Давай.

Тяжелая дверь скользнула в сторону, и Клейтон вывел Зверя.

Станция стояла на широкой пустой равнине. Конечно, горы могли бы хоть немного защитить от ветра, но горы на Карелле беспрестанно возникают и рушатся. Впрочем, на равнине есть и свои опасности. И чтобы избежать хотя бы самых грозных, вокруг станции установлены прочные стальные надолбы. Они стоят очень близко друг к другу и нацелены остриями наружу, точно старинные противотанковые укрепления, да и служат, собственно, тем же целям.

Клейтон повел Зверя по одному из узких извилистых проходов, проложенных в гуще этой стальной щетины. Выбрался на открытое место, отыскал водопроводную трубу и двинулся вдоль нее. На небольшом экране засветилась белая линия. Она будет показывать малейшую поломку или чужеродное тело в этой трубе.

Впереди простиралась однообразная скалистая пустыня. Время от времени на глаза Клейтону попадался одинокий низкорослый кустик. Ветер, приглушенный урчанием мотора, дул прямо в спину.

Клейтон взглянул на индикатор скорости ветра. Девяносто две мили в час!

Клейтон уверенно продвигался вперед, тихонько мурлыча что-то себе под нос. Временами слышался треск – камешки, гонимые ураганным ветром, барабанили по танку. Они отскакивали от толстой стальной шкуры Зверя, не причиняя ему никакого вреда.

– Все в порядке? – спросил по радио Неришев.

– Как нельзя лучше, – ответил Клейтон.

Вдалеке он различил сухопутный корабль карелланцев – футов сорок в длину, довольно узкий, корабль проворно скользил вперед на грубых деревянных катках. Паруса были сработаны из древесины лиственного кустарника – на планете их было всего несколько пород.

Поравнявшись с Клейтоном, карелланцы помахали ему щупальцами. Они, видимо, направлялись к станции.

Клейтон вновь стал следить за светящейся линией. Теперь шум ветра стал громче, его рев перекрывал даже звук мотора. Скорость его по индикатору составляла уже девяносто семь миль в час.

Клейтон угрюмо, неотрывно глядел в иссеченное песком смотровое стекло. Вдалеке сквозь пыльные вихри смутно маячили зазубрины скал. По корпусу Зверя барабанили камешки, и стук их глухо отдавался внутри. Клейтон заметил еще один сухопутный корабль, потом еще три. Они упрямо продвигались против ветра.

Странно: с чего это их всех вдруг потянуло на станцию? Клейтон вызвал по радио Неришева.

– Как дела? – спросил Неришев.

– Я уже почти добрался до колодца, поломки пока не видно, – сказал Клейтон. – Кажется, к тебе туда едет целая орава карелланцев?

– Да. С подветренной стороны приемника уже стоят шесть кораблей и подходят новые.

– Пока у нас с ними еще не бывало никаких неприятностей, – задумчиво проговорил Клейтон. – Как по-твоему, в чем тут дело?

– Они привезли с собой еду. Может, у них какой-нибудь праздник?..

– Может быть. Смотри там, поосторожней!

– Не беспокойся. Ты сам будь осторожен и давай скорей назад…

– Нашел поломку! После поговорим.

Поломка отражалась на экране белым пятном. Вглядевшись сквозь смотровое стекло, Клейтон понял, что по трубе, верно, прокатилась каменная глыба, смяла ее и покатилась дальше.

Он остановил танк с подветренной стороны трубы. Скорость ветра достигала уже ста тринадцати миль в час. Клейтон выскользнул из Зверя, прихватив несколько отрезков трубы, материал для заплат, паяльную лампу и ящик с инструментами. Все это он обвязал вокруг себя, а сам привязался к танку прочным нейлоновым канатом.

Снаружи ветер сразу его оглушил. Он грохотал и ревел, точно яростный морской прибой. Клейтон увеличил подачу кислорода в маску и принялся за работу.

Через два часа он наконец закончил ремонт, на который обычно хватает пятнадцати минут. Одежда его была изорвана в клочья, воздухоотвод забит песком и пылью.

Клейтон вскарабкался обратно в танк, задраил люк и без сил повалился на пол. Под порывами ветра танк начал вздрагивать. Но Клейтон не обратил на это никакого внимания.

– Алло! Алло! – кричал Неришев по радио.

Клейтон устало взобрался на сиденье и отозвался.

– Скорей назад, Клейтон! Отдыхать сейчас некогда. Ветер уже сто тридцать! По-моему, надвигается буря!

Буря на Карелле! Клейтону даже думать об этом не хотелось. За все восемь месяцев такое случилось только один раз, скорость ветра дошла тогда до ста шестидесяти миль.

Он развернул танк и тронулся в обратный путь, прямо навстречу ветру. Он дал полный газ, но машина ползла ужасающе медленно. Три мили в час – вот и все, что можно было выжать из мощного мотора при встречном ветре скоростью сто тридцать восемь миль в час.

Клейтон глядел упорно вперед. Судя по длинным струям пыли и песка, все вихри бескрайних небес устремились в одну-единственную точку – в его смотровое стекло. Каменные обломки, подхваченные ветром, летели навстречу, росли на глазах и обрушивались все на то же стекло. И всякий раз Клейтон невольно съеживался и втягивал голову в плечи.

Мотор начал захлебываться и давать перебои.

– Нет, нет, малыш, – выдохнул Клейтон. – Не сдавай, погоди! Сначала доставь меня домой, а там как хочешь. Уж пожалуйста!

Он прикинул, что до станции еще миль десять, и все против ветра.

Вдруг что-то загрохотало, будто с горы низвергалась лавина. Это грохотала каменная глыба величиной с дом. Ветер не мог поднять такую громадину и просто катил ее, вспахивая ею каменистую почву, как плугом.

Клейтон круто повернул руль. Мотор надрывно взревел, и танк невыносимо медленно отполз в сторону, давая глыбе дорогу. Клейтон смотрел, как она надвигается, его трясло; он барабанил кулаком по приборной доске:

– Скорей, крошка, скорей!

Глыба с грохотом пронеслась мимо, она делала добрых тридцать миль в час.

– Чуть не шарахнуло, – сказал себе Клейтон.

Он попытался снова повернуть Зверя против ветра по направлению к станции, но не тут-то было.

Мотор выл и ревел, силясь справиться с тяжелой машиной, но ветер, как неумолимая серая стена, отталкивал ее прочь.

Стрелка индикатора показывала уже сто пятьдесят девять в час.

– Как ты там? – спросил по радио Неришев.

– Превосходно! Не мешай, я занят.

Клейтон поставил танк на тормоза, отстегнулся от сиденья и кинулся к мотору. Отрегулировал зажигание, проверил смесь и поспешил назад к рулю.

– Эй, Неришев! Этот мотор скоро сдохнет!

Долгое мгновение Неришев не отвечал. Потом спросил очень спокойно:

– А что с ним случилось?

– Песок! – сказал Клейтон. – Ветер гонит его со скоростью сто пятьдесят девять миль в час. Песок в подшипниках, в форсунках, всюду и везде. Проеду сколько удастся.

– А потом?

– А потом поставлю парус, – отвечал Клейтон. – Надеюсь, мачта выдержит.

Теперь он был поглощен одним: вел машину. При таком ветре Зверем нужно было управлять, как кораблем в бурном море. Клейтон набрал скорость, когда ветер дул ему в корму, потом круто развернулся и пошел против ветра.

На этот раз Зверь послушался и лег на другой галс.

Что ж, больше ничего не придумаешь. Весь путь против ветра нужно пройти, беспрестанно меняя галс. Он стал поворачивать, но даже на полном газу машина не могла держать против ветра круче, чем на сорок градусов.

Целый час Клейтон рвался вперед, поминутно меняя галс и делая три мили для того, чтобы продвинуться на две. Каким-то чудом мотор все еще работал. Клейтон мысленно благословлял его создателей и умолял двигатель продержаться еще хоть сколько-нибудь.

Сквозь слепящую завесу песка и пыли он увидел еще один карелланский корабль. Паруса у него были зарифлены, и он кренился набок так, что страшно было смотреть. И все же он довольно бойко продвигался против ветра и вскоре обогнал Зверя.

«Вот счастливчики, – подумал Клейтон. – Сто шестьдесят пять миль в час для них – всего лишь попутный ветерок!»

Вдали показалось серое полушарие станции.

– Я все-таки доберусь! – завопил Клейтон. – Открывай ром, Неришев, дружище! Ох, и напьюсь же я сегодня!

Мотор словно того и ждал – тут-то он и заглох.

Клейтон яростно выругался и поставил танк на тормоза. Проклятое невезение! Дуй ветер ему в спину, он бы преспокойно прикатил домой. Но ветер, разумеется, дул прямо в лоб.

– Что думаешь делать? – спросил Неришев.

– Сидеть тут, – ответил Клейтон. – Когда ветер поутихнет и начнется ураган, я приду пешком.

Двенадцатитонная махина вся содрогалась и дребезжала под ударами ветра.

– Знаешь, что я тебе скажу? – продолжал Клейтон. – Теперь-то уж я наверняка подам в отставку.

– Да ну? Ты серьезно?

– Совершенно серьезно. У меня в Мэриленде ферма с видом на Чесапикский залив. И знаешь, что я буду делать?

– Что же?

– Разводить устриц. Понимаешь, устрица… Что за черт!

Станция медленно уплывала прочь, ее словно относило ветром. Клейтон протер глаза: уж не спятил ли он? Потом вдруг понял, что танк хоть и на тормозах, хоть и обтекаемой формы, но ветер неуклонно оттесняет его назад.

Клейтон со злостью нажал кнопку на распределительном щите и выпустил сразу правый и левый якоря. Они с тяжелым звоном ударились о камни, заскрипели и задребезжали стальные тросы. Клейтон вытравил семьдесят футов стального каната, потом закрепил тормоза лебедки. Танк вновь стоял как вкопанный.

– Я отдал якоря, – сообщил Клейтон Неришеву.

– И что, держат?

– Пока держат.

Клейтон закурил и откинулся на спинку кресла. Каждая мышца ныла от напряжения. Веки дергались от усталости: ведь он столько времени неотрывно следил за направлением ветра, который обрушивался то справа, то слева. Клейтон закрыл глаза и попытался хоть немного отдохнуть.

Свист ветра прорезал стальную обшивку танка. Ветер выл, стонал, дергал и тряс машину, словно искал, за что бы уцепиться на ее гладком полированном корпусе. Когда он достиг ста шестидесяти девяти миль в час, вырвало щитки вентилятора.

«Счастье, что на мне герметически закрытые очки, а то бы я ослеп, – подумал Клейтон, – и, если бы не кислородная маска, непременно бы задохся».

В кабине вихрем закружилась густая пыль, насыщенная электричеством.

По корпусу танка, точно пулеметная очередь, застучали камешки. Теперь они ударяли куда сильнее прежнего. Интересно, много ли им нужно, чтобы пробить стальную броню насквозь?

В такие минуты Клейтону всегда бывало нелегко сохранять хладнокровие и рассудительность. Он особенно остро ощущал, как уязвима человеческая плоть, и с ужасом думал, что грозным силам Вселенной ничего не стоит его раздавить. Зачем он здесь? Человеку здесь не место, он должен оставаться на Земле, где воздух тих и спокоен. Вернуться бы только домой…

– Как ты там? – спросил Неришев.

– Отменно, – устало ответил Клейтон. – А у тебя как?

– Неважно. Вся постройка дрожит и вибрирует. Если этот ветер надолго, фундамент может не выдержать.

– А наши еще собираются устроить тут заправочную станцию, – сказал Клейтон.

– Ну, ты же знаешь, в чем суть. Карелла – единственная твердая планета между Энгарсой и Южным Каменным поясом. Все остальные – газовые гиганты.

– Придется им строить свою станцию прямо в космосе.

– А ты знаешь, во сколько это обойдется?

– Да пойми ты, черт побери, дешевле построить новую планету, чем держать заправочную станцию на этой!

Клейтон сплюнул: рот у него был набит пылью.

– Хотел бы я уже очутиться на спасательном корабле! Много у тебя там карелланцев?

– Штук пятнадцать сидят в приемнике.

– Ничего угрожающего?

– По-моему, нет, но ведут себя как-то странно.

– А что?

– Сам не знаю, – отвечал Неришев. – Только не нравится мне это.

– Ты бы лучше не вылезал в приемник, что ли. Говорить с ними ты все равно не можешь, а я хочу застать тебя целым и невредимым, когда вернусь. – Он запнулся. – Если, конечно, вернусь.

– Прекрасно вернешься, – пообещал Неришев.

– Ясно, вернусь… Ах, черт!

– Что такое? Что случилось?

– На меня летит скала! После поговорим.

И Клейтон уставился на каменную громадину: черное пятно быстро увеличивалось, приближаясь к нему с наветренной стороны. Оно надвигалось прямиком на его неподвижный беспомощный танк. Клейтон мельком глянул на индикатор. Сто семьдесят четыре в час! Не может этого быть! Впрочем, и в земной стратосфере реактивная струя бьет со скоростью двести миль в час.

Камень, уже огромный как дом, все рос, надвигался, катился на Зверя.

– Сворачивай! Прочь! – заорал ему Клейтон, изо всех сил колотя по приборной доске.

Но камень под чудовищным напором ветра неуклонно мчался вперед.

С криком отчаяния Клейтон нажал кнопку и освободил оба якоря. Втягивать их не было времени, даже если бы лебедка выдержала нагрузку. А камень все ближе…

Клейтон отпустил тормоза.

Зверь, подгоняемый ветром в сто семьдесят восемь миль в час, стал набирать скорость. Через несколько секунд он делал уже тридцать восемь миль в час, но в зеркале заднего обзора Клейтон видел, что камень нагоняет.

Когда он был уже совсем близко, Клейтон рванул руль влево. Танк угрожающе накренился, вильнул в сторону, заскользил, как по льду, и едва не опрокинулся. Клейтон намертво вцепился в руль управления, стараясь выровнять машину.

«Надо же! Танк весит двенадцать тонн, а я развернул его по ветру, как парусную лодчонку, – подумал он. – Бьюсь об заклад, никому это до меня не удавалось!»

Камень величиной с добрый небоскреб пронесся мимо. Тяжелый танк чуть покачнулся и грузно осел на все свои шесть колес.

– Клейтон! Что случилось? Ты жив?

– Живехонек, – задыхаясь, выговорил Клейтон. – Но мне пришлось убрать якоря. Меня сносит по ветру!

– А повернуть можешь?

– Пробовал – чуть не опрокинулся.

– Куда же тебя сносит?

Клейтон посмотрел вдаль. Впереди, окаймляя равнину, дыбились грозные черные скалы.

– Еще миль пятнадцать – и я врежусь в скалы. При такой скорости этого ждать недолго.

Клейтон снова нажал на тормоза. Шины завизжали, прокладки тормозов яростно задымились. Но ветер – уже сто восемьдесят три в час – даже не заметил такого пустяка. Танк сносило теперь со скоростью сорок четыре мили в час.

– Попробуй паруса! – закричал Неришев.

– Не выдержат.

– А ты попробуй. Другого выхода нет! Здесь уже сто восемьдесят пять в час. Вся станция трясется! Камни срывают надолбы. Боюсь, пробьет стены и расплющит…

– Хватит, – прервал Клейтон. – Мне тут не до тебя.

– Не знаю, выдержит ли станция. Слушай, Клейтон, попробуй…

Радио вдруг захлебнулось и умолкло. Настала зловещая тишина.

Клейтон несколько раз стукнул по приемнику, потом махнул рукой. Танк сносило уже со скоростью сорок девять миль в час. Скалы вырастали перед ним с устрашающей быстротой.

«Ну что ж, – сказал себе Клейтон. – Вот и все».

Он выпустил последний запасной якорь. Стальной трос протянулся более чем на двести футов, и скорость Зверя замедлилась до тридцати миль в час. Якорь волочился следом и взрывал почву, как плуг на реактивном двигателе.

Теперь Клейтон включил парусный механизм. Земные инженеры установили его на танке точно так же, как на маленьких моторных лодках, выходящих в океан, на всякий случай ставят невысокую вспомогательную мачту и парус. Парус – страховка на случай, если откажет мотор. На Карелле человеку ни за что не добраться до дому, если его машина откажет. Тут без дополнительной энергии пропадешь.

Мачта – короткий мощный стальной столб – выдвинулась сквозь задраенное отверстие в крыше. Ее тут же со всех сторон закрепили магнитные каркасы и подпорки. На мачте тотчас развернулась металлическая кольчуга паруса. Поднимался он при помощи шкота – тройного каната гибкой стали; Клейтон управлял им, орудуя лебедкой.

Парус был площадью всего в несколько квадратных футов. Однако он увлекал вперед двенадцатитонное чудовище с замкнутыми тормозами и якорем, выпущенным на всю длину стального каната в двести пятьдесят футов.

Это не так трудно… когда скорость ветра – сто восемьдесят пять миль в час.

Клейтон вытравил шкот и повернул Зверя боком к ветру. Но этого оказалось недостаточно. Он опять взялся за лебедку и повернул парус еще круче к ветру.

Ураган ударил в бок, громоздкий танк угрожающе накренился, колеса с одной стороны поднялись в воздух. Клейтон поспешно убрал несколько футов шкота. Металлическая кольчуга вздрагивала и скрипела под свирепыми порывами ветра.

Искусно маневрируя оставшейся узкой полоской паруса, Клейтон ухитрялся кое-как удерживать все шесть колес танка на грунте и держался нужного курса.

В зеркало он видел позади черные зубчатые скалы. Это был его подветренный берег – берег, где ждало крушение. Но он все-таки выбрался из ловушки. Медленно, фут за футом, парус оттаскивал его прочь.

– Молодчина! – кричал Клейтон мужественному Зверю.

Но недолго он торжествовал победу; раздался оглушительный звон, и что-то со свистом пронеслось у самого виска. При ветре сто восемьдесят миль в час мелкие камешки уже пробивали броню. То, что обрушилось сейчас на Клейтона, можно сравнить разве что с беглым пулеметным огнем. Карелланский ветер рвался в отверстия, пробитые камешками, пытаясь свалить его на пол.

Клейтон отчаянно цеплялся за руль. Парус трещал. Кольчуга эта была сплетена из самых прочных и гибких металлических сплавов, но против такого урагана и ей долго не устоять; короткая толстая мачта, укрепленная шестью могучими тросами, раскачивалась, как тонкая удочка.

Тормозные прокладки начинали сдавать; Зверя несло уже со скоростью пятьдесят миль в час.

Клейтон так устал, что не мог ни о чем думать. Руки его судорожно сжимали руль, он машинально вел танк и, щуря воспаленные глаза, яростно всматривался в бурю.

С треском разорвался парус. Обрывки с минуту полоскались по ветру, потом мачта рухнула. Порывы ветра достигали теперь ста девяноста миль в час.

И Клейтона понесло назад, на скалы. А потом ветер дошел до ста девяноста двух миль в час, подхватил стальную махину, ярдов двенадцать нес ее по воздуху, вновь швырнул на колеса. От удара лопнула передняя шина, за ней – сразу же две задние. Клейтон опустил голову на руки и стал ждать конца.

И вдруг Зверь остановился как вкопанный. Клейтона кинуло вперед. Привязной ремень мгновение удерживал его в кресле, потом лопнул. Клейтон ударился лбом о приборную доску и свалился оглушенный, весь в крови.

Он лежал на полу и сквозь пелену, которая обволакивала сознание, силился сообразить, что же произошло. Мучительно медленно вскарабкался опять в кресло, смутно понимая, что кости целы. Живот, наверное, весь ободран. Изо рта текла кровь.

Наконец, поглядев в зеркало, он понял, что случилось. Дополнительный якорь, который волочился за танком на длинном канате, зацепился за какой-то каменный выступ и застрял, рывком остановив танк меньше чем в полумиле от скал. Спасен!

Пока – спасен…

Но ветер не унимался. Он дул уже со скоростью сто девяносто три мили в час. С оглушительным ревом он опять поднял Зверя в воздух, швырнул его оземь, снова поднял и снова швырнул. Стальной канат гудел, как гитарная струна. Клейтон цеплялся за кресло руками и ногами. «Долго не продержаться», – думал он. Но если не цепляться изо всех сил, его просто-напросто размажет по стенам бешено скачущего танка…

Впрочем, канат тоже может лопнуть – и Клейтон полетит кувырком прямо на скалы.

И он цеплялся. Танк снова взлетел в воздух, и тут Клейтон на миг поймал взглядом индикатор. Душа у него ушла в пятки. Все. Конец. Погиб. Нельзя продержаться, когда этот проклятый ветер дует со скоростью сто восемьдесят семь в час! Это уж чересчур!

Сколько?! Сто восемьдесят семь? Значит, ветер начал спадать!

Сперва Клейтон просто не поверил. Однако стрелка медленно, но верно ползла вниз. При ста шестидесяти в час танк перестал скакать и покорно остановился на якорной цепи. При ста пятидесяти ветер переменил направление – верный признак, что буря стихает.

Когда стрелка индикатора дошла до отметки сто сорок две мили в час, Клейтон позволил себе роскошь потерять сознание.


К вечеру за ним пришли карелланцы. Искусно маневрируя двумя огромными сухопутными кораблями, они подошли к Зверю, привязали к нему крепкие лианы – куда более прочные, чем стальные канаты, – и на буксире приволокли изувеченный танк обратно на станцию.

Они принесли Клейтона в приемник, а Неришев перетащил его в тишину и покой станции.

– Ни одна кость не сломана, только нескольких зубов не хватает, – сообщил ему Неришев. – Но на тебе живого места нет.

– Все-таки мы выстояли, – сказал Клейтон.

– Еле-еле. Защитная ограда вся разрушена. В станцию прямиком врезались два огромных валуна, она едва выдержала. Я проверил фундамент, ему тоже здорово досталось. Еще одна такая переделка – и мы…

– И мы опять как-нибудь да выстоим! Мы земляне, нас не так-то легко одолеть! Правда, за все восемь месяцев такого еще не бывало. Но еще четыре – и за нами придет корабль. Выше голову, Неришев! Идем!

– Куда!

– Хочу потолковать с этим чертовым Смаником.

Они вышли в приемник. Там было полным-полно карелланцев. Снаружи, с подветренной стороны станции, пришвартовалось несколько десятков сухопутных кораблей.

– Сманик! – окликнул Клейтон. – Что тут такое происходит?

– Летний праздник, – сказал Сманик. – Наш ежегодный великий праздник.

– Гм. А как насчет того ветра? Что ты теперь о нем думаешь?

– Я бы определил его как умеренный, – сказал Сманик. – Ничего опасного, но немного неприятно для прогулок под парусом.

– Вот как, неприятно! Надеюсь, впредь ты будешь предсказывать поточнее.

– Всегда угадывать погоду очень трудно, – возразил Сманик. – Мне очень жаль, что мой последний прогноз оказался неверным.

– Последний? Как так? Почему?

– Вот это, – продолжал Сманик и широко повел щупальцем вокруг, – весь мой народ, племя сиримаи. Мы отпраздновали Летний праздник. Теперь лето кончилось, и нам нужно уходить.

– Куда?

– В пещеры на дальнем западе. Отсюда на наших кораблях две недели ходу. Мы укроемся в пещерах и проживем там три месяца. Там мы будем в безопасности.

У Клейтона вдруг засосало под ложечкой.

– В безопасности от чего, Сманик?

– Я же сказал тебе. Лето кончилось. Теперь надо искать спасения от ветра, от сильных зимних бурь.

– Что такое? – спросил Неришев.

– Погоди минуту.

Мысли обгоняли одна другую. Бешеный ураган, едва не стоивший ему жизни, – это, по определению Сманика, безобидный умеренный ветер. Зверь вышел из строя, передвигаться по Карелле не на чем. Защитная ограда разрушена, фундамент станции расшатан, а корабль придет за ними только через четыре месяца!

– Пожалуй, мы тоже поедем с вами на ваших кораблях, Сманик, и укроемся с вами в пещерах… укроемся там…

– Разумеется, – равнодушно ответил Сманик.

«Что-то из этого выйдет, – сам себе сказал Клейтон, и у него опять засосало под ложечкой, куда сильнее, чем во время урагана. – Нам ведь нужно больше кислорода, другую еду, запас воды…»

– Да что там такое? – нетерпеливо спросил Неришев. – Какого черта он тебе наговорил? Ты весь позеленел!

– Он говорит, настоящий ветер только начинается.

Оба оцепенело уставились друг на друга.

А ветер крепчал.

## Премия за риск

Редер очень осторожно приподнял над подоконником голову. Успел заметить пожарную лестницу, спускающуюся в тесный проулок, а в самом низу изношенную в хлам детскую коляску и три мусорных бака.

Моментально из-за бака вынырнула обтянутая черным рукавом, сжимающая что-то блестящее рука. Редер распластался на полу. Пробив окно, пуля вошла в потолок и осыпала беглеца штукатуркой.

Значит, через проулок не уйти. Окно, как и дверь, под прицелом.

Долговязый мужчина лежал на растрескавшемся линолеуме, и глядел на пулевую дырку в потолке, и ловил проникающие сквозь дверь звуки. Вот уже двое суток он не брился; глаза налились кровью; морщины казались еще глубже из-за грязи и усталости. Отражался на его лице и страх: тут напряжен мускул, там дергается нерв. Но вопреки всему теперь это было лицо человека решительного – постоянное ожидание смерти изменило характер Редера.

В проулке его караулит стрелок, еще два – на лестнице. Он в западне. Его уже можно считать покойником!

«Все же я пока дышу и двигаюсь, – размышлял Редер, – но это лишь благодаря нерасторопности смерти. Через считаные минуты она разберется со мной. Наделает дырок в голове и туловище, эффектно пропитает одежду кровью, раскинет руки и ноги в нелепой позе кладбищенского балета…»

Он с силой закусил губу. Ему хотелось жить. Должен же быть путь к спасению!

Перевернувшись на живот, он тщательно осмотрел грошовую квартирку, в которую его загнали убийцы. Кругом грязь, кран – только для холодной воды. Сущий гроб, а не комната. Единственная дверь – не выход, как и пожарная лестница.

Правда, есть еще крохотная, даже без окошка, ванная…

Он заполз в эту ванную и встал. Увидел в потолке дыру с неровными краями. Шириной она дюйма четыре. Если получится расширить и пролезть в верхнюю квартиру…

Раздался глухой удар. Убийцы теряют терпение – уже взялись дверь высаживать.

А Редер все смотрел на потолок. Бесполезно. Увеличить отверстие под ширину своего тела он никак не успеет.

Громко крякая при каждом ударе, враги ломились в дверь. Долго замок не продержится, а может, раньше вылетят из гнилой коробки петли. А когда упадет дверь, войдут двое с ничего не выражающими лицами, стряхивая пыль с курток…

Но ведь должен кто-нибудь прийти на помощь!

Он выхватил из кармана крошечный телеприемник. Изображение расплывалось, однако возиться с настройкой Редер не стал. Слышимость нормальная, и это главное.

Хорошо поставленным голосом Майк Терри обращался к своей широчайшей аудитории:

– …В какой-то убогой дыре. Да, сограждане, нашему Джиму Редеру сейчас несладко. Как вы помните, он под вымышленным именем поселился в третьесортной бродвейской гостинице. И когда уже совсем поверил, что беда миновала, коридорный опознал его и известил банду Томпсона…

Под шквалом ударов трещала дверь. Редер сжимал в руках миниатюрный телевизор и слушал.

– Джим Редер был на волосок от гибели, когда убегал из той гостиницы. Преследуемый по пятам, он заскочил в дом из темно-коричневого песчаника, Вест-Энд-авеню, сто пятьдесят шесть. Намеревался уйти от погони по крышам. И ведь у него могло получиться! Да-да, дорогие телезрители, у нашего Джима был бы шанс, не окажись чердачная дверь на замке. Тут бы ему и конец, но подвернулась квартира номер семь, незапертая и незанятая. Беглец проник в эту квартиру… – Терри сделал драматическую паузу, а затем торжествующе грянул: – И угодил в ловушку! Теперь он точно крыса в клетке! А банда Томпсона ломает дверь! Пожарный выход перекрыт! Наша съемочная бригада, расположившаяся в соседнем здании, сейчас даст увеличенное изображение. Смотрите, друзья мои, смотрите! Это что же получается, у Джима Редера не осталось никакой надежды на спасение?

«Никакой надежды?» – беззвучно повторил Редер, обливаясь смертным потом в тесной душной клетушке и слушая размеренные удары в дверь.

– Нет-нет, подождите-ка! – воскликнул Майк Терри. – Джим Редер, не падай духом! Продержись еще чуть-чуть! По линии, выделенной для добрых самаритян, поступил срочный звонок от нашего телезрителя. Джим, кажется, этот человек способен тебе помочь. Эй, Джим Редер, ты меня слышишь?

Редер ждал, внемля жалобному взвизгиванию петель.

– Итак, сэр, вам слово, – сказал Майк Терри. – Извольте представиться.

– Чего? А… Феликс Бартолемью меня зовут.

– Не волнуйтесь, мистер Бартолемью. Излагайте.

– Ага, сейчас… Мистер Редер, я вот что сказать хочу, – звучал в эфире дребезжащий старческий голос. – Сто пятьдесят шесть по Вест-Энд-авеню – это мой прежний адрес. Ей-богу, та самая квартира, куда вас загнали. И в ванной, чтоб вы знали, имеется окошко, только вы его не видите, потому как закрашено. Но ежели поискать, обязательно…

Торопливо затолкав телеприемник в карман, Редер разглядел контуры окошка и ударил ногой. Брызнуло стекло, в пробоину хлынул солнечный свет. Очистив раму от осколков, он рискнул высунуть голову.

Далеко внизу – бетонный двор.

Петли наконец сорвались. Редер услышал, как распахнулась дверь. Он быстро вылез наружу, повисел секунду-другую на кончиках пальцев и отпустил подоконник.

Удар был оглушителен. Кое-как Редер поднялся на ноги; перед глазами все плыло. В проеме окна, из которого он только что выпрыгнул, появилась физиономия.

– Не спеши радоваться, – сказал бандит, высовываясь до пояса и старательно наводя короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра.

В ванной хлопнула дымовая граната.

Пуля киллера ушла в молоко. Выругавшись, он обернулся. Еще несколько гранат упало во двор, и Редер исчез в дыму.

Но он слышал, как телевизор в его кармане кричит взволнованным голосом Майка Терри:

– А теперь беги! Беги со всей силы, Джим Редер! Спасайся, пока не рассеялся дым! И скажи спасибо доброй самаритянке Саре Уинтерс, проживающей в Броктоне, штат Массачусетс, по адресу Эдгар-стрит, триста сорок один. Это она пожертвовала пять дымовых гранат и наняла специалиста, чтобы их подбросить. – Сбавив тон, Терри продолжил: – Миссис Уинтерс, сегодня вы спасли человеческую жизнь. Не согласитесь ли рассказать нашей аудитории, как получилось, что…

Больше Редер слушать не мог. Он бегом пересек задымленный двор, проскочил под веревками с вывешенным на просушку бельем и очутился на широкой улице.


Он шагал по Шестьдесят третьей, сильно сутулясь, чтобы казаться меньше ростом, и пошатываясь от изнеможения. Голова кружилась – сказывались недоедание и недосыпание.

– Эй, вы!

Редер остановился и повернулся на голос. На ступеньках дома из темно-коричневого песчаника сидела хмурая женщина.

– Вы же Редер? Тот самый, которого пытаются убить?

Он пошел дальше.

– Заходите, – позвала женщина.

Возможно, она заманивала в ловушку. Но Редер понимал, что не может не полагаться на щедрость и добросердечность обывателей. Он сам один из них, типичный образчик и представитель – среднестатистический человечек, попавший в беду. Без помощи сограждан ему долго не протянуть. А пока общество на его стороне, никакой враг не страшен.

«Доверяй простым людям, – внушал ему Майк Терри. – Они не откажут в содействии».

Редер направился за женщиной в гостиную. Велев ему сесть, она прошла в кухню и почти тотчас вернулась с тарелкой тушеного мяса. Пока он ел, хозяйка дома стояла рядом и наблюдала. Так в зоопарке глядят на уплетающую орехи обезьяну.

Из кухни появились двое детей, они тоже уставились на Редера. А из спальни вышли трое в спецовках и направили на него телекамеру. В гостиной стоял большой телевизор. Подчищая тарелку, Редер смотрел на голову Майка Терри и слушал его сильный, искренний, взволнованный голос:

– Вот он, друзья, перед вами. Джиму Редеру впервые за двое суток удалось поесть досыта. Благодаря самоотверженной работе нашей съемочной группы вы это видели собственными глазами! Парни, вы молодцы… Дорогие телезрители, нашему Джиму Редеру предоставила кратковременное убежище миссис Вельма О’Делл, проживающая в доме триста сорок три на Шестьдесят третьей улице. Спасибо вам, добрая самаритянка О’Делл! До чего приятно видеть, как люди из всех слоев общества принимают близко к сердцу судьбу Джима Редера!

– Вам следует поспешить, – сказала миссис О’Делл.

– Да, мэм, – кивнул Редер.

– Мне не нужны перестрелки в моем доме.

– Я уже почти закончил, мэм.

– Ма, его что, убить хотят? – спросил один из детей.

– Замолчи! – рявкнула на него миссис О’Делл.

– Она права, Джим! – нараспев вещал Майк Терри. – В самом деле стоит поторопиться. Твои убийцы рядом, и нет оснований считать их дураками. Да, они злобные, порочные, даже чокнутые! Но не глупые. Они идут по кровавому следу… А кровь, Джим, течет из твоей рассаженной ладони.

Надо же, Редер даже не заметил, как поранил руку о подоконник.

– Давайте забинтую, – предложила миссис О’Делл.

Редер встал и протянул руку для перевязки. Потом женщина вручила ему коричневый пиджак и серую шляпу с мягкими полями.

– Это мужнин, – сказала она.

– Сограждане, Джим переодевается! – восторженно вскричал Майк Терри. – Это что-то новенькое. Маскировка! Осталось семь часов. Если продержится этот срок, он спасен!

– А теперь уходите! – велела миссис О’Делл.

– Ухожу, мэм, – кивнул Редер. – Спасибо.

– Знаете, а я вас считаю глупцом, – сказала она. – Будь у вас хоть капля ума, вы бы в это не впутались.

– Да, мэм.

– Просто не стоит овчинка выделки.

Редер еще раз поблагодарил ее и ушел. Он дошагал до Бродвея, на метро доехал до Пятьдесят девятой улицы, потом на автобусе до Восемьдесят шестой. Там купил газету и сел на прямой поезд метро до Манхэссета.

Он глянул на часы. Еще шесть часов с половиной…


Поезд с шумом несся под Манхэттеном. Редер дремал, пряча под газетой забинтованную руку; шляпа была надвинута на брови. Неужели он до сих пор не опознан? Неужели удалось оторваться от бандитов Томпсона? Или кто-то прямо сейчас звонит им?

«В этом случае, – сонно думал он, – я все равно что искусно гальванизированный труп. Хожу, дышу, но только благодаря тому, что смерть не спешит взяться за меня всерьез. Смерть, почему ты такая копуша? Джим Редер, покойник, вот уже сколько часов на ногах, даже на вопросы сограждан отвечает, вместо того чтобы мирно лежать в могиле».

У Редера вдруг распахнулись глаза. Приснилось что-то… малоприятное. А что именно, не вспомнить.

Он снова смежил веки и вспомнил – не без удивления – свою прежнюю беззаботную жизнь.

Беззаботной она была два года назад. Молодой, приятной наружности, он работал помощником у водителя грузовика. Никакими особыми талантами Редер не обладал. Излишняя скромность не позволяла ему предаваться смелым мечтам.

А вот напарник, коротышка с непроницаемым лицом, помечтать любил: «Джим, а почему бы тебе не попытать счастья в телешоу? Будь у меня твоя внешность, я бы непременно попробовал. Там как раз таких и ценят: обыкновенных, среднестатистических, не хватающих с неба звезд. Участники все будто на подбор заурядные – должно быть, именно такие зрителям по нраву. Так отчего бы не сходить на кастинг?»

Редер заинтересовался. Кое-что ему разъяснил владелец местного магазина телевизоров: «Видишь ли, Джим, зрителю давно надоели накачанные бойцы с молниеносными рефлексами и профессиональным бесстрашием. Глядя на такого парня, разве будешь сопереживать ему? Захочешь ли отождествлять себя с ним? Нет, людям подавай что-нибудь волнующее, и они не поверят ловкачу, который за пятьдесят тысяч в год возьмется щекотать им нервы. А ты думал, почему организованный спорт в таком упадке? Зато телевизионные игры на выживание расцвели буйным цветом».

«Понятно», – сказал Редер.

«Шесть лет назад, Джим, конгресс принял закон о добровольном самоубийстве. А перед тем престарелые сенаторы много судили и рядили о свободе воли, о праве личности на самоопределение. Все это чушь собачья, чтоб ты знал. Хочешь, скажу, для чего понадобился этот закон? Чтобы своей жизнью в телеиграх могли рисковать не только профи, но и дилетанты. В былые времена только профессиональный боксер, футболист или там хоккеист мог рассчитывать на то, что ему выбьют мозги легально и за деньги. Теперь же, Джим, такая возможность есть и у обычных парней вроде тебя».

«Понятно», – повторил Редер.

«И это прекрасная возможность! Не упусти же ее! Ты ничем не лучше других. Что по силам тебе, по силам любому. Ты средний, и этим все сказано. Мне кажется, экстремальное телешоу – это твоя судьба».

В кои-то веки Редер позволил себе размечтаться. И впрямь телешоу казалось прямой дорогой к богатству для симпатичного молодого мужчины, не обладающего какими-либо особенными талантами или навыками. Он написал в редакцию телеигры под названием «Азарт». К письму прилагалась фотография.

«Азарт» заинтересовался его особой. Канал Джи-би-си навел справки и пришел к заключению: Редер достаточно зауряден, типичен и неблистателен, чтобы удовлетворить самого взыскательного телезрителя. Его родственники и друзья также прошли проверку. Наконец он получил приглашение в Нью-Йорк, на собеседование с мистером Мулайном.

Темнокожий, напористый, Мулайн за разговором жевал резинку.

«Годитесь! – отчеканил вдруг он. – Но не в „Азарт“, а в „Дребезги“. Это дневная получасовая передача на Третьем канале».

«Класс!» – воскликнул Редер.

«Не благодарите. Если займете первое или второе место, получите тысячу долларов, и даже проигравшему полагается утешительный приз в сто зеленых. Но это не важно».

«Не важно, сэр?»

«„Дребезги“ – мелочь. В сети Джи-би-си это просто испытательная площадка. Игрокам, вышедшим на первое и второе место, мы предлагаем участие в шоу „Чрезвычайная ситуация“. Там ставки куда серьезнее».

«Да, сэр, я знаю».

«И если вы хорошо покажете себя в „Чрезвычайной ситуации“, вас ждут игры первого класса, такие как „Азарт“ и „Подводные страсти“, а это уже вещание на всю страну и огромные призы. Ну а дальше открываются поистине великие перспективы. Как далеко вы продвинетесь, зависит только от вас».

«Сэр, я сделаю все, что в моих силах», – пообещал Редер.

На минуту перестав жевать, Мулайн произнес чуть ли не благоговейно:

«Джим, знайте: вы способны выиграть. И не забывайте об этом. Вы человек из народа, а народ может все!»

Услышав эти слова, Редер даже пожалел миссис Мулайн, темнокожую, лупоглазую, с пышной прической. Она-то явно не из народа человек.

Стороны обменялись рукопожатиями. Затем Редер подписал бумагу, снимающую с Джи-би-си любую ответственность в случае утраты им жизни, конечностей или рассудка в ходе состязаний. Расписался он и в другом документе – о подчинении Закону о добровольном самоубийстве. Простая формальность, но ее соблюдения требовали юристы.

Через три недели он появился в «Дребезгах».

По форме это были классические автогонки. Неопытные водители рассаживались по мощным американским и европейским спортивным машинам и на скорости двести миль в час мчались по сложнейшей трассе. Редер, трясясь от страха, врубил не ту передачу, и его «мазерати» рванул с места.

Гонки эти вспоминались ему как кошмарный сон, заполненный ревом мотора и дымом от покрышек. Он держался позади, предоставляя другим, чересчур рьяным, расшибаться всмятку о надолбы на крутейших поворотах. И оказался третьим, после того как мчавшийся впереди «ягуар» врезался в «альфа-ромео» и обе машины улетели на вспаханное поле. Когда до финиша оставались три мили, он ударил по газам, но соперник никак не желал его пропускать. На s-образном повороте Редера снесло с трассы, но он ухитрился вырулить обратно и даже каким-то чудом остался третьим. За пятьдесят ярдов до финиша у лидера сломался коленвал, и Джим занял второе место.

Он разбогател на тысячу долларов, а еще получил четыре письма от поклонников и вязанные ромбиком носки от какой-то старушки из Ошкоша. И его пригласили в «Чрезвычайную ситуацию».

Эта передача не имела состязательного характера, а делала упор на личную инициативу. От дозы не вызывающего привыкания наркотика Редер потерял сознание, а очнулся в кабине маленького самолета. Автопилот держал высоту десять тысяч футов, но топливо почти закончилось, и отсутствовал парашют. Других вариантов, кроме попытки сесть, не предусматривалось.

Редер осторожно поэкспериментировал с управлением. Вспомнилось, как неделю назад игрок очухался на борту подлодки, открыл не тот клапан и утонул. Тысячи и тысячи глаз зачарованно следили за этим среднестатистическим индивидуумом – на его месте любой действовал бы точно так же. Все, что мог предпринять игрок, было по силам и телезрителям. Он выступал как типичный представитель народа.

То, что в конце концов совершил Редер, посадкой самолета можно назвать лишь с большой натяжкой. Машина несколько раз перевернулась, но пристяжной ремень выдержал. И вопреки ожиданиям не взорвался топливный бак.

Место аварии покидал шатающийся обладатель двух сломанных ребер, трех тысяч долларов и возможности после излечения выступить в шоу «Тореро».

Ну наконец-то перворазрядная игра на экстремальное выживание! Победителю в «Тореро» полагалось десять тысяч. И всего-то нужно заколоть шпагой черного боевого быка с фермы «Миура», как это делает настоящий обученный матадор. Съемки ведутся в Мадриде, поскольку в Соединенных Штатах бой быков запрещен. Зато не запрещено транслировать передачу на всю страну.

Редеру досталась хорошая куадрилья. Пикадорам нравился рослый флегматичный американец, и они честно орудовали пиками, чтобы ослабить быка. Бандерильерос постарались загонять его до изнеможения, прежде чем вонзили свои бандерильи. А второй матадор, унылый выходец из Альхесираса, так виртуозно орудовал капоте, что едва не сломал торо шею.

Но когда ими все было сказано и сделано, на арене остался Джим Редер, неловко держащий в левой руке мулету, а в правой шпагу. Лицом к лицу с тонной окровавленной широкорогой черной смерти.

«Бей в легкое, омбре! – донесся чей-то крик. – Не геройствуй, в легкое коли!»

Но Джим помнил совет, услышанный в Нью-Йорке от инструктора: надо целить над рогами, чтобы попасть в шею между лопатками.

Он и ударил над рогами. Клинок отскочил от кости, и бык опрокинул незадачливого тореро на спину. Чудом не погибший Редер поднялся на ноги, взял другую шпагу и ткнул с закрытыми глазами – опять же норовя попасть между лопатками. Должно быть, за этой авантюрой наблюдал тот самый бог, что покровительствует детям и дуракам: клинок вошел как раскаленная иголка в масло, и бык, озадаченно посмотрев на своего убийцу, повалился на песок.

Джиму выплатили десять тысяч, а сломанная ключица зажила очень быстро. Пришли письма от двадцати трех поклонников, в том числе от девицы из Атлантик-Сити, – на ее пылкое приглашение он не откликнулся. А еще его спросили, не желает ли он принять участие в новой игре.

Основательно подрастерявший былую наивность, Редер уже понял, что до сих пор чудовищный риск приносил ему смешные деньги. Но теперь впереди ждет большой куш. Если уж помирать, то ради чего-то стоящего.

Он выступил в «Подводных страстях» – передаче, спонсируемой «Мылом прекрасной леди». С маской, респиратором, грузовым поясом, ножом и ластами он окунулся в теплые воды Карибского моря. Его и еще четырех участников состязания сопровождала клетка со съемочной группой. Предстояло обнаружить и поднять припрятанное спонсорами сокровище.

Дайвинг – не слишком рискованное занятие, но устроители, блюдя интересы зрителей, добавили в действо перчику. На этом участке моря кишмя кишели гигантские моллюски, мурены, разномастные акулы, спруты-великаны, ядовитые кораллы и прочие подводные враги рода человеческого.

Состязание получилось волнующим. Клад в глубокой расселине посчастливилось найти жителю Флориды, но одновременно мурене посчастливилось найти его самого. Добычей завладел другой пловец, вскоре ставший добычей акулы. Чистейшей синевы вода замутилась кровью, однако картинка на экранах цветных телевизоров от этого только выиграла. За падающим на дно кладом устремился Редер, не обращая внимания на острую боль в ушах, схватил приземлившийся на колонию кораллов ларец, сбросил грузовой пояс и поспешил обратно. В тридцати футах от поверхности ему пришлось выдержать схватку с четвертым участником состязания. Дрались ножами, и противник изловчился полоснуть Джима по груди. Тогда Редер, выказав хладнокровие опытного игрока, бросил нож и сорвал с лица врага респиратор.

Это решило поединок в его пользу. Редер всплыл и предъявил добычу наблюдателям на ближайшем судне. В ларце оказалось «Величайшее из сокровищ мира» – упаковка с «Мылом прекрасной леди».

За свой подвиг он получил двадцать две тысячи долларов в наличных деньгах и ценных подарках, а еще триста восемь восторженных писем от фанатов и интересное предложение от девушки из Мэйкона, которое он серьезно обдумывал в больнице, где ему бесплатно зашивали лопнувшую барабанную перепонку, лечили ножевую рану и выгоняли из организма яд коралла.