# Божий дар

Павел Алексеевич Астахов, Татьяна Витальевна Устинова

Впервые в творческом дуэте объединились самая знаковая писательница современности Татьяна Устинова и самый известный адвокат Павел Астахов. Роман, вышедший из-под их пера, поражает достоверностью деталей и пронзительностью образа главной героини – судьи Лены Кузнецовой. Каждая книга будет посвящена остросоциальной теме. Первый роман цикла, «Я – судья», о самом животрепещущем и наболевшем – о незащищенности и хрупкости жизни и судьбы ребенка. Судья Кузнецова ведет параллельно два дела: первое – о правах на ребенка, выношенного суррогатной матерью, второе – о лишении родительских прав. В обоих случаях решения, которые предстоит принять, дадутся ей очень нелегко…

> Судья принимает решение по закону на основании личного внутреннего убеждения.

> © Устинова Т., Астахов П., 2010

> © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2010

На часах – восемь ноль пять. Значит, кофе пить уже некогда. И так опаздываю. Хотя, если повезет и на Таганке не будет пробки, может, я успею купить стаканчик эспрессо навынос в кафешке рядом с работой.

На ходу надевая плащ, я выскочила из квартиры.

На улице лило – уныло, по-осеннему основательно. В такую погоду сидеть бы под пледом, читать роман. Или камин топить. Или гулять вдвоем под зонтом от одной кофейни к другой. Желательно – в Париже.

Но о прогулках по кофейням с последующим чтением романов у камина и мечтать нечего. Равно как и о завтраке в постель. Завтрак в постель! Какое счастье, господи! Горячие булочки, масло, джем, целый кофейник крепкого кофе… Это могло бы примирить меня с действительностью даже в такую погоду. После булочек и кофе в постель я бы на работу шла, пожалуй, как на праздник. Э-эх…

Я вытащила ключи от машины, нажала кнопку сигнализации. Старенькая «Хонда» пискнула в ответ. Ну что ты будешь делать?! Похоже, кофе навынос мне сегодня не достанется. Выезд со стоянки перегородил здоровенный джип. Водителя в кабине не было.

Да что ж такое! Мало того, что я осталась без кофе, мало того, что погода – дрянь и я стою среди луж в белых замшевых сапогах, потому что черные – кожаные, непромокаемые, на шестидюймовых шпильках – надела Сашка, даже не спросила меня, просто ушла в них – и все. А теперь еще какой-то упырь раскорячился посреди подъездной дорожки ровно в тот момент, когда я опаздываю в первый же день на новую работу.

Вот ведь как хорошо в Париже! Бросил машину в неположенном месте, тебе – бац, штраф в четыреста евро, чтоб в следующий раз неповадно было. И еще там Елисейские Поля, которые меня всегда почему-то раздражают, – почему поля, когда это проспект?! – галантные загорелые мужчины, Эйфелева башня и Люксембургский сад.

Пару минут я разглядывала необитаемый джип. Если просто стоять под дождем и ждать, когда появится владелец машины, то на работу сегодня и вовсе можно не попасть.

Я похлопала джип по капоту. Если сработает сигнализация, владелец тут же объявится. Сигнализация не сработала.

Я хлопнула сильнее. Джип ожил, замигал всеми своими многочисленными фарами и взвыл, как корабельная сирена в тумане.

Из окон начали выглядывать жильцы.

Но спуститься к машине никто не спешил.

Джип повыл и умолк, погасив фары. На часах было двадцать минут девятого.

Сапоги промокли насквозь. Сашке голову оторвать мало.

Когда дочь была маленькой, я мечтала, как она вырастет. Ей будет тринадцать, мне – тридцать пять, я буду помогать ей выбирать платья, она – делиться со мной первыми любовными переживаниями. Почему-то казалось, что тринадцатилетняя дочь – одно сплошное счастье и удовольствие. Теперь выяснилось, что к этому счастью и удовольствию прилагаются школьные проблемы, тонны квадратных уравнений, которые приходится проверять (и как же я это ненавижу, кто бы знал), мои истерики, когда Сашки после одиннадцати нет дома и телефон у нее выключен, ее истерики, когда меня нет дома, а ей срочно нужны деньги на проездной, а также постоянные сражения за ванную, за зеркало, за куртку, свитер, сапоги… Моя тринадцатилетняя дочь не делится со мной любовными переживаниями. Зато мне приходится делиться с ней одежкой. Сказать честно, я была не готова к тому, что Сашка так быстро вырастет и по утрам будет убегать в школу в моих сапогах. Хоть под подушку их на ночь прячь, честное слово!

Ну ладно, черт с ними, с сапогами. Сегодня как-нибудь обойдусь. Приеду на работу – переобуюсь. В багажнике должны лежать черные туфли, помнится, я их забрала из ремонта, кинула в машину, а домой так и не отнесла. Как раз и пригодятся.

Однако до работы сперва надо доехать.

Я еще раз стукнула чужую машину – на сей раз по багажнику. Джип опять взвыл дурным голосом. Люди снова повысовывались из окон. На балконе третьего этажа появился мужик в красном шелковом халате и заорал, чтобы я не мешала людям спать, немедленно прекратила хулиганить и убиралась прочь, иначе он вызовет милицию. Свою прочувствованную речь нервный гражданин в халате обильно сдабривал идиоматическими выражениями.

– Я сама сейчас милицию вызову! – заорала я в ответ. – И присужу вам штраф до семи минимальных окладов или месяц исправительных работ за нанесение словесных оскорблений и поведение, нарушающее общественный покой!

– Ты что, прокурор, что ли? – хохотнул мужик.

На самом деле прокурором, вернее, помощником прокурора я была до вчерашнего дня. А начиная с сегодняшнего работаю судьей в Таганском районном суде. Так что штраф присудить могу преспокойно. Если, конечно, когда-нибудь попаду на работу…

– Прекратите кричать, спуститесь и уберите машину с дороги, – сказала я гражданину в халате.

Дождь падал на лицо, и, наверное, тушь у меня размазалась.

– Кто ее поставил – тот пусть и убирает, – резонно возразил нервный гражданин. – Вы с ним разбирайтесь, а нормальным людям не мешайте спать.

– Так это не ваша машина, что ли? – громко удивилась я.

– Еще чего! – Он фыркнул с таким презрением, будто во дворе стоял не роскошный внедорожник, а какая-нибудь ржавая рухлядь, детище жигулевского автозавода.

Хлопнула оконная рама. Гражданин в халате скрылся в недрах своей квартиры. Я снова осталась наедине с бесхозным джипом.

Часы показывали без двадцати девять. Через двадцать минут начинается мой первый рабочий день на новом месте. Похоже, он начнется без меня…

В итоге мне все же удалось выехать со двора. Правда, для этого пришлось взобраться на высокий бордюр и проехаться по газону. С разгона вскакивая на бордюр, я чувствовала себя немножечко Джеймсом Бондом. В конце концов, чем я хуже? Русская женщина любого Бонда за пояс заткнет. Разве что машина моя не так хорошо приспособлена к подобным трюкам. После того как я по-бондовски лихо с бордюра съехала, под капотом несчастной машинки что-то истерически заколотилось. Там и раньше постукивало – тихо, деликатно и только если резко трогаешься с места. Я собиралась загнать машину на сервис, но все руки не доходили. Похоже, теперь до сервиса все же придется доехать.

Спасибо владельцу джипа, из-за которого мне пришлось скакать по бордюрам.

На Таганке, конечно же, было столпотворение. Кажется, не было случая, чтобы я здесь проехала, не постояв полчасика на светофоре. Интересно, если приехать на Таганскую площадь, скажем, в половине пятого утра? Тоже попадешь в пробку?..

Я глянула в зеркало заднего вида, достала платок, вытерла потеки туши под глазами. За окном лил дождь. По стиснутой серыми мокрыми зданиями улице текла серая толпа людей в мокрых плащах…

Я должна быть на работе в девять. В итоге в девять пятнадцать я только сворачивала из переулка к зданию суда. А еще мечтала купить кофе навынос!

Парковка рядом с судом была, разумеется, вся заставлена машинами. Оставалось или парковаться на газоне (штраф до тысячи рублей, не как в Париже, но приближаемся, приближаемся к цивилизованным странам, елки-палки!), или встать на единственное свободное место аккурат посреди глубокой лужи. Бог бы с ним, со штрафом, но газон от проезжей части отделял бордюр. Еще одной встречи с бордюром моя «Хонда» точно не переживет. Так что я решительно въехала в самый центр лужи. Волны ее разошлись, подобно волнам Красного моря перед евреями, обдав окна мутной жижей. Я открыла дверцу, вышла из машины и оказалась по щиколотку в воде. Белые замшевые сапоги пришлись как нельзя кстати…

В сапогах, которые после купания в луже окончательно перестали быть белыми, хлюпала вода. Господи, как же кофе хочется, кто бы знал… Так, кажется, где-то здесь должен быть мой кабинет. Я подошла к двери с табличкой «Лавренюк Василий Васильевич, судья». С сегодняшнего дня Василь Васильич Лавренюк – это я. Не беда, что зовут меня Елена Владимировна и фамилия моя вовсе не Лавренюк, а, напротив, Кузнецова. Не имя красит человека, или как там? А, не место красит. Да. Но и не имя тоже.

Я вошла в кабинет и осмотрелась. Это место, бесспорно, никого украсить не могло ни при каких обстоятельствах. Судя по всему, Василь Васильич был человеком прижимистым и, покидая старое место работы, действовал по методу выжженной земли. Не кабинет, а сплошное торжество минимализма. У стены – колченогий стол, который Василь Васильич, возможно, просто не смог вынести. Рядом притулился стул. Все остальное судья Лавренюк перевез с собой на новое место работы. А, нет, вру. Еще он оставил мне гвоздь. Очень-очень одинокий большой гвоздь торчал из стены аккурат над столом.

Что ж такого ценного на этом гвозде висело-то? Парадный портрет бабушки-дворянки? Коллекция экзотических бабочек под стеклом? Фото президента с личным автографом «Дорогому Василь Васильичу на добрую память»? Скорее всего, именно президент в рамке и висел. Только, наверное, все же без автографа. Просто постер за сто рублей. Почему надо было сторублевый постер стаскивать со стены, оставляя этот безобразный голый гвоздь, – загадка. Я решила, что, если заведу собственного президента в рамке, ни за что не буду его забирать при переходе на другую работу. Оставлю тому, кто займет кабинет после меня. Просто чтобы человек не чувствовал себя узником Алексеевского равелина.

Даже если вместо постера с президентом я раздобуду коллекцию экзотических бабочек в рамке, парадный портрет адвоката Плевако или большое венецианское зеркало – все равно не стану забирать. Хотя нет, зеркало заберу, ну в смысле если раздобуду!.. Зеркало мне и дома пригодится, а то мы с Сашкой вечно друг друга от единственного трюмо в прихожей гоняем.

Впрочем, пока у меня не было ни зеркала, ни коллекции бабочек в рамке, ни портрета Плевако, ни постера с президентом. Так что я повесила на гвоздь мокрый плащ. Во-первых, потому, что больше его все равно некуда вешать. Во-вторых – чтобы не было соблазна использовать гвоздь по прямому назначению. Глядя на него, хотелось немедленно повеситься. Особенно в такой вот славный рабочий день.

В этом кабинете мне теперь придется проводить… Сколько там времени мы проводим на службе? Я помножила в уме восемь часов на двести сорок рабочих дней (множить в уме в последнее время стало моим хобби, у Сашки были нелады с алгеброй). Получилось почти две тысячи часов в год. И это – минимум. Восьмичасовой рабочий день – он ведь у нас только по закону восьмичасовой.

По ту сторону голого зарешеченного окна сыпался дождь. Голый крохотный московский палисадничек с изломанными кустиками и разъезженной, словно трактор тут катался, мокрой землей с остатками жухлой травы ничем не напоминал Люксембургский сад. Вот дался мне этот сад!.. Надо где-нибудь хоть горшком с геранью разжиться, что ли. Герань на подоконнике – мещанство, конечно. Но лучше уж мещанство, чем такой минимализм.

Я стащила мокрые сапоги. Поставлю на батарею, пусть хоть чуть-чуть просохнут.

На парковке, стоя по щиколотку в треклятой луже, я перерыла весь багажник, но туфли, на которые так рассчитывала, не нашла. Наверное, я их все же забрала из машины. Так что, похоже, на слушание дела придется выходить в грязных сапогах. А я-то надеялась в первый рабочий день поразить многоуважаемый суд своей красотой и элегантностью.

Я как раз пристраивала сапог на батарею, когда в дверь коротко стукнули и на пороге нарисовался молодой человек в отутюженном, без единой морщинки, костюме и круглых очках а-ля Гарри Поттер.

– Доброе утро, Елена Владимировна, – сказал он. – Я Дмитрий Косарев, ваш помощник.

Начищенные ботиночки, белоснежный воротничок, аккуратная прическа, вежливая улыбка… Этот молодой человек явно не прыгал сегодня на старенькой «Хонде» по бордюрам, не стоял по щиколотку в мутных водах московской лужи, не ругался вчера с дочерью из-за алгебры. И кофе он, конечно же, с утра пил. И не как-нибудь там на бегу, торопясь и обжигаясь, а чинно-благородно, сидя за столом. Наверняка он пил кофе уже чистенький, выбритый, причесанный. Может, даже салфетку за воротник заложил, чтобы не испачкать случайно рубашку. И наверняка за кофе читал свежий номер «Судебного вестника» или книжку какого-нибудь американского психолога про то, как правильно делать карьеру. И заедал все это горячим бутербродом.

Горячий бутерброд мне сейчас был бы ох как кстати. Впрочем, и холодный сойдет. С сыром. Или с ветчиной – все равно. И кофе. Большая чашка… Хотя сгодится и чай. Только крепкий. И сладкий. Если с лимоном – так и совсем хорошо.

Ни чая, ни кофе, ни бутерброда у меня не было. «Надо будет хоть чайник купить на работу, что ли, – подумала я, разглядывая молодого человека не слишком вежливо. – И чашку. И пачку заварки. А сегодня придется побираться у кого-нибудь из местных знакомых». Когда я работала в прокуратуре – часто заходила в суд по делам и многих тут знаю. В сущности, есть очень славные люди. И чаем всегда поили, и просить не приходилось – сами предлагали. Правда, тогда я была помощником прокурора. Сотрудники судов обожают поболтать за чаем с работниками прокуратуры – это не только приятно, но и полезно. Однако, как говорится, не стоит путать туризм с эмиграцией. Теперь я тоже сотрудник суда. А любят ли судейские распивать чаи друг с другом, я не знаю.

– Здравствуйте, приятно познакомиться, – сказала я, протягивая Гарри Поттеру руку.

О, черт! В руке все еще был мокрый извозюканный сапог. Я сунула сапог к батарее, отряхнула руку о юбку (изящный жест, чего уж там) и босиком прошествовала к столу. Да гори оно все синим пламенем!

– Мне приступать? – поинтересовался Гарри Поттер.

Я кивнула. Отчего не приступить?

– Правда, мне вас даже посадить некуда, – посетовала я. – Похоже, мой предшественник гостей принимал на восточный лад, на полу.

Это была шутка. Просто попытка разрядить атмосферу.

Гарри – то есть Дима – никак не отреагировал. Смотрел на меня все с той же вежливой полуулыбкой, которая вдруг показалась мне иезуитской.

– Ничего страшного, Елена Владимировна. Тем более что сидеть-то, в сущности, некогда. У нас много работы.

Это что? Намек на мое опоздание?

Дима положил на стол распечатку.

– Вот. Список дел, оставшихся от вашего предшественника.

Я просмотрела список. Однако. От предшественника мне в наследство осталось ни много ни мало двадцать одно дело. Милейший Василь Васильич отбыл на новое место работы, прихватив с собой все хозяйство, включая сторублевый постер с президентом, а мне предоставил разгребаться с двумя десятками дел, которые надо было рассмотреть, что называется, еще вчера. И ведь наверняка уходил Лавренюк с чистой совестью, с чувством выполненного долга, небось думал, что ему должны спасибо сказать, что раньше не ушел. У нас ведь мужики в районных судах вообще не задерживаются. Работа тяжелая, неблагодарная, платят мало, а головной боли – немерено. Так что, проработав года три, очередной Василь Васильич (Иван Иваныч или Альберт Эдуардович) отбывает на новое место – потеплее – в областной суд, например. А разгребаться со своими делами предоставляет нам, женщинам. Мне вот, например. И я буду сидеть по ночам, читать эти дела, потому что деваться мне некуда. У меня дочь, которую надо кормить, одевать, учить, возить летом к морю. И съемная квартира – крошечная хрущевка, за которую я отдаю почти всю зарплату. В прокуратуре мне служебной квартиры никто не обещал, а в суде дают. Поэтому, конечно же, я буду сидеть над делами, сколько потребуется. Вообще-то я люблю свою работу. Я просто по ночам сидеть не люблю.

Я попросила Диму принести дела и раздобыть кофе.

– Кофе сейчас будет, – кивнул Дима. – Дела какие нести?

– Какие есть – те и несите, – сказала я.

– Все? Елена Владимировна, разумеется, я сделаю, как вы скажете, вы судья, вам решать, но они все здесь элементарно не поместятся. Каждое – минимум три тома… Может быть, пока принести часть?

Наверное, не стоит портить отношения с помощником в первый день работы. Да и во второй тоже. С другой стороны, лучше сразу расставить точки над i.

– Тем не менее, – сказала я. – Сделайте, пожалуйста, так, как я попросила. Принесите все дела. Думаю, уместить их в кабинете будет не очень сложно – мебели у меня почти нет.

Через полчаса в руках у меня была чашка кофе (наконец-то!), а на столе – гора папок, из-за которой меня почти не было видно.

– Спасибо за кофе, – сказала я, отодвигая чашку и вытаскивая из стопки первое дело.

– Вы хотите читать сами? – удивился Дима.

– Разумеется, – ответила я, искренне недоумевая, кто же, собственно, будет читать, если не я.

– Я могу предложить вам систему, которую мы практиковали с Василием Васильичем? Собственно, это общепринятый алгоритм работы в суде. Я буду читать материалы и составлять для вас справку об обстоятельствах дела, истце, ответчике… Это облегчит работу.

Ну вот, опять он меня учит родину любить! А я, может, Люксембургский сад хочу любить!

– Дима, – начала я как можно более внушительно. Пусть знает, что при необходимости я вполне могу быть стервой. – Поскольку Василь Васильича с нами больше нет, «система» теперь несколько изменится. Я буду читать дела сама. Работу это, может, и не облегчит, зато я смогу вникнуть во все детали.

– Конечно, Елена Владимировна, как скажете, – кивнул Гарри Поттер и вышел из кабинета все с той же вежливой улыбочкой.

Я подвинула к себе папку под номером 2-118/10. Мое первое дело в суде.

* * *

Сэм выключил воду, отложил бритву в сторону, привычно плеснул одеколоном на ладони, похлопал себя по свежевыбритым щекам… С кухни доносился запах кофе. Джейн уже встала. Или она не спала вообще?

Сэм открыл шкафчик под зеркалом и стал перебирать банки, флаконы и коробки с лекарствами. Антидепрессанты были спрятаны в дальний угол шкафчика. Значит, Джейн снова их принимает.

Сэм вздохнул, запахнул халат и вышел из ванной.

Джейн стояла в гостиной у окна, глядя на купола храма Христа Спасителя – служебная квартира, которую фирма предоставляла Джонсонам, была как раз напротив него.

Увидев Сэма, она быстро спрятала за спину толстого плюшевого медвежонка.

Медвежонка для Люиса они купили в «Детском мире» в тот день, когда впервые увидели на экране аппарата УЗИ, как бьется сердце их ребенка. Такого долгожданного, такого вымученного ребенка.

Сэм вспомнил, как впервые увидел Дженни.

Было шесть утра. Маргарет, его первая жена, готовила себе завтрак – перемешивала в блендере какую-то полезную и исключительно вонючую дрянь из магазина спортивного питания. Немножко дряни, немножко молока, банан, отвратительная серо-буро-малиновая кашица на выходе. Маргарет признавала только здоровое питание. Сэм считал, что банками из магазинов здорового питания вымощена дорога в ад, и ждал, пока жена уедет, чтобы зажарить себе омлет (Маргарет уезжала из дому ни свет ни заря, чтобы до работы заскочить на часок в спортзал). Жарить омлет, пока жена не уехала, – значит подставляться. Мардж снова будет битый час рассказывать ему о вреде холестерина. Сэм ничего про холестерин слушать не желал, в особенности – с утра, так что счел за лучшее молча прихлебывать кофе из большой кружки и ждать, когда супруга уедет.

Ждать просто так было скучно. Сэм сунул ноги в шлепанцы, поплотнее запахнул полосатый домашний халат – старый, уютный, с несмываемым пятном от красного вина на рукаве (Мардж этот халат ненавидела, пару раз Сэм вытаскивал его из пакетов, приготовленных для Армии спасения). Шаркая шлепанцами, с кружкой в руке, он побрел через лужайку к почтовому ящику. Собственно, всерьез надеяться, что в ящике обнаружится хоть что-нибудь мало-мальски интересное, было глупо. Ну что там может быть? Счета? Письмо из банка с предложением открыть пенсионный счет? Рекламные буклеты туристической компании (неповторимый круиз по Атлантике, скидка – тридцать процентов)? Что-нибудь в этом роде. Но Сэм все равно любил ходить по утрам к почтовому ящику. Возможно, где-то в глубине души он все еще по-детски мечтал о Волшебном Сюрпризе. Может, о заросшей водорослями бутылке с картой клада в Карибском море. А может – о надушенном письме на розовой бумаге от Незнакомки, Попавшей в Беду (Сэмюэл Джонсон, я обращаюсь к вам, потому что вы известны своим умом и благородством, к тому же никто другой не в силах мне помочь). Все же Мардж, по всей видимости, права, когда называет его инфантильным и говорит, что без нее он пропадет…

Разумеется, ни бутылки с картой клада, ни письма от незнакомки в ящике не было. Был только буклет туристической компании. Сэму предлагалось немедленно отправиться в путешествие. Правда, не в круиз по Атлантике, а на романтический уик-энд в Париж (скидка – сорок процентов, щедро, ничего не скажешь). Может, уговорить Мардж махнуть в Париж? Может, сорокапроцентная скидка ее соблазнит? Сэм попытался представить себе романтический уик-энд в Париже с Маргарет. Ничего не вышло.

Он захлопнул дверцу почтового ящика, сунул рекламный проспект в карман, хлебнул кофе и потащился обратно к дому, надеясь, что Мардж уже одета и скоро он сможет наконец спокойно позавтракать хорошенькой порцией чистого холестерина с поджаристой корочкой. Пожалуй, это будет омлет с беконом. И сверху немного грибов. И еще – совсем уж для полного счастья – парочка свиных сосисок, если, конечно, Мардж тайком не выкинула их из морозильной камеры. Решено. Свиные сосиски – вот что ему требуется сегодня утром!

На соседском участке возле клумбы незнакомая женщина возилась с цветами. Похоже, соседи таки пригласили флориста заняться их садиком.

Женщина стояла на коленках перед почти законченной клумбой. В руках – садовые ножницы. Огненно-рыжие волосы, россыпь веснушек на носу, садовые перчатки и шорты перемазаны землей. Наверное, она не ожидала, что кто-то увидит ее в такую рань. А может, ей просто было плевать.

В руках женщина держала кустик каких-то мелких розовых цветочков. Бегония? Анютины глазки? Розы? Сэм никогда не разбирался в цветах… Она что-то говорила этим своим цветочкам – негромко и дружелюбно. Она делала это совершенно всерьез и, похоже, верила, что цветочки ее слушают и понимают. С таким же выражением лица двоюродная племянница Сэма, Люсиль, разговаривала со своими плюшевыми медвежатами. Правда, Люсиль было пять с половиной лет.

Вообще-то Сэм привык считать, что люди, склонные беседовать с неодушевленными предметами или растениями, нуждаются в помощи психиатра. Но, увидев в шесть утра, как посреди фешенебельного пригорода Нью-Йорка незнакомая рыжеволосая женщина в перемазанных землей шортах делает внушение кусту бегонии (или как там эти цветочки зовут), он почему-то нашел это страшно трогательным. Наверное, это очень добрая женщина. И веселая, и нежная. И совершенно непохожая на его жену Маргарет.

Женщина, закончив разговор с кустиком, сунула его корнями в приготовленную ямку и присыпала их землей. Она выпрямилась, прикрывая лицо тыльной стороной ладони в грязной перчатке, глянула на солнце, улыбнулась. Она была не только доброй, нежной и веселой. Она была еще и чертовски красивой, когда вот так стояла, улыбаясь солнцу.

Сэм вдруг подумал, что с такой женщиной, наверное, здорово было бы провести пару дней в Париже. Он, правда, немедленно устыдился таких мыслей. В свои двадцать пять лет Сэм знал только одну женщину – свою жену.

Горячий кофе из кружки плеснулся на рукав. Сэм заскакал по траве, тряся обожженной рукой. С левой ноги слетел шлепанец. Господь всемогущий! Он и забыл, что торчит на лужайке в полосатом старом халате и с кружкой в руке. Как неудобно. Скорее всего, рыжая женщина решит, что он полный идиот.

– Сэм, почему ты не одет?! Зачем ты снова вытащил этот дикий халат? Я хотела отдать его в церковь для благотворительной распродажи!

Ну вот, Маргарет его застукала. Теперь уж он окончательно выглядит идиотом, который даже прилично одеться сам не умеет.

– Не забудь, в одиннадцать – совещание. Отец просил тебя не опаздывать! – сказала жена, садясь в машину.

Маргарет была дочерью делового партнера его отца, работала вице-президентом в семейной фирме по производству высокотехнологичного строительного оборудования, где Сэм, инженер-электронщик по профессии, занимал скромную должность заместителя старшего технолога. Так что Мардж приходилась ему не только женой, но и начальством.

Подобрав шлепанец, Сэм водрузил его обратно на ногу и зашаркал в дом. Дико неудобная ситуация. Хочется сквозь землю провалиться. Но до чего же славная женщина! Стоя на крыльце, он все же не выдержал и обернулся. Рыжеволосая женщина засмеялась низким грудным смехом (почему-то совершенно необидно) и помахала ему рукой.

Много лет спустя Дженни призналась, что в тот день, глядя на скачущего по газону Сэма, который пытался отряхнуть кофейное пятно с халата (зрелище нелепое до невозможности), она подумала: хорошо бы этот мужчина был моим мужем. Я родила бы ему ребенка, и мы были бы счастливы во веки веков и умерли в один день глубокими старичками. Подумала – и сама испугалась. Джейн Миллз, о чем это ты? С чего такие мысли? Парень женат! Его жена – красивая, подтянутая, в наглаженном деловом костюме – как раз сейчас усаживается в свой новенький «Порше». Ты же дала себе слово: больше никаких женатых мужчин!

Джейн стояла на лужайке, вся перемазанная землей, и думала, что жизнь устроена как-то уж очень несправедливо.

Сэм не знал, что Джейн давала себе какие-то там обещания насчет женатых мужчин. Он был не в курсе, что за плечами у этой веселой рыжеволосой женщины – глупейший студенческий брак с художником, который оказался алкоголиком, к тому же поколачивал ее (после очередной ссоры Джейн сделала аборт, подала на развод и сбежала в Нью-Йорк, чтобы начать новую жизнь), и почти десять лет мучительных отношений с женатым писателем, замешенных на лжи и пустых обещаниях. Отношения были тяжелые, изматывающие, из-за них не хотелось жить. Однажды Джейн нашла у своего писателя пузырек со снотворным и выпила почти все. Слава богу, она вовремя испугалась и успела позвонить в службу спасения. Проведя трое суток в отделении интенсивной терапии центрального госпиталя, Джейн вышла оттуда с синяками от капельницы под ключицей и твердым решением: больше никакой любви (во всяком случае – к женатым мужчинам). Любовь – мучительна. Любовь чуть не убила ее. Пора остановиться.

Сэм ничего этого не знал и, признаться, знать не хотел. Чего он хотел? Видеть ее. Разговаривать с ней. Слушать, как она смеется. Чувствовать тепло ее кожи, запах волос. Чувствовать себя счастливым. Чувствовать себя живым.

Встреча с Джейн изменила его. С детства тихий и застенчивый, выросший в тени коммерческого гения отца, привыкший быть на вторых и третьих ролях, уверенный, что им не может заинтересоваться ни одна женщина (исключение – Маргарет, сама сделавшая ему предложение, но для нее это был скорее вопрос бизнеса, чем увлечение), Сэм неожиданно сам для себя проявил поразительную активность и настойчивость. Он приглашал Джейн на кофе, убедил Маргарет в необходимости устроить альпийскую горку за домом (разумеется, горкой занималась Джейн), предлагал ей помощь, когда Джейн ехала за покупками, болтал без умолку, даже шутил. И – о чудо! – она смеялась его шуткам.

Однажды вечером они возвращались из супермаркета (Сэм предложил подвезти Дженни, это уже вошло у него в привычку). В кафе на заправке они взяли по хот-догу (Мардж при виде этих хот-догов точно удар бы хватил).

Сэм смотрел, как Джейн ест, как она смеется и вытирает вымазанный кетчупом подбородок тыльной стороной ладони. А потом взял ее за руку и поцеловал. Вот в эту самую ладонь. А потом – в подбородок, вымазанный кетчупом.

Он никогда и никого не решился бы вот так вот первым поцеловать. Стеснительный до заикания, он был уверен, что не стоит и пробовать – все равно получишь отказ. Маргарет сама затащила его в постель, а потом – под венец. (Боже, Сэм, ты совершенный теленок, ни одна другая женщина не стала бы с тобой возиться! Сама не пойму, зачем ты мне нужен…)

С Джейн все было по-другому. Он больше не чувствовал себя теленком, он ничего не боялся, ему было на все наплевать. Он целовал ее, она отвечала, и больше ничего на свете не имело значения. Пусть мир летит в тартарары, оно того стоило.

Наутро Сэм, как обычно, вышел к почтовому ящику. В ящике его ждал в высшей степени Волшебный Сюрприз. Письмо в длинном конверте. Письмо было не надушено, да и бумага, признаться, оказалась вовсе не розовой, а, напротив, белой. В письме Джейн сообщала, что они больше не могут встречаться, она слишком любит и уважает Сэма, чтобы позволить себе адюльтер, что ни к чему не обязывающий роман с женатым мужчиной – не ее амплуа. Она просто не переживет этого романа. Вот так.

Доделывать их альпийскую горку фирма по ландшафтному дизайну прислала другую женщину. Она не разговаривала ни с бегониями, ни с Сэмом.

Вечером Сэм устроил подростковый бунт 69-го года. Купил упаковку пива и выпил все шесть бутылок, пользуясь тем, что Мардж не было дома – она отправилась на деловой ужин.

Потягивая пиво на веранде, он думал о своей жизни. Жизнь его, в сущности, прекрасно налажена, разве нет? У него есть хороший дом, есть банковский счет, год от года растущий, есть стабильная, прилично оплачиваемая работа. У него есть жена – умная, красивая, успешная женщина. От такой жизни Сэму остро захотелось удавиться.

Утром он вышел на кухню с сильнейшей головной болью. Мардж смешивала в блендере свою утреннюю дрянь. Увидев мужа, она поджала губы.

– Сэмюэл, – сказала она. – Нам необходимо поговорить. Я обнаружила в мусоре шесть бутылок из-под пива. Я не желаю иметь мужа-алкоголика.

И тогда Сэм совершенно неожиданно для себя сказал:

– Ты права. Я подам на развод.

Развод дался Сэму большой кровью и стоил кучу денег. Маргарет получила дом и практически все накопления, к тому же следующие восемь лет Сэм должен был выплачивать ей драконовские алименты (поскольку на развод подал именно он).

Прямо из зала суда Сэм поехал к Джейн. Они не виделись с того самого дня, когда он поцеловал ее в машине по дороге из супермаркета. Не виделись, не писали, не звонили друг другу. Сэм не знал, живет ли она по прежнему адресу, вышла ли замуж, примет ли его и что он станет делать, если нет.

Джейн его приняла.

Поначалу им приходилось тяжело. Съемная квартирка размером с обувную коробку съедала почти все деньги. Впрочем, Сэму эта квартира нравилась куда больше его прежнего холодного дома. У них с Джейн была плитка, чтобы варить кофе, цветок на подоконнике и огромный матрац, на котором они любили друг друга. Большего нельзя было и пожелать.

На Сэма ополчилась вся семья. Отец души не чаял в Маргарет. Узнав, что сын променял ее на какую-то садовницу из Алабамы, к тому же на пять лет старше его, отец пришел в ярость и выдвинул Сэму ультиматум: или вернись к Мардж, или – вон из семейного бизнеса.

Мать, всегда и во всем согласная с отцом, но более дипломатичная, позвонила, чтобы пригласить Сэма на ужин и спокойно все обсудить. Трубку сняла Джейн. Мать передала приглашение и добавила: «Вас, милочка, я не зову – не хочу ставить в неловкое положение. К ужину омары, не думаю, что вы умеете их есть».

На ужин Сэм не пошел. Из отцовской фирмы уволился. Месяц сидел без работы. Джейн в него верила и говорила, что работа будет. И она появилась.

В течение следующих нескольких лет Сэм сделал блестящую карьеру. Благодаря Джейн, ее бесконечному терпению, здравому смыслу, а главное – ее любви к нему, Сэму постепенно удалось наладить отношения с родителями. Когда отец умер, именно Джейн утешала его мать и занималась организацией похорон.

Они наконец смогли осуществить свою давнюю мечту – поехать в Европу и увидеть Париж.

Они купили собственный дом и лучшую комнату сразу же отвели под детскую.

Маргарет никогда не хотела иметь детей. Она находила их шумными, была уверена, что они мешают карьере, к тому же считала, что Сэм сам не хуже ребенка нуждается в опеке. Все годы их брака она принимала противозачаточные таблетки, но все равно панически боялась забеременеть.

Джейн мечтала родить Сэму ребенка. Он знал, что женщина, у которой даже для куста бегонии найдется доброе слово, будет исключительной матерью. Когда врач, отводя глаза, сказал, что шансы Дженни родить малыша ничтожно малы, Сэм не поверил. Но, увы, это было правдой.

* * *

За годы совместной жизни Сэм и Джейн научились быть стойкими. Они любили друг друга, верили, что смогут преодолеть все, что угодно, и никогда не сдавались.

Джейн объездила пять американских и три европейские клиники, лечилась у лучших специалистов. Когда четыре года назад Сэму предложили возглавить отделение компании в России, Джейн обошла и московских врачей.

Какая насмешка судьбы… До встречи с Сэмом Джейн не хотела никаких детей. Она сделала три аборта. Один – в Алабаме, в сельской больнице, после того как ее избил муж-алкоголик (Джейн поняла, что рожать от такого человека категорически нельзя, равно как и жить с ним). Еще два – уже в Нью-Йорке. Она встречалась с женатым мужчиной, ни о каких детях и речи быть не могло, Джейн принимала пилюли, но все равно два раза подряд беременела. Это было очень некстати…

Сейчас она отдала бы все на свете за то, чтобы иметь возможность родить ребенка. Но Бог, по всей видимости, решил, что возможностей у Джейн было предостаточно, а раз она ими не воспользовалась, значит, и детей ей никаких не нужно.

В Москве Джейн снова назначили лечение – очередную новую схему. Каждый раз, когда доктора меняли схему лечения, Джонсоны надеялись, что уж на этот раз все точно получится. Надеялись и теперь.

Дженни колола бесконечные гормоны, от этого отекало лицо и ноги. Впрочем, мешки под глазами – полдела. Беда в том, что изнанкой гормональной терапии были еще и постоянные обмороки, низкое давление, упадок сил… Иногда утром она не могла встать с постели – то есть физически не могла. Потом у спокойной и веселой Джейн начались нервные срывы, слезы, истерики, после которых она сутки или двое сидела в халате в углу гостиной, тупо уставившись в стену – непричесанная, заплаканная, несчастная. Однажды Сэм оставил ее в таком состоянии и уехал на два дня на семинар в Петербург. Джейн заверила, что с ней все будет в полном порядке. Но, вернувшись, он застал ее все там же – в углу дивана. Рядом стояла тарелка с нетронутым ужином, который Сэм оставил на столике перед отъездом.

С тех пор он старался не оставлять Джейн надолго одну. Иногда срывался с работы, наплевав на переговоры, семинары, контракты и другие важные дела. Сидел рядом с женой, заставлял ее есть, одевал, как ребенка, вел на прогулку… Постепенно Джейн приходила в себя. А спустя неделю-другую снова случался срыв.

Когда они только приехали, Джейн устроилась в бюро по ландшафтному дизайну. Уже через полгода она довольно сносно могла объясняться с клиентами и сотрудниками по-русски. Джейн нравилась работа, коллеги ее любили, клиенты были довольны. Но из-за проблем со здоровьем, связанных с последствиями терапии, она все чаще сидела дома.

Впрочем, проблемы с работой – это ерунда. Эти проблемы можно решить. Другое было куда серьезнее.

Попытки завести ребенка сопряжены со строжайшим режимом сексуальной жизни. Каждые два месяца врач составлял для Джонсонов график. Отмеченные в календаре периоды воздержания, отмеченные в календаре благоприятные для зачатия дни, часы, чуть ли не минуты. Секс по звонку таймера.

Они неделями ночевали в разных спальнях, и это было мучительно, во всяком случае – поначалу. Мучительно было заниматься любовью по расписанию. В конце концов любовь для них почти превратилась в тяжелую, неприятную, но необходимую процедуру вроде похода к стоматологу.

Когда органайзер начинал деликатно позванивать, напоминая, что через час Сэм и Дженни должны лежать в постели и пытаться (боже, в проклятый сотый раз пытаться!) сделать ребенка, Сэм срывался с работы и мчался по московским пробкам домой, где его уже ждала Джейн – ждала обреченно, мучаясь чувством стыда и собственной неполноценности из-за того, что не может родить такого желанного, такого необходимого им обоим ребенка.

Нет, слава богу, за годы своих мытарств по клиникам и специалистам, несмотря на расписание, на вечные гормоны и секс по часам, они не утратили влечения друг к другу. Но если раньше их любовь была легкой, радостной, светлой, то теперь к ней примешивалось вечное чувство потери, горечь бесконечных разочарований, неловкость. Нередко, занимаясь любовью с женой, Сэм чувствовал слезы у Джейн на лице, и это были отнюдь не слезы восторга.

Когда в подходящий для зачатия день и час они ложились в постель (поначалу – мучимые неловкостью ситуации, позже – почти равнодушные), Сэм остро ощущал ненормальность происходящего, неуместность этого секса. То, чем они занимались, больше не было актом любви. Это было актом отчаяния. А ребенка все не получалось.

Однажды Сэм поймал себя на мысли: «Я не хочу этого делать. Я не хочу иметь к этому отношения. Я не хочу ехать домой».

Он испугался, прогнал эту мысль, затолкал в дальний угол сознания, сделал вид, что ничего такого не было. Но оно было, вот в чем проблема.

Убедившись, что естественным образом ребенка Джонсонам не зачать, врачи посоветовали искусственное оплодотворение.

Снова гормоны. Почти полгода в разных спальнях. Впрочем, для Сэма это было почти облегчением. Да и для Джейн, пожалуй, тоже. Расходиться вечером по своим комнатам было честнее, чем ложиться в общую постель по звонку. С этим сексом по расписанию оба почти забыли, что такое настоящее желание.

Раз в месяц Дженни с Сэмом приезжали в клинику, чтобы сдать «репродуктивный материал», как это деликатно называли врачи. Для Джейн процедуры были мучительны.

– Увы, голубушка, – сказал профессор, занимавшийся с ней. – Взять у вас яйцеклетку безоперационным путем невозможно. Придется делать прокол в стенке матки.

Джейн делали эти проколы одиннадцать раз.

Операцию проводили под местной анестезией – совершенно безболезненно. Но потом, когда Сэм привозил жену домой, анестезия отходила, и Дженни иногда сутки, а иногда – трое почти не вставала с кровати. По квартире она ходила, закусив от боли губу, согнувшись почти пополам. Ей было больно ходить в туалет, больно сидеть, больно лежать… По ночам она плакала. После третьей процедуры Сэм настоял, чтобы жене выписали снотворное.

Дженни мужественно терпела, но все было бесполезно: эмбрионы никак не хотели выживать в пробирках, месяц за месяцем гибли.

Наверное, правда, что человек привыкает ко всему. Джейн привыкла к ежемесячным поездкам в клинику, к тому, что ей почти все время больно, к тому, что без снотворного не уснуть.

Она заставила себя вернуться к работе, по вечерам сидела над эскизами клумб и альпийских горок для своих русских клиентов, ездила к поставщикам за саженцами, руководила посадками на участках. Работа позволяла ей хоть ненадолго отвлечься.

За год ежемесячных попыток вырастить в пробирке жизнеспособные эмбрионы Джонсоны почти потеряли веру в то, что это возможно. Они продолжали бороться даже не столько по инерции, сколько из страха признать поражение. Оба в глубине души знали, но боялись признаться себе, что все бесполезно, надежды нет и пора остановиться.

Джейн высаживала агаву на участке у своей постоянной клиентки – жены какого-то русского промышленника, которая хотела, чтобы перед ее подмосковным домом непременно росла агава и вообще все было «как в Калифорнии, ну, вы меня понимаете». Джейн пыталась объяснить, что теплолюбивая агава вряд ли приживется в холодном северном климате, но клиентка была настойчива. В итоге агаву таки привезли, и Джейн наблюдала, как рабочие высаживают ее в специально подготовленную яму, наполовину заполненную смесью торфа и опилок – своего рода одеяло, под которым корни растения (Джейн на это очень надеялась) не будут мерзнуть суровой русской зимой.

В кармане завибрировал мобильный. Джейн посмотрела на экран. Звонили из клиники. Она не сразу поняла, о чем речь. А когда поняла – не поверила.

И только когда профессор на том конце провода чуть ли не закричал на нее: «Срочно! Приезжайте немедленно, у вас два часа, надо сейчас же делать подсадку! Эмбрионы ждать не могут!» – Джейн стало ясно: у них получилось!

Подсадка прошла удачно. Джейн провела еще сутки в клинике – в кровати, почти без движения. Ей нельзя было вставать, садиться, поворачиваться на бок – это могло повредить эмбрионам, помешать им прижиться.

Сэм примчался, как только узнал, что жена в больнице. Вбежал в палату с огромным букетом. Они сидели обнявшись, и Джейн плакала – громко, навзрыд. Это были счастливые слезы. Слезы Робинзона Крузо, увидевшего на горизонте паруса. У них будет ребенок. Свой, собственный! Они победили. Все было не зря. Все-таки они победили.

А еще через два дня у Джейн началось кровотечение, и оказалось, что эмбрионы не прижились. Когда Сэм приехал с работы, жена сидела в углу дивана, закутанная в халат, бледная, постаревшая на десять лет. Мешки под глазами от слез налились фиолетовым.

– Ну что вы хотите? – сказал профессор Сэму. – Вероятность успеха – не более тридцати процентов. Вы хотите детей, она хочет, а ее организм – нет. А мы, доктора, – не боги, с природой не поспоришь.

И тогда Сэм решил, что надо смириться. Не следует пытаться выломать дверь, которую Господь для тебя закрыл.

Они с Джейн сидели в гостиной, пили вино и разговаривали. За окном сверкал куполами храм Христа Спасителя.

Принять мысль, что у тебя никогда не будет собственного ребенка, было мучительно. Но они сумели это сделать. Однако если Бог закрыл дверь, вполне может быть, что он оставил где-то открытым окошко.

Сэм и Джейн проговорили всю ночь. Это был длинный, честный разговор. Впервые за долгие годы они отбросили свои страхи и решились посмотреть правде в глаза. Они могли бы пытаться и дальше, они могли окончательно загубить свой брак, который и так вот-вот затрещит по швам. Они могли бы стать заложниками своего навязчивого желания иметь детей. Но решили, что этого нельзя допустить.

Под утро они приняли решение обратиться к услугам суррогатной матери.

* * *

Двадцать один пятнадцать. Первый рабочий день закончен. Выруливая со стоянки, я подводила итоги этого длинного, суматошного дня. Что у нас в сухом остатке? Три с половиной прочитанных дела, из которых одно, в полном соответствии с номером, оканчивающимся на «тринадцать», обещает попить крови. Сложное дело, чего уж там. Сложное и объективно, и для меня лично, с человеческой точки зрения. Кажется, это именно тот случай, когда из двух зол надо выбрать меньшее, а они, как назло, оба бо́льшие… Ладно, дело с номером, оканчивающимся на «тринадцать», я, пожалуй, возьму завтра домой и не торопясь, очень внимательно еще раз (а может, два или три) прочту. Благо заседание по нему не завтра и даже не через неделю. И на том спасибо. Есть время хотя бы для себя определиться, кого в этом деле с двумя встречными исками стоит считать наиболее пострадавшей стороной.

Ну, слава богу, хоть с урной разобрались. Просто анекдот какой-то. Мое первое в жизни судебное слушание – и не про что-нибудь, а про урну… Встать, суд идет, рассматривается гражданское дело по иску Городского управления коммунального хозяйства к гражданину… Как его? А, Пенкину! К гражданину Пенкину Андрею Ивановичу. О возмещении ущерба. Ущерб городскому хозяйству был нанесен вследствие наезда транспортного средства на контейнер для сбора отходов, в скобках – урну бетонную, емкость сорок литров.

Битый час я пыталась выяснить у этого самого Андрея Ивановича, с чего ему вздумалось таранить урну. Приличный ведь вроде гражданин. И не пьян был. И водительский стаж большой. И скорость маленькая. И на дороге – никого, ночь-полночь, тихий двор в центре.

Гражданин Пенкин, казалось, наездом на урну был удивлен не меньше моего. Пожимал плечами, тряс бритой башкой и ничего, кроме «сам не пойму, как все вышло», сообщить по существу дела не мог. За что и поплатился рублем.

Самый гуманный суд в мире в моем лице обязал гражданина Пенкина возместить ущерб в размере семисот девяноста трех рублей. Последними его словами были: «Я не хотел!»

А я вот – хочу. Горячего супа, ванну и спать. И чтобы никаких домашних заданий не проверять, и чтобы завтра – выходной. И Париж, и осень, и шут с ними, пусть будут Елисейские Поля!..

Между тем супа никакого у нас дома нет, в лучшем случае в кухонном шкафу завалялась коробка лапши быстрого приготовления. Горячей воды по вечерам в нашей «хрущобе» отродясь не бывало – все, вернувшись с работы, принимаются мыться-стираться-готовить. Первые три этажа моются теплой водой, а нам, бедолагам, на нашем пятом, хорошо, если напора хватит на холодную. До кровати, теплого одеяла и книжки и вовсе как до луны пешком. Прежде чем забыться здоровым сном, мне надо проверить у Сашки алгебру, после алгебры – позаниматься с ней английским… Алгебра-то ладно, с алгеброй мы разберемся, а вот с английским беда, английский она без меня не сделает…

Были бы деньги – наняла бы репетитора. Но на репетитора у меня сейчас категорически нет средств. Господи, как же я вымоталась сегодня, кто бы знал. Просто никаких сил не осталось. Сейчас я тоже въеду в какую-нибудь урну, и мне тоже придется давать в родном суде объяснения, как я дошла до жизни такой. И ущерб возмещать. Семьсот девяносто три рубля. Которых, напоминаю вам, Елена Владимировна, у вас нет и до зарплаты точно не появится.

– Не ной, Кузнецова, – одернула я сама себя. – Ты отличный водитель, ну, может, не совсем Джеймс Бонд, но две-три урны, которые попадутся тебе на пути, объехать вполне в состоянии. В твоей жизни полным-полно всего хорошего, и вообще, прекрати умываться слезами и подумай лучше, где бы забесплатно раздобыть больших картонных коробок для переезда.

Мысль о переезде грела душу. Уже в эти выходные мы с Сашкой переберемся на новое место, и у нас будет не конура, а приличная, хоть и опять однокомнатная, квартира. Зато кухня там – не пять метров, как сейчас, а все десять. А на десять метров можно и диванчик впихнуть, и работать там, когда Сашка спит или уроки делает, и гостей принимать, если кто заглянет.

Правда, ни диванчика, ни шкафчика, ни даже завалящей книжной полки у меня нет. Собственно, вообще нет никакой мебели. То, что в квартире, – хозяйское, и, уезжая, мы все это оставим. И Василь Васильич Лавренюк, благородно оставивший мне в наследство гвоздь, нам не пример!

Ну, ничего, поживем на коробках. Зато у нас будет много места и не надо за квартиру отдавать две трети зарплаты. К тому же кое-какой мебелишки нам добрые люди подкинут. Моя сестра, Натка, обещала презентовать на новоселье комод красного дерева, оставшийся ей от очередного несостоявшегося мужа и не гармонирующий с прочей мебелью в гостиной. Натка, конечно, может наобещать, а потом снова удариться в устройство личной жизни и забыть обо всем на свете. Но может и не забыть. Тогда будем мы с комодом. Из красного, не побоюсь этого слова, дерева. Заведем семь слоников, поставим на комод, будет как в лучших домах.

Машка, помощник прокурора, до вчерашнего дня – моя коллега и по совместительству – лучшая подруга, отдает мне старую стиральную машинку, почти новый двуспальный диван и три венских стула.

Из самого необходимого остается стол – письменный, обеденный, неважно, хоть какой– нибудь на первое время. Ладно, со столом что– нибудь придумаю. А сразу после зарплаты я поеду и куплю большое трюмо. Трюмо я присмотрела в мебельном на Таганке и ходила вокруг него вторую неделю. Оно было шикарное, в рост, с четырьмя выдвижными ящиками с одной стороны и двумя – с другой. В эти ящики поместятся все наши с Сашкой фены, расчески, помады, заколки и прочее барахло, которое вечно валяется по квартире и имеет удивительное свойство теряться в самый неподходящий момент.

Решено. Трюмо я куплю прямо в день зарплаты. После работы заеду и куплю. Без стола можно прожить. Даже легко. Ну, может, не очень легко, но можно устроиться. А вот жить вдвоем с тринадцатилетней дочерью без трюмо совершенно невозможно.

Я притормозила возле круглосуточного магазина неподалеку от дома и пошла выпрашивать большие картонные коробки для переезда. Не с узлами же переезжать, в самом деле. Между прочим, если на коробку положить кусок фанеры, например, как раз получится стол. Только коробка должна быть действительно большая.

* * *

– Я не очень понимаю, мистер Джонсон, почему вы решили обратиться к услугам суррогатной матери в России, – юрисконсульт Американского посольства, к которому Сэм и Джейн обратились, чтобы обсудить юридические нюансы предстоящей процедуры, посмотрел очень серьезно, даже сурово. – Не проще ли дождаться возвращения на родину?

Юрисконсульт посольства, господин Абрахэм, был немолодой, гладкий, ухоженный господин. На столе у него стояла семейная фотография в серебряной рамке – мистер Абрахэм в окружении детей и внуков.

Как объяснить этому человеку, которого судьба щедро наделила тем, чего лишены Джонсоны, что они не могут ждать еще несколько лет?

Контракт Сэма заканчивается через полтора года. Значит, полтора года – со счетов долой. На сколько растянутся в Америке поиски суррогатной матери? Может, на полгода, может – на год. Итого – два с половиной. Плюс время, необходимое на обследование. Потом – снова забор репродуктивного материала, подсадка эмбрионов – уже суррогатной матери. Не факт, что получится с первого раза. Может быть и две, и три, и пять неудачных попыток. Сколько это займет? Один Бог знает, да и то не наверняка. Добавим девять месяцев на беременность, и получится… Не меньше четырех-пяти лет. Выдержат они столько? Выдержит столько их брак? Выдержит Джейн? Сможет ждать так долго? Сэм думал, что нет.

Но что толку рассказывать мистеру Абрахэму, счастливому обладателю трех взрослых дочерей и кучи румяных белозубых внуков, о том, что такое четыре года ожидания после всего, что им уже пришлось пережить? Вряд ли мистер Абрахэм поймет. Сытый голодного не разумеет, так, кажется, говорят у русских?

– Видите ли, мистер Абрахэм, в России это обойдется значительно дешевле, чем в Штатах, – сказал Сэм. – Я наводил справки. Русские женщины готовы выносить и родить чужого ребенка за пятнадцать-двадцать тысяч долларов. С учетом оплаты клиники общая сумма расходов все равно не превысит тридцати тысяч. А в Штатах это будет стоить минимум в три раза дороже.

Для мистера Абрахэма это, бесспорно, было аргументом. Он знал цену деньгам и уважал это качество в других. Будучи отцом трех дочерей, мистер Абрахэм прекрасно знал, во что обходится содержание и образование ребенка, и хорошо понимал, что, сэкономив на услугах суррогатной матери, Джонсоны смогут положить разницу на счет ребенка, и, когда настанет время поступать в колледж, родителям не придется брать кредит. Умно, очень даже умно.

Но, похоже, Джонсоны не в курсе юридических тонкостей, связанных с суррогатным материнством, которых достаточно и в Америке. Что уж говорить о России…

Абрахэм счел своим долгом ввести супругов в курс дела.

Он почти дословно пересказал им знаменитый меморандум комиссии Американского общества по борьбе с бесплодием 1986 года. Комиссия тогда выразила по поводу суррогатного материнства серьезные сомнения этического характера, которые «не могут быть сняты, пока не будет получено достаточных данных для оценки опасности и возможных преимуществ обсуждаемой процедуры». И, надо заметить, сомнения этического характера не были сняты и сейчас, по прошествии почти тридцати лет. Больше того, мистер Абрахэм подозревал, что они вообще никогда не будут сняты.

– Видите ли, законодательство в данной области настолько не разработано, что правовая путаница возникает везде и всегда. Вспомнить хотя бы процесс Джексон против Кальвертов.

Сэм слышал об этом процессе. Супруги Кальверт, неспособные родить ребенка естественным путем, заключили соглашение об услугах суррогатной матери с некоей Анной Джексон – молодой незамужней медсестрой. За десять тысяч долларов последняя согласилась выносить плод, зачатый при оплодотворении яйцеклетки миссис Кальверт сперматозоидом ее же супруга. Все шло отлично до тех пор, пока мистер Кальверт не понял, что никаких детей иметь не желает. Понял он это аккурат за месяц до родов. Внезапно возникшее отвращение мистера Кальверта к детям было так глубоко, что он подал иск в суд штата Калифорния о признании Анны Джексон настоящей матерью ребенка. Суд, правда, иск не удовлетворил – генетически ребенок был потомком четы Кальверт, а Анна Джексон играла лишь роль няни, которой родители временно доверили своего отпрыска. Это логичное, казалось бы, решение суда вызвало волну возмущения по всей Америке. Миллионы рожавших женщин высказывались в СМИ в том духе, что в данном случае погоду делают вовсе не гены, а как раз беременность и роды, так что настоящей матерью ребенка должна считаться женщина, выносившая его под сердцем и родившая.

– Я не намерен отказываться от своего ребенка, мистер Абрахэм, – сказал Сэм. – Надеюсь, что мы с женой не станем участниками подобного процесса.

– Вы можете надеяться или нет, – ответил Абрахэм, – однако возможен и другой вариант. Скажу больше: он куда вероятнее. Суррогатную мать может психологически травмировать необходимость отдать выношенного ею на протяжении девяти месяцев и рожденного «своего» ребенка генетическим родителям. Это может произойти даже в том случае, если поначалу женщине казалось, что она расстанется с младенцем без особых переживаний. Такие случаи не редкость. Так вот: если суррогатная мать решит оставить ребенка себе, вам придется столкнуться с ней в суде. И вы наверняка проиграете процесс.

– Но ведь существует «случай Беби М.», – возразил Сэм.

Случай этот произошел в 1986-м. Миссис Коттон, первая в мире суррогатная мать, отказалась передать ребенка биологическому отцу. Правда, в конце концов она подчинилась решению суда, и младенец был передан родителям на «усыновление».

– Однако напомню, что миссис Коттон все же разрешили навещать его и принимать участие в воспитании, – сказал Абрахэм. – И это – в Америке. В России же вам просто откажут в усыновлении собственного ребенка. Особенно сейчас, после всех этих скандалов, когда благая, по сути, идея усыновления детей иностранцами оказалась дискредитирована как таковая. Понятно, что суррогатное материнство и усыновление – совсем не одно и то же, но все равно… Русскому суду неважно, чей это ребенок генетически, поймите. Россия относится к числу тех стран, в которых принцип «мать та, которая родила» – никак не подвергается сомнению. Вот, послушайте!

Мистер Абрахэм достал из стола Семейный кодекс РФ на английском, нашел нужную страницу и стал зачитывать хорошо поставленным голосом:

– В соответствии с п. 4 ст. 51 СК РФ «лица, состоящие в браке между собой и давшие свое согласие в письменной форме на имплантацию эмбриона другой женщине в целях его вынашивания, могут быть записаны родителями ребенка только с согласия женщины, родившей ребенка (суррогатной матери)». Только с ее согласия! Без согласия – нет! Понимаете? Вы можете подавать в суд. Но вы проиграете. В Америке шансы выиграть у вас и у суррогатной матери были бы приблизительно равны. Все зависит от штата, где слушается дело, от адвокатов, от того, насколько вы будете убедительны. А здесь шансы выиграть подобный суд – ноль.

Мистер Абрахэм сложил толстые пальцы колечком и показал Сэму.

– Но есть и другой аспект этого дела, – продолжал юрисконсульт. – Вас могут элементарно обмануть. Услуги по усыновлению в России нередко предоставляют так называемые «серые» посредники, полукриминальные фирмы, единственная цель которых – заработать на вашей проблеме. Вы знаете о случаях, когда родителям под видом их собственного «суррогатного» ребенка пытались подсунуть чужого, «отказного»?

Сэм не знал.

– Вы в курсе, что после наступления беременности часто начинается откровенное вымогательство? – продолжал юрист. – Суррогатная мать требует от генетических родителей купить ей жилье, обеспечить ее будущее, грозит в противном случае не отдать ребенка?

Нет, они ни о чем подобном и не слышали. Не знали, что, в отличие от Америки, в России нет единой базы данных женщин, предлагающих услуги суррогатной матери. Зато есть гуляющий по Интернету черный список мошенниц, жертвами которых стали многие бесплодные пары, – очень длинный список.

Официальной статистики не существует, но Абрахэм считал, что из ста женщин, вызвавшихся стать суррогатными матерями, примерно треть составляют мошенницы и разного рода аферистки, желающие нажиться на чужой беде.

– Разумеется, какая-то информация о потенциальных суррогатных матерях имеется в медицинских центрах, – сказал он. – И надежнее всего обращаться именно туда. Впрочем, и у них информация неполная, отрывочная, фрагментарная. К тому же кандидатки, как правило, не обследованы, и по результатам анализов половина из них отсеется. О психологическом тестировании я и вовсе молчу – его просто нет.

И мистер Абрахэм захлопнул Семейный кодекс, который до сих пор держал в руках. Это был эффектный жест, означающий, что тема разговора исчерпана.

* * *

Рядом с дверью зала заседаний вывешен был список дел и назначенное для слушаний время. Первое слушание – в 10.20. Следующее – в 10.30. За ним – в 10.45. И так – до восемнадцати часов. На каждое дело отведено было по десять-пятнадцать минут. Лена посчитала: выходило, за день слушается больше тридцати дел. И это только у одного судьи. Как это вообще возможно? Может, что-то напутали? Лена подошла к другому залу заседаний. То же самое. Тридцать дел по десять минут на каждое.

– Леночка! Доброе утро! – За спиной у Лены появился Анатолий Эммануилович Плевакин – ее непосредственный начальник. С виду ничем не примечательный, седенький, тонкокостный Плевакин был великолепным судьей, очень эрудированным человеком, замечательным собеседником и обладал каким-то просто атомным обаянием. Достаточно его увидеть – и жить становится лучше. Почему? Бог его знает. Но становится, это совершенно точно.

– Что? Любуетесь нашими портянками?

– Чем… любуюсь, Анатолий Эммануилович? Портянками?

– Вот эти вот списки, – Плевакин махнул рукой в сторону вывешенных рядом с дверью распечаток, – между собой мы их портянками называем. Впечатлились?

– Анатолий Эммануилович, – Лена посмотрела жалобно. – Я что-то не совсем понимаю… Как за пятнадцать минут можно разобрать дело?

– Да ну что вы! – Плевакин заулыбался, положил свою сухонькую лапку Лене на плечо. – Голубчик, разумеется, ни один судья по тридцать дел за день не разбирает. Максимум – десять, но и это редко. В основном пять-семь.

– А как же списки?

– А что списки? Списки, видите ли, составляются с учетом рисков, так сказать. Кто-то не явится, у кого-то заседание отложат, потому что нужно предоставить дополнительные документы, часть из них просто заявления об отмене заочных решений, сами понимаете, такое часто бывает, так это на пять-десять минут… Вот и получается, что половина списка – чистой воды фикция.

Плевакин еще шире улыбнулся и засеменил по коридору к лестнице. А Лена отправилась к себе в кабинет.

За окном по-прежнему лил дождь, простирался все тот же московский палисадничек и не было никакого Люксембургского сада.

Лена повздыхала, открыла папку с делом и погрузилась в чтение. Она как раз дошла до двадцать восьмой страницы, когда дверь с грохотом распахнулась. Висевший на гвозде плащ свалился Лене на голову. На пороге во всем блеске своих без малого тридцати лет предстал младший лейтенант.

– Здравия желаю, Василь Васильич! А я к вам с подарком! Свежий труп на коммунальной кухне, прошу любить и жаловать! – гаркнул он, протопал к столу и плюхнулся на стул для посетителей. Стул под ста пятью килограммами его молодецкого тела жалобно скрипнул.

Лена кое-как выпуталась из плаща и воззрилась на посетителя. Собственно, он тоже на нее воззрился. Как только Лена показалась из-под плаща – так и воззрился. В ту же буквально секунду. И немедленно сдулся. Будто бы даже сделался меньше (хотя при его габаритах это было непросто) – сгорбился, стушевался, залихватская улыбочка стекла с лица. Лицо сделалось простецким и недоумевающим.

Лейтенант поднялся, зачем-то похлопал себя по карманам, как бы в поисках чего-то срочно ему необходимого, глянул на Лену, отвел глаза, опять глянул и, сообразив, что дальше молчать совсем уж не комильфо, промямлил:

– Простите… Я, наверное, того, дверью ошибся… А скажите, где Василь Васильич?

– Здесь Василий Васильич, здесь, – как могла, успокоила его Лена. – Вы ничего не напутали.

Лейтенант осмотрелся, но Василь Васильича не обнаружил. В кабинете были только стол, заваленный папками, два стула и гвоздь, торчащий из стены, на который Лена в этот момент вешала плащ. Никакого Василь Васильича, равно как и Петра Петровича, не наблюдалось.

– Простите, – снова промямлил лейтенант. – А он где? Ну, я имею в виду Лавренюк?

– Перед вами, – ответила Лена и уселась на место, косясь на плащ и думая, не свалится ли он снова на голову, – Лавренюк – это я.

В лице лейтенанта отразилась вся мировая скорбь. Потом оно пошло рябью, словно лужа на ветру. Широкий, как у сенбернара лоб, сложился морщинами от напряженных раздумий, у рта залегли горькие складки, – похоже, лейтенант решил, что его жестоко обманывают.

– Нет… – протянул он печально. – Вы точно не Василь Васильич…

– Я имела в виду, что я теперь выполняю обязанности Василь Васильича, – сжалилась Лена над лейтенантом, который окончательно и бесповоротно сделался несчастным. – Сам он уже вторую неделю как перешел на другую работу, в областной суд. А я пришла на его место.

Лена протянула руку:

– Кузнецова. Елена Владимировна.

Потом все же не удержалась и добавила:

– Впрочем, если вам так удобнее, можете первое время называть меня Василием Васильевичем.

Не стоило, конечно. Работа – не место для шуток. Но уж больно смешно этот лейтенант морщил лоб и тряс здоровенной башкой, пытаясь отыскать своего драгоценного Василь Васильича в пустом кабинете. Спасибо еще, под стол не полез…

– Младший лейтенант Таганцев, – отрапортовал он и пожал Ленину руку так, что кости хрустнули, – Константин Сергеевич. Значит, Василь Васильич тут больше не работает? А я думал, чаю попьем…

Таганцев выглядел озадаченным. Кажется, он все еще не смирился с тем, что осиротел и Василь Васильича больше в его жизни не будет.

– Знаете, – сообщил Таганцев, – Василь Васильич очень был хороший мужик. И судья понимающий. А вы?

– Что – я? – удивилась Лена.

– Ну, вы как? Понимающий судья?

– Во всяком случае, очень на это надеюсь, – ответила Лена. Ну и странный же этот Таганцев. – Кстати, у вас красивое имя – Константин Сергеевич. Замечательное имя, театральное.

– Почему это вдруг театральное? – удивился Таганцев.

– Ну, как же! Был такой режиссер, очень знаменитый – Станиславский Константин Сергеевич.

Лоб Таганцева снова пошел складками.

– Станиславский… Станиславский, – забормотал он. – Нет, не знаю такого. Рязанова знаю, Михалкова знаю, Станиславского не знаю.

– Ну, не беда, Константин Сергеевич, – снова успокоила его Лена. – Какие ваши годы? Еще узнаете. Между прочим, у вас не только имя замечательное, но и фамилия. Историческая фамилия!

– Что, тоже такой режиссер? – удивился Таганцев. Похоже, режиссеров на свете было несколько больше, чем он привык считать.

– Лучше! – заявила Лена. – Эту фамилию носил основоположник уголовного права, профессор Санкт-Петербургского университета! Вы должны гордиться!

– Есть гордиться, – ответил Таганцев. Лицо у него при этом было самое что ни на есть серьезное.

Лена покосилась на него. Он и впрямь собирался гордиться, вот молодец какой!.. Решив больше не терзать младшего лейтенанта ни режиссерами, ни профессорами, она положила руки на стол, пальцы сложила замочком и сделала вопросительное лицо. Младший лейтенант моментально уставился на ее руки.

– А что за труп на коммунальной кухне? Вы про какой-то свежий труп говорили?

– А, это… – застеснялся Таганцев. – Это у нас с Василь Васильичем шутка такая была… Нет никакого трупа, я просто так зашел, проведать. Был тут по делу, дай, думаю, заскочу… Вам, наверное, работать надо?

Лена пожала плечами – мол, ничего не попишешь, надо.

– Ну, я пойду тогда? – спросил Таганцев. Он стоял у стола, переминаясь с ноги на ногу, – ни дать ни взять пятиклашка, которому надо отпроситься с урока в уборную.

Лена пожелала лейтенанту всего наилучшего. Таганцев попятился к двери, смешно приложился задом, смешно повернулся, потом сунулся обратно и пробормотал: «До свидания».

Лена выждала несколько минут, дочитала две страницы и решила, что, пожалуй, пора обедать.

В столовой стоял ровный гул голосов и пахло общепитом – сложный коктейль из ароматов квашеной капусты, маргарина и средства для мытья посуды. В меню значилась солянка, рыба красная, котлета домашняя говяжья и пюре картофельное. На прилавке сиротливо стояли две тарелки с серенькими котлетами, притулившимися сбоку голубоватой кучки того, что, по всей видимости, позиционировалось как пюре картофельное.

Лена тоскливо посмотрела на голубые кучки пюре и взяла солянку. Она, по крайней мере, была веселого красного цвета и, в отличие от котлет, горячая. На вкус, правда, солянка оказалась так себе, но это все же лучше, чем сидеть голодной до вечера.

Лена была всецело поглощена едой, когда стол вздрогнул и трубный глас у нее над головой вопросил:

– Хотите компоту?

Лена подняла голову.

Над ней стоял высокий мужик. Подруга Машка его определила бы как «интересного брюнета». Непроницаемое выражение лица в сочетании с черным костюмом делало интересного брюнета похожим на гробовщика.

Мужик кивнул и сообщил:

– Райский.

Лена недоверчиво посмотрела на него. Как-то слабо верилось, что компот у них тут райский.

Мужик глядел на нее пару секунд, склонив голову набок, и уточнил:

– Не компот райский. Я.

Ленины брови поползли вверх. Вот это самомнение.

– Такая фамилия, – объяснил мужик. – Можете звать меня Валерой. А вы наш новый судья?

Лена кивнула.

– Наслышан, наслышан. Вы, говорят, виртуозно разрулили дело о наезде транспортного средства на урну. Так что, компоту хотите?

Лена пожала плечами. Не хотела она никакого компоту. И с мужиком этим райским разговаривать тоже не хотела.

– Я бы кофе выпила.

– Кофе у нас тут дерьмовый. Впрочем, здесь все дерьмовое – и кофе, и суп, и второе… А вот компот – ничего. С клубникой. Ну, признайтесь, вы же любите клубнику? Ну? Любите же?

– Люблю, – призналась Лена. – А вы откуда знаете?

– Элементарно, Ватсон. Все люди любят клубнику. Я тоже люблю.

Рассказав Лене о своих гастрономических пристрастиях, Райский исчез. Через пару минут он появился снова – на сей раз с подносом, на котором стояло четыре стакана компота. В компоте действительно плавала клубника.

– Значит, вы – новый судья, – снова сказал он, обращаясь не столько к Лене, сколько к стакану. Сообщив эту не самую свежую новость, Райский залпом выпил компот и потянулся за вторым стаканом.

– Помощник у вас – Дима, – сообщил он, глядя на второй стакан, и опорожнил его. Лена с интересом смотрела на то, как Райский берет третий стакан. Неужели и этот выпьет?

Райский выпил. С сожалением глянул на пустой стакан и сказал, на сей раз обращаясь непосредственно к Лене:

– Вы с ним поосторожнее. Он парень такой… Очень непростой. Я имею в виду Диму вашего. Я понимаю, помощники – как родители, их не выбирают, они нам достаются в наследство. И тем не менее.

– Меня мой помощник вполне устраивает, – сказала Лена. – Он аккуратный, исполнительный и не дурак.

– В том и дело, что совсем не дурак, – задумчиво протянул Райский. – Да ладно, вы потом сами все поймете.

Лена разозлилась. И что он навязался на ее голову? Сидела она, ела солянку, никого не трогала, думала про предстоящее слушание, и тут ей этот Райский свалился как снег на голову со своим компотом, клубникой и туманными намеками на непростой Димин склад ума и характер. Ему-то что за дело? Что он вообще пристал?

Райский между тем все не унимался:

– А вы Плевакина знаете? Анатолия Эммануиловича?

– Знаю, – кивнула Лена. – Я с ним познакомилась, когда открылась вакансия на должность судьи. По-моему, он прекрасный человек, мировой мужик и классный специалист.

– Прекрасный, – согласился Райский – Просто замечательный человек, не человек даже, а чистое золото. Но знаете что? Ему нельзя доверять.

– Господи! – взорвалась Лена. – А ему-то почему нельзя доверять? Тоже сложный характер?

– Потом все поймете, – пообещал Райский, сделав загадочное лицо. И потянулся за последним стаканом компота. Но Лена его опередила. Подняла стакан в приветственном жесте (Ваше здоровье!) и выпила компот весь до донышка большими глотками. Знай наших!

Райский внимательно смотрел, как она пьет, потом дернул уголком рта, изображая улыбку, и откланялся, оставив Лену в полном недоумении перед четырьмя пустыми стаканами.

* * *

Нельзя сказать, чтобы Сэм и Джейн полностью проигнорировали советы посольского юриста. Мистер Абрахэм сказал, что наиболее разумно искать суррогатную мать через клинику, специализирующуюся на лечении бесплодия. Джонсоны так и поступили. Профессор, занимавшийся Джейн, с удовольствием рекомендовал им фирму, в порядочности и добросовестности которой был уверен.

– Все не так плохо, – сказал он Джейн и Сэму. – Ваш юрист, полагаю, несколько сгустил краски. Насколько мне известно, сейчас в России в области экстракорпорального оплодотворения успешно работают порядка пятидесяти клиник, репродуктивных центров и лабораторий. Несколько – очень хороших, их я рекомендовал бы собственной дочери, столкнись она с подобной проблемой. Да, точной статистики нет. Но только у нас в клинике за десять лет применения этого метода родилось больше двух тысяч детей. Вот телефон агентства, скажете, что вы мои пациенты, и вам подберут суррогатную мамочку, которая вас устроит. Как найдете – приходите, будем работать.

Сэм позвонил, и в назначенное время они с Джейн пришли в офис агентства.

Директором агентства оказалась приятной наружности дама лет сорока – ухоженная, улыбчивая, с приветливым открытым лицом.

Она представилась Анной Сергеевной, предложила Джонсонам кофе, заулыбалась, когда Джейн передала ей большой привет от профессора: «Он дивный человек и очень талантливый врач, поверьте!»

– Не волнуйтесь, – сказала Анна Сергеевна. – У нас большой опыт по части суррогатного материнства. Я не имею права называть имена клиентов, но поверьте, мы оказывали услуги очень и очень известным людям. В России экстракорпоральное оплодотворение приобретает все большую популярность. И не только среди пар, которые физически не способны завести ребенка.

– Простите, но если они могут, то почему обращаются к вам?

– Не хотят рожать сами, – пожала плечами Анна Сергеевна. – Многие женщины – модели, светские красавицы – считают свою красоту главным капиталом. И не хотят портить ее беременностью, родами и кормлением. А некоторые мужья против родов категорически возражают. Но детей при этом хотят. Недавно к нам обратилась супруга очень известного бизнесмена, я не могу называть имен, но, поверьте на слово, это большой человек. Так вот: она чуть не плакала. Муж хочет наследника, но запрещает ей рожать. Говорит, она испортит фигуру. В итоге мы подобрали ей сурмаму – так мы между собой называем суррогатных мамочек. А в прошлом году обратилась знаменитая балерина. Ей тоже никак нельзя рожать – карьеру загубит. А ребенка хочется. В итоге мальчика для нее выносила учительница из Ярославля.

Джейн истории о женщинах, которые могут и не хотят рожать, ввергли в состояние, близкое к шоковому. А Сэм подумал, что одной из этих женщин вполне могла бы быть Маргарет, его первая жена. Для нее покупка готового ребенка за разумную сумму (родите мне мальчика, заверните, получите по чеку) была бы оптимальным решением вопроса. Анна Сергеевна не стала разливать перед Джонсонами сироп.

– Не буду утверждать, что основная задача суррогатных мамочек – подарить нашим клиентам счастье материнства и отцовства, – сказала она. – Это было бы нечестно. Основной их резон – коммерческий. Это рынок, и, как на всяком рынке, у нас есть, скажем так, недобросовестные продавцы услуг. Кандидатки, как правило, провинциалки, сумма в пять-десять тысяч долларов, которую предлагают за услуги сурмамы, кажется им почти астрономической. За десять тысяч где-нибудь во Владимирской области можно купить вполне приличную квартиру. Часто у дамы, которая предлагает свою кандидатуру, дома семеро по лавкам, муж спился или сбежал. И это большая проблема. Я имею в виду психологическую нестабильность женщины, которая решила стать суррогатной матерью. Если у нее не жизнь, а сплошная драма, то сам факт наступления беременности будет для нее дополнительным стрессом. Вдобавок к тем, что уже есть. Такая женщина может психологически сломаться. Она рожает, природа берет свое, она понимает, что любит ребенка, и отказывается его отдать. Поэтому мы первым делом проводим психологическое тестирование кандидаток. Этим занимаются наши психологи по специально разработанной оригинальной методике. По части физического здоровья у нас отсеивается три четверти кандидаток. Иногда диву даешься: девушка в двадцать пять лет насквозь больная, ей не сурмамой быть, а самой впору к нам обращаться, еще год – и она не сможет родить вообще. Многие подделывают результаты анализов… Но таких мы отбраковываем еще в регионах.

Оказалось, что в агентстве, которым руководила Анна Сергеевна, работа была поставлена всерьез и с размахом. Женщины, желающие стать суррогатными матерями, прежде всего проходят собеседование с региональными кураторами. Второй этап – тщательное медицинское обследование (по месту жительства, в какой-либо московской или петербургской клинике и, конечно, в выбранном самими клиентами центре репродукции). Полный семейный анамнез (наследственные заболевания, физическое и психическое здоровье родственников и так далее).

– Я считаю, что мы обязаны предоставить клиентам исчерпывающую информацию о состоянии здоровья детей, братьев и сестер потенциальных суррогатных матерей, их родителей, дедушек и бабушек по отцовской и материнской линиям, – объяснила Анна Сергеевна. – Разумеется, их наследственность напрямую влияния на ребенка не оказывает и оказать не может. Но все же сурмама – это несколько больше, чем просто няня, которой родители доверили малыша. Значит, мы должны исключить даже минимальный риск. Лишь после этого кандидаток включают в программу. Правда, некоторые еще могут не пройти проверку юристов. В итоге из ста кандидаток до финиша доходят хорошо если восемь. Из этих восьми клиенты выбирают подходящую женщину. После чего юрист агентства составляет договор о вынашивании ребенка, в котором прописаны права и обязанности обеих сторон.

Подобный документ относится к договорам возмездного оказания услуг, – сообщила Анна Сергеевна. – По тому же принципу составляются договоры на услуги няни или кормилицы. Если хотите, вы можете оформить на наше агентство доверенность на подбор кандидатки и ведение всех дел, связанных с суррогатным материнством. Многие так поступают. Законодательство в этой области, увы, несовершенно, потенциальным родителям сложно сохранить в тайне информацию, особенно если они работают с суррогатной матерью напрямую. Мы разработали механизм, который позволяет свести к минимуму подобные риски и сохранить анонимность наших клиентов. В принципе, вы можете вообще не встречаться с сурмамочкой. Мы это берем на себя. А вы просто заберете ребенка из роддома, когда придет время.

– Нет, этого мы не хотим, – твердо заявил Сэм.

Он хорошо запомнил слова юрисконсульта в посольстве о том, что иногда родителям вместо собственного, родного ребенка норовят всучить чужого, отказного.

– Мы хотим лично знать эту женщину, мы будем общаться с ней, присутствовать при родах. – Джейн сжала пальцы мужа. Она ни за что не согласилась бы пропустить момент, когда их ребенок появится на свет. Пусть его родит другая женщина, неважно. Это все равно будет их ребенок.

– Что ж, – улыбнулась Анна Сергеевна. – Мне тоже всегда казалось, что так намного лучше. Хотите еще кофе?

Спустя два месяца они снова встретились с Анной Сергеевной. Она разложила на столе три анкеты с фотографиями.

– Прошу любить и жаловать, мы подобрали для вас кандидаток.

Сэм и Джейн выбрали девушку по имени Людмила – курносую, белокурую, статную. Первая встреча состоялась там же, в агентстве.

Людмила понравилась им сразу. Уроженка крошечного городка Сердобска в Пензенской области (такого маленького, что Сэм даже не сразу нашел его на карте), Людмила производила впечатление девушки очень здравомыслящей и целеустремленной.

Джонсоны выплатили Людмиле аванс, который она немедленно отправила матери, сняли ей квартиру в соседнем переулке и оформили договор на обслуживание в клинике, услугами которой пользовалась Джейн.

* * *

Я откинулась на спинку стула. Глаза болели адски. И шея. И голова. И вообще больше всего мне хотелось завалиться спать минимум на двенадцать часов. Но, как говаривала бабушка, на том свете отоспимся. Для меня лечь спать в десять вечера – непозволительная роскошь. Это у нормальных людей в десять – вечер. А у меня – разгар трудового дня.

На столе передо мной лежала Сашкина тетрадь с домашней работой по алгебре. Восемь страниц квадратных уравнений. Три страницы я уже проверила. Осталось пять. Господи, кто бы знал, как я ненавижу алгебру, квадратные уравнения, домашние работы… Ну вот почему после десяти часов в суде я должна сидеть и проверять эти уравнения, а? Смешно. Я сижу с уравнениями, а Сашка, которой, вообще-то, за алгебру следовало бы беспокоиться больше, чем мне, второй час по телефону болтает. И плевать ей, что у меня голова раскалывается, и на работе ворох нечитаных дел, и с каждым днем их все больше, да плюс надо писать статью для «Вестника РГГУ». За статью обещали хороший гонорар. На этот гонорар можно будет Сашке прикупить новую куртку, а то у старой уже рукава коротки. Дочка в ней как сирота какая-то. Новая куртка нужна позарез.

Но чтобы ее купить, сперва статью надо написать. А чтобы сесть за нее с чистой совестью, нужно разобраться с этими квадратными уравнениями, будь они неладны. Просто замкнутый круг какой-то…

Я перевернула страницу.

За окном по-прежнему лило. Злой, холодный осенний дождь. Вот тебе и «очей очарованье»… Как зарядил неделю назад, так и не остановится. Я поплотнее завернулась в свитер. Холодно, неуютно. Серая беспросветная жизнь какая-то. Крошечная кухонька, штукатурка на потолке в углу осыпается, на плите отколота эмаль. Почему-то эта отколотая эмаль окончательно меня расстроила. Чаю выпить, что ли? Когда чаю выпьешь – сразу веселее становится. Заодно и согреюсь.

К чаю у нас ничего не было. Я после работы не успела зайти в магазин возле дома, а в дальний круглосуточный тащиться уже сил не было. В итоге мы с Сашкой поужинали лапшой быстрого приготовления. Хорошо, что бабушка не дожила. Она бы в обморок упала, если бы увидела, что я ем лапшу из пакета. Бабушка была родом с Украины и считала хорошее питание залогом счастливой и долгой жизни. Бог мой, какие она пекла пироги, а котлеты, а борщи…

Я помешала сахар и отщипнула кусок вчерашнего хлеба (свежего в доме не было, не сходили мы за хлебом). Хлеб припахивал плесенью и на вкус напоминал вату. А как бы сейчас хорошо было поесть борща. Что может быть приятнее, когда приходишь с работы – а тебя дома ждет кастрюля борща. Сварить, что ли? Все равно еще минимум четыре часа сидеть – с уравнениями, со статьей, с делом…

За это время борщ три раза свариться успеет.

Я сунулась в ящик с овощами. Кажется, где-то завалялась свекла.

Повезло. И впрямь завалялась. И картошек три штуки нашлось, и даже полкочана капусты в холодильнике.

Минуточку! А кастрюля-то! Я ведь наверняка уже упаковала большую кастрюлю для переезда!

Но кастрюля оказалась на месте, в шкафчике над плитой. Слава богу!

Мяса, правда, не было, ну это ничего. Поедим постного борща. Главное – несколько дней можно будет не морочиться насчет еды. Красота!

Я резала свеклу и думала, когда закончится дождь. Ну до чего же унылая, до чего сиротская в этом году осень, хоть вешайся. А вот год назад все было по-другому. Кажется, тоже шел дождь, но это было совершенно неважно.

На меня вдруг накатило – резко, до ломоты в висках. Я вспомнила, как год назад, примерно в это же самое время, мы с Кириллом возвращались в Москву из Завидова. По стеклам его «Лексуса» барабанил дождь, а внутри было тепло, чуть пахло лимоном – у него в машине всегда чуть-чуть пахло лимоном, мне это нравилось дико. И запах лимона, и дождь за окном, и его руки на руле.

Мы познакомились в Загорянке, на даче, которую снимал для моей беспутной сестры ее тогдашний кавалер. Поначалу я вообще не обратила на Кирилла внимания. Я приехала с работы голодная, как волчица, и думала только о том, скоро ли будет готов шашлык.

Натка тогда, как водится, устраивала личную жизнь. Личная жизнь моей сестры давно стала притчей во языцех, и устраивала она ее перманентно с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. Устройство личной жизни происходило с переменным успехом. Очередной этап заканчивался очередным замужеством. Результатом одного из них, не самого счастливого, но самого, пожалуй, продолжительного (аж три года), стало рождение Сеньки. За замужествами с завидной регулярностью следовали разводы, после которых сестра снова бралась за обустройство жизни.

Прошлой осенью она пыталась устроить жизнь с неким Борюсей. Борюся был женат, обещал развестись, а покамест снял дачу в Загорянке, где Натка с Сенькой жили все лето, а Борюся наезжал на выходные.

Я не любила Борюсю, не понимала их высоких отношений, но приехала, потому что давно не видела сестру, да и шашлыка хотелось. К тому же Сашка на каникулы уехала с классом в Ригу, и дома сразу сделалось как-то очень уж пусто.

Собственно, я не собиралась особенно энергично общаться с Борюсей, а тем более – с его друзьями. Я хотела шашлыку и отоспаться в шезлонге под пледом.

Шашлыка мне дали, а вот отоспаться не получилось. Мне пришлось играть с племянником Сенькой, разливать чай и вести светскую беседу с Борюсиными друзьями, пока они с Наткой сперва ссорились на кухне, а потом мирились в спальне (просто какие-то итальянские страсти, в самом деле).

В перерыве между руганью и примирением с Борюсей Натка представила меня Кириллу (в своей неповторимой манере, разумеется).

– Кир! – заорала она. – Не стой столбом! Поухаживай за моей сестрой!

И подтащила меня к этому самому Киру. Мужик как мужик – высокий, спортивный, загорелый и, кажется, идиот. Ну кто, кроме полного идиота, притащится на дачные шашлыки в пиджаке от Армани?

– Умница, красавица, мать своему и моему ребенку, к тому же – помощник прокурора, – отрекомендовала меня Натка.

И убежала на кухню доругиваться с Борюсей, который вовсю громыхал там тарелками, требуя, по всей видимости, продолжения банкета.

И что мне прикажете делать с этим пиджачным Кириллом? Впрочем, вроде бы меня как раз ничего делать не просили. Это ему велели за мной ухаживать.

– На всякий случай меня зовут Кирилл, – сообщил он.

Наверное, неплохо было бы и мне представиться.

– Лена, – сказала я.

– Вам шашлыку принести, Лена?

– Несите. Только я бы на вашем месте пиджак сняла, прежде чем к мангалу подходить. Жаль будет, если заляпаете жиром.

Кирилл засмеялся.

– Выгляжу идиотом, да? Приперся в пиджаке на дачу…

Оказалось, что он не идиот. Просто приехал прямо с работы. Не во что было переодеться.

Я отловила сестру и выпросила у нее старый Борюсин свитер для Кирилла. В свитере он помолодел и стал выглядеть намного симпатичнее.

Мы немного поболтали о капризах московской погоды. Кирилл добросовестно подкладывал мне шашлыка и все порывался налить вина, несмотря на то, что я за рулем.

Пару раз он пытался рассказывать бородатые анекдоты, но, во-первых, я эти анекдоты знала, а во-вторых – мне вся эта дача надоела хуже горькой редьки, и я хотела поскорее доехать до дому. На том и распрощались. Я думала – навсегда. Но на другой же день Кирилл позвонил мне на работу. Телефон ему, конечно же, дала Натка.

Кирилл сказал, что ему нужна консультация юриста, а сестра рекомендовала меня как очень толкового специалиста в этой области.

Я удивилась – у Кирилла вроде бы своя строительная компания. Что у них там, юриста нет, что ли?

Оказалось, юрист есть, и не один. Но ему нужно мнение независимого специалиста по весьма деликатному вопросу. За консультацию он предлагал триста долларов.

– Мы с вами можем встретиться где-нибудь на нейтральной территории?

– Можем, – сказала я, прикидывая, что на триста долларов, пожалуй, смогу наконец купить стиральную машинку.

– Давайте поужинаем и поговорим заодно, – предложил он.

Ужинать он повез меня в какой-то дико пафосный ресторан. В обтруханном пиджаке с залоснившимися рукавами я чувствовала себя дояркой на придворном балу. Выходя из машины, я к тому же порвала чулок. И весь вечер сидела, как полная дура, в рваном чулке. А вокруг порхали нимфы в вечерних туалетах.

Я так и не поняла, зачем ему понадобилось консультироваться. Вопрос был пустяковый и не стоил выеденного яйца. Взять гонорар за такой пустяк мне не позволяла совесть. Я отказалась от гонорара. Сказала, что не заработала эти деньги, поэтому не возьму.

Он удивился: как это не возьму?

Я сказала, что он накормил меня ужином. Пусть это будет как бы гонорар. И уехала.

Потом, дома, глядя на кучу грязного белья, которое снова придется стирать вручную, я, разумеется, пожалела, что не взяла деньги. В конце концов, от него не убудет, он мужик богатый. А мы с Сашкой из-за моего глупого чистоплюйства теперь останемся без машинки. Но я не привыкла брать деньги у малознакомых мужчин просто так, за красивые глаза. Да и не было у меня никаких красивых глаз, если честно. У нас в семье разделение труда. Натка – красивая, а я – умная. Умная, выносливая, хороший специалист, порядочный человек, верный товарищ, рабочая лошадь, вот за это меня и цените.

Но, видимо, Кирилл считал иначе. На следующий день мне на работу доставили с курьером пакет. В пакете была коробка, в коробке – шелковый мешочек, в мешочке – черная сумочка из крокодиловой кожи.

Машка, коллега и лучшая моя подруга (мы как раз обсуждали дело, когда приехал курьер), повертела сумочку в руках.

– Однако, «Прада», – сообщила она. – Кажется, подруга, у тебя завелся богатый поклонник.

– Бог с тобой, какой поклонник, – отмахнулась я. – Просто клиент. Я его проконсультировала, а гонорар не взяла. Вот он и шлет борзыми щенками.

– Не думаю, что это борзые щенки. Во-первых, дороговато за консультацию. Такая авоська потянет на тысячу баксов, не меньше. А во-вторых – на, читай.

Машка вытащила из сумки записку и протянула мне. На плотной кремовой бумаге каллиграфическим почерком было выведено: «И золотое содержанье книг нуждается в застежках золотых».

Вильям наш, граждане, Шекспир. Ромео, не побоюсь этого слова, и Джульетта.

Конечно, это была невероятная пошлость – посылать мне сумку с цитатой из Шекспира. Но я растаяла. Оказалось неожиданно приятно почувствовать себя женщиной, особенно если учесть, что никто мне сто лет не дарил подарков, не ухаживал за мной, а никаких таких золотых застежек у меня вообще сроду не было, равно как и сумок за тысячу долларов. Было когда-то золотое кольцо, бабушка подарила на окончание школы. Но кольцо пришлось продать лет десять назад. Сашка тогда, помнится, долго болела, лекарства стоили немерено, и у меня не осталось денег даже на молоко.

– Кузнецова, не будь занудой, – подзуживала Машка. – Расслабься ты хоть раз в жизни. Позвони ему, скажи спасибо, а там – по ситуации. В любом случае ты ничего не теряешь. Дома тебя никто не ждет, Сашка вернется только в конце недели.

Я позвонила. А потом прогуляла работу, потому что мы поехали в Завидово и остались там ночевать.

Это тоже было что-то новенькое. Похлеще сумки «Прада». Я сроду ничего не прогуливала – ни школу, ни институт, ни работу.

Оказалось, быть прогульщицей – замечательно. Был будний день, и в Завидове почти не было народу. Кирилл снял крайний коттедж. С балкона открывался вид на осенний лес и на берег реки. Такой красивый, что ныло сердце.

Вечером мы до одурения парились в бане, потом пили каберне, сидя в шезлонгах перед коттеджем, и молчали. Кирилл кому-то позвонил, и часа через два приехал молодой человек в офисном костюме. Он вручил Кириллу объемистую сумку, пожелал мне приятного отдыха и уехал.

В сумке оказалась пижама почти моего размера, зубная щетка, шлепанцы и черная водолазка, очень похожая на ту, в которой я приехала.

– Ты специально пригнал человека из города, чтобы мне было во что переодеться? – спросила я Кирилла.

Он кивнул. Он выглядел смущенным. Потом признался: боялся не угадать с размером.

Я никогда в жизни не чувствовала себя королевой. А тут почувствовала.

По дороге обратно в город я все нюхала пальцы. Пальцы пахли эвкалиптом. Это от эвкалиптовых веников в завидовской бане.

Мы ехали, дождь стучал в стекла, Кирилл снял руку с руля и положил мне на ладонь. И мне стало так хорошо, так надежно… Хотелось ехать и ехать без конца, всю жизнь, и чтобы его рука лежала на моей.

На заправке мы купили кофе в бумажных стаканчиках и какие-то плюшки. И они были горячими, и кофе пах замечательно, а потом мы остановились в лесу, и я нашла красный подосиновик, и привезла его домой, и он долго еще лежал на куске мха на подоконнике, и каждый раз, когда я на него смотрела, – чувствовала запах леса и вспоминала, как мы шли по промокшей жухлой листве и как из-под листьев выскочила лягушка, почему-то не впавшая еще в спячку.

Потом было много поездок – мы постоянно куда-то ездили, летали, плавали: в Париж на выходные, в Лапландию на Рождество, в Киев среди недели просто потому, что захотелось зайти в Лавру… Почему я вспоминаю именно эту дурацкую лягушку?

Я одним глотком допила чай и сердито шваркнула чашку в раковину. Не будь дурой, Лена. Все в прошлом. Дело закрыто. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.

Я поставила в этой истории точку. Даже ушла со старой работы. Ладно, чего уж там, не ушла я вовсе, а сбежала. Вынуждена была сбежать. И казенная квартира не имеет к этому никакого отношения. Если бы Кирилл не подставил меня, прекрасно по сей день сидела бы в прокуратуре.

Я налила еще чаю. Хватит, Лена. Ты хотела оставить все это в прошлом, начать жизнь с чистого листа? Хотела. Вот и начинай. Благо у тебя для этого есть все возможности.

Новая работа, новая квартира, в которую мы должны переехать на днях… Как сказала бы бабушка – осталось сменить прическу и мужчину… Насчет прически, между прочим, стоит подумать. Вот возьму и перекрашусь в блондинку. А мужчины… Нет. Никаких больше мужчин. Не хочу. Вот не хочу, и все. У меня и без мужчин есть все, что надо человеку для счастья: два десятка томов нечитаных дел, ненаписанная статья, недоваренный борщ, непроверенные Сашкины уравнения… Господи, да ведь у нас же еще английский!

– Сашка! – крикнула я. – Имей совесть! Хватит болтать! Я не хочу всю ночь сидеть над твоими уравнениями в одиночестве, пока ты там обсуждаешь мальчиков со своей Дашей! Клади трубку и иди сюда!

Недовольная Сашка появилась на пороге через две минуты. Она явно на меня дулась.

– Нечего дуться, – сказала я. – Домашнее задание, в конце концов, твое. Не понимаю, почему я с ним сижу, а тебе плевать.

– Потому что мне все равно, что поставят в четверти по алгебре, – честно сказала Сашка. – А тебе нет.

Честность – это наш конек.

– Ладно, – согласилась я. – Считай, что это мои личные заморочки. Я не стану ничего мотивировать, просто будь любезна пойти и переделать алгебру, и чтобы мы больше к этому разговору не возвращались. Решишь задание – можешь сколько угодно беседовать с Дашей, хотя лично я не думаю, что эти беседы тебя сильно обогатят интеллектуально.

– Господи, чем тебе Даша-то не нравится? – спросила Сашка.

Даша мне не нравилась всем. Не нравилось, что, разговаривая с людьми, она жует свой вечный орбит без сахара, то и дело надувая из него пузыри. Не нравились ее замашки великосветской львицы, дорогие сапоги, кричащий макияж, чудовищный апломб… Не нравилось, что папаша ее – жлоб и хам.

У папаши имелись автосервис и какой-то дальний родственник в префектуре, на основании чего он искренне полагал себя хозяином мира. Как-то раз перед родительским собранием я слышала, как он орал на молоденькую учительницу литературы за то, что та поставила его распрекрасной дочери трояк за сочинение. Учительница пыталась объяснить, что если человек пишет: «Великий писатель Лев Толстой одной ногой стоял в прошлом, а другой приветствовал настоящее», то ему и трояка, в сущности, много. И между прочим, неплохо бы этого самого писателя Толстого, приветствующего одной ногой настоящее, для начала почитать. Ну, как минимум, чтобы не возникал вопрос, почему Наташа Ростова ушла от мужа к Дубровскому. К слову, для общего развития и Пушкина было бы неплохо почитать.

Папаша на это орал, что он сам разберется, читать его дочери Пушкина или, напротив, Хренушкина, а вот учительнице, если она еще раз себе подобное позволит, придется плохо: вылетит из школы, как пробка из бутылки, без выходного пособия и с волчьим билетом. И пойдет работать на панель, где ей самое место.

Учительницу он тогда довел до слез.

– Мам, – сказала Сашка. – Ну это же ее отец – жлоб и хамло. При чем тут Даша? Она-то нормальная… И между прочим, папашу своего терпеть не может. Он и на нее тоже орет знаешь как?

Я не знала, как папаша орет на Дашу, но, честно говоря, не очень верила, что у такого родителя может вырасти нормальный ребенок. Хотя… Даша – со всем своим апломбом, дорогими сапогами, ярким макияжем и вечным орбитом во рту – всего лишь девочка. Наверное, ей и впрямь несладко жить с таким папашей, который к тому же еще и постоянно орет.

– Мам, – Сашка обняла меня. – Можно мне в пятницу после школы к Дашке?

– Можно, – сказала я. – Только сделай уроки на понедельник и возвращайся не поздно. Мы в субботу переезжаем, не забыла?

Сашка энергично затрясла головой – нет, мол, не забыла, забудешь такое! – звонко чмокнула меня в щеку, похватала тетрадки и убежала в комнату. Я придвинула материалы дела с несчастливым номером с окончанием на «тринадцать». Садиться сегодня за статью у меня просто нет сил, все равно ничего путного не напишу. Ну, хоть дело почитаю.

Зазвонил телефон. Опять Даша… Опять на два часа. Сашка снова не выспится и будет ходить как сонная муха.

– Мам, тебя! – заорала дочь из прихожей. – Теть Маша!

– Значит, так, Кузнецова, – забасила трубка Машкиным голосом. – В субботу мы к тебе приедем к трем часам. С тебя кофе и пироженка. Пашка договорился взять на работе «Газель». Мы туда все твое барахло впихнем и за одну ездку тебя перетащим на новое место жительства. Круто?

Круто, еще как. Машка – золотой человек. Дураки те, кто говорит, что женской дружбы не бывает. Женская дружба (если она настоящая, конечно) куда как крепче мужской.

Паша – Машкин муж. Он тоже юрист. Мы все учились в одном институте, только Павлик – на два курса старше нас с Машкой. В институте он никогда не отказывался помочь с курсовой, а когда у меня умерла бабушка – взял на себя организацию похорон, сейчас вот раздобыл «Газель», чтобы помочь с переездом.

Вообще-то сначала я собиралась машину нанять, чтобы не грузить никого своими проблемами. Купила «Из рук в руки», позвонила по нескольким объявлениям и пришла от цен в ужас. Стало совершенно очевидно, что если заказывать машину, то на ближайшие три месяца я останусь не только без вожделенного трюмо, но, пожалуй, и без хлеба.

Можно было бы, наверное, попробовать перевезти вещи на моей «Хонде», но для этого придется сделать минимум пять ездок с одного конца Москвы на другой. А машинка и так на ладан дышит. Каждый раз, садясь за руль, я долго уговариваю ее потерпеть еще разочек и клянусь оттащить на сервис вот прямо завтра. И каждый раз не получается. Пять ездок из Царицына в Митино «Хонду» мою доконают. И тогда, боюсь, никакой сервис не поможет.

В итоге Машка, как водится, обругала меня идиоткой, велела никого не нанимать и не насиловать собственную машину, озадачила Павлика, и вопрос был решен.

– Мань, спасибо тебе, не представляю, как бы я сама все тяжким трудом заработанное перла на новую квартиру…

– Угомонись, – оборвала меня Машка. – Главное – про кофе не забудь. И давай рассказывай, как у тебя там на новом месте. Как работается?

Я рассказала. Двадцать одно дело прочитано, голова пухнет, с работы прихожу в десять вечера, в общем и целом по больнице температура нормальная. Вот сейчас сижу с делом о лишении родительских прав. И, честно говоря, не представляю, с какой стороны за него браться.

– Браться за дело всегда лучше с начала, – сказала Машка. – И постепенно доводить до конца, Кузнецова.

– Я понимаю, – жалобно сказала я. – Но тут же не возмещение ущерба за разбитую урну, тут живой ребенок. Я переживаю.

– Кузнецова, я понимаю разницу между урной и ребенком, вообще-то. Но это твоя работа. А если ты такая трепетная, надо было учиться на флориста. Или на маникюршу. У них в профессии никаких переживаний, знай себе сажай анютины глазки или ногти пили. А ты – не маникюрша. Ты – судья. И нечего трепетать, аки лист на ветру. Что за дело?

– Суррогатная мать не отдает ребенка генетическим родителям. Родители – американцы…

– Ты истцов видела? Ответчицу видела?

– Нет.

– И уже переживаешь!

– Да.

– Ну вот что: давай срочно бери себя в руки. Если тебя все дела будут задевать за живое, тебя свезут в Кащенко уже через две недели! Ты что, вчера родилась?! Ты на этой поганой работе уже десять лет! И до сих пор как гимназистка, чуть что – в обморок упасть норовишь. Тебе кого жалко? Маманьку суррогатную? Ты с ума сошла? Да эта маманька за счет дураков-американцев родила в царских условиях, все девять месяцев каталась, как сыр в масле, ты так сроду не жила, я думаю. Чего ее жалеть?

– Тебе легко говорить. А я вот сижу и думаю: а если бы у меня Сашку кто-то захотел отсудить?

– Если бы у тебя Сашку кто-нибудь захотел отсудить, он бы тебе ее с доплатой потом вернул, и ты бы озолотилась, – отрезала Машка. – Потому что с ней надо английским заниматься и тряпки покупать. А если серьезно – кончай страдать, доваривай свой борщ, дуй в ванную, и в койку. Поняла?

– Поняла. Только ванна отменяется. У нас по вечерам никогда нет горячей воды. А я не последовательница Порфирия Иванова, чтобы устраивать заплывы в ледяной воде. И в койку я тоже не могу, мне еще дело читать.

– Завтра почитаешь. На работе, – строго сказала Машка. – А сейчас почитай на сон грядущий какую-нибудь Донцову, и все у тебя будет хорошо.

Машка повесила трубку. И я как-то сразу успокоилась. Хорошо, что женская дружба все-таки существует.

* * *

Свой первый год в Москве Люда почти не помнила. В памяти отпечаталось только, что ей постоянно хотелось спать. Пару раз она засыпала в метро и уезжала на конечную станцию, откуда потом надо было возвращаться через полгорода обратно. Однажды ей пришлось до пяти утра сидеть на заплеванной скамейке и ждать, пока откроется метро, потому что поезд, в котором она заснула, был последний, и уехать обратно оказалось не на чем. В другой раз, пока Люда спала, привалившись головой к поручню вагона, у нее украли сумку. Сумка была дрянная, клеенчатая, со сломанной молнией. Но внутри лежал проездной на метро и сто пятьдесят рублей, на которые Люда рассчитывала как-нибудь дотянуть до конца месяца. Пришлось потом две недели сидеть на голодном пайке и ездить в метро зайцем (иногда тетки в метрополитене из жалости пропускали Люду бесплатно, иногда – свистели вслед). Слава богу, хоть паспорт не вытащили. Паспорт Люда в сумке не носила, всегда прятала во внутренний карман.

В столицу Люда приехала из села Козицы Сердобского района Пензенской области. Приехала на заработки. Надо было кормить маму и дочку Лиду, а работы ни в Козицах, ни в Сердобске не было.

Когда-то в городе был мясоперерабатывающий комбинат. По всей округе от него шла нечеловеческая вонь, зато комбинат давал работу двум тысячам местных жителей. Был при комбинате детский садик, была поликлиника, летом работникам давали путевки в санаторий «Сосны»… В Козицах имелась животноводческая ферма, там для комбината выращивали коров. И комбинат, и ферма приказали долго жить. Остались полуразрушенные корпуса да вонь, которая за десять лет так и не выветрилась.

Пока комбинат не закрылся, Людина мать работала там в бухгалтерии. Ездила из Козиц на автобусе, всего-то – полчаса. Когда комбинат закрылся – устроилась в Козицах в сельсовет секретаршей (она же – кадровик, она же – бухгалтер). Но через несколько лет поселковое начальство сменилось, и мать из сельсовета попросили. Теперь там всем заправляет жена нового председателя поселкового совета.

Если б не было кур и огорода, Люда с матерью пошли бы, пожалуй, по миру с протянутой рукой.

Впрочем, Люда считала, что живут они совсем неплохо. Она привыкла к сельской жизни, к тому, что в пять утра нужно вставать кормить кур, что для стирки требуется сперва накачать воды, что туалет – на дворе, а десять рублей – большие деньги.

В Козицах была школа, в которой училось восемнадцать человек. Школу уже несколько лет как собирались закрыть, но до сих пор не собрались.

По субботам Люда с подружками бегала на танцы в поселковый клуб, с другой стороны которого располагалась баня.

Раз в две недели в клубе показывали кино.

Иногда удавалось съездить на танцы в Сердобск, в клуб с романтическим названием «Железнодорожник».

Летом, когда в Козицы во множестве приезжали к бабушкам и дедушкам на свежую ягоду городские внуки, они с девчонками кокетничали с этими самыми городскими, сидя на завалинке и лузгая семечки. Летом в Козицах было весело.

Зимой жизнь замирала. Всех развлечений – пойти в гости к соседке телевизор посмотреть. Да и то, прежде чем выйти из дому, надо было раскопать лопатой сугроб у крыльца.

Люда не очень любила зиму. Но потом всегда наступало следующее лето, и жизнь снова делалась веселой и интересной.

Люда окончила девять классов козицкой школы и, поскольку десятого класса в школе не было, поступила в Сердобске в колледж учиться на конструктора одежды. На самом деле это был самый обычный швейный техникум, просто его переименовали в колледж. Конструктором же одежды назывался оператор раскроечной машины. Машина могла из толстой стопки фланелевых кусков разом выкроить толстую стопку рукавов для халатов. Вот и весь конструктор.

Впрочем, альтернативы у Люды не было. В Сердобске, помимо ее колледжа, имелось еще два. В одном учили на слесарей, в другом – на животноводов. Люда животноводом быть не хотела. Хватит с нее их собственных кур, которых вечно надо кормить и следить, чтобы они не расклевали яйца.

Колледж Люда так и не окончила.

На первом же году учебы она познакомилась с Мишкой. Мишка был городской, работал на автосервисе и казался Люде ужасно взрослым – ему было двадцать пять.

Очень скоро они стали встречаться. Когда оказалось, что Люда беременна, – поженились. Люда была несовершеннолетняя, но их расписали из-за ребенка.

С Мишкиными родителями вышел скандал, его мать кричала, что Люда все специально подстроила, чтобы поселиться в их городской квартире. Смешно! Можно подумать, большая радость жить в конуре, в которой и без нее пять человек на двадцати пяти метрах.

Людина мать сказала: «Чтоб ноги твоей там больше не было!»

В итоге Мишка поселился в Козицах. По утрам ездил на работу в город, по вечерам возвращался. А иногда – не возвращался, оставался ночевать у родителей. Так и жил – вроде на два дома.

Где-то месяца через три сервис, в котором Мишка работал, сожгли, и он стал уезжать на заработки в Пензу. У него там был двоюродный дядька, и этот дядька пристроил Мишку в строительную бригаду, которая ремонтировала квартиры новым русским пензюкам.

Поначалу Мишка приезжал почти каждые выходные, потом – раз в месяц, а незадолго до того, как Люде пришло время рожать, и вовсе пропал. Люда позвонила его дядьке, и тот сказал, что они с Мишкой поругались, и где его племянник, он знать не знает. Может, наладился в соседнюю область шабашить, а может, еще куда… С тех пор от Мишки не было ни слуху ни духу.

Целый месяц Люда плакала по ночам в подушку. Мама утешала ее, как могла.

Однажды Люда встретила в городе Мишкину сестру. Та сказала, что брат подался на заработки в Москву.

В ноябре Люде исполнилось восемнадцать. А в январе родилась Лидка.

Рожать Люду отвезли в сердобскую больницу. Роддома в городе не было, но в больнице имелось родильное отделение – палата на четыре койки. В палате было холодно, из окон дуло, тощее больничное одеяло совсем не грело. Люда плакала и хотела домой.

После того как Лидка родилась, ее сразу же унесли. На следующий день Люде дали Лидку покормить. Дочка была маленькая, со сморщенным красным личиком, и от нее шел неприятный кислый запах. И еще она орала. Люда совершенно не знала, что с ней делать, и обрадовалась, когда на третий день их отпустили домой, к маме.

Лидку надо было все время кормить, пеленать, качать, когда она орала, а орала она почти постоянно, потому что у нее то живот болел, то зубы резались. Да куры, да огород… Какие уж там танцы. Все, Люда свое отплясала.

Они с матерью крутились как белки в колесе. Денег и раньше всегда не хватало, а теперь и вовсе не стало. В начале зимы подтопило погреб, и картошка, которую они заготовили (на продажу и себе на зиму), померзла. Потом посыпалось одно за другим: сперва мать слегла с воспалением легких, потом обвалился угол крыши, и пришлось платить за рубероид и за работу мужикам, потом пришла весна, и в районе объявили эпидемию какого-то нового, птичьего гриппа. В Козицы приехали из районной санэпидстанции и велели пустить под нож всех кур, хотя куры были живые-здоровые.