Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «mr_logika» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 [10] 11  12  13

Статья написана 4 мая 2020 г. 17:23

«Собрание сочинений в восемнадцати томах. Том 9 1894-1897»
Издательство: М.: Наука, 1977 год, 300000 экз.
Формат: 84x108/32, твёрдая обложка, 543 стр.
Серия: Антон Чехов. Собрание сочинений в 18 томах
часть собрания сочинений

«На него старуха не взглянула, лишь с очей прогнать его велела»

«Дурачина ты, простофиля...»

Пушкин "Сказка о рыбаке и рыбке".

Ни один рассказ Чехова не ставил передо мной такого количества загадок. Самая из них загадочная — это мгновенное изменение человеческого характера. Аня всегда бывшая примерной, заботливой дочерью и сестрой, а превратившись в жену, стеснявшаяся попросить у мужа денег даже на маленькую шоколадку, буквально в одночасье становится способной хамить мужу. «Подите прочь, болван!» — говорит она Модесту Алексеичу с презрением и восторгом едва только убедившись в том, что произошедшая в её жизни перемена декораций это не сон и не сказка. Но в жизни так не бывает, хамство не может стать чертой характера с такой скоростью, если его доселе и следов не наблюдалось. Даже у пушкинской старухи, вознесённой Золотой Рыбкой из грязи в князи, этот «отёк Квинке» не развивался так пугающе быстро. Поэтому, рассказ «Анна на шее» кажется мне притчей, хотя и не настолько явной, как «Сказка о рыбаке и рыбке».

Ну, уж коль скоро, это не совсем реализм, как принято считать, то может быть вторая загадка рассказа вообще не заслуживает внимания? Но ведь Чехов легко мог и не загадывать её, какой в этом смысл? Речь идёт о том абсолютно очевидном обстоятельстве, что муж Ани, мечтающий получить золотой крест ордена св. Анны 2-й степени, который носился на шее (на ленте шириной 4,5 см.), уже носит на шее какой-то орден. Этот орден он снимает, переодеваясь в купе поезда, и его же надевает отправляясь на бал, так сильно изменивший жизнь его самого и его жены. Никаких комментариев по этому неназванному ордену в книге нет (у меня т.9 ПСС в 18 томах), но можно предположить, что Модест Алексеич имеет 2-ю степень ордена св. Станислава, также носившегося на шее (этот орден рангом ниже Анны). Но, поскольку с первой степенью св. Станислава жаловалось потомственное дворянство (с 1855 года, до этого п. д. давалось с третьей степенью), можно сделать и дальнейшее предположение — Модест Алексеич в этой привилегии не нуждается, потому и не стремится получить этот орден*. Не объясняет Чехов и другое немаловажное обстоятельство — что заставляет Модеста Алексеича так страстно мечтать об ордене Анны. Снова остаётся только предполагать — из-за прибавки к пенсии, положенной кавалерам Анны 2-й степени. Вероятно, эта прибавка была достаточно ощутимой. Эта необъяснимая неопределённость, путаница, с орденами, за которой стоит неопределённость судьбы героя, мне кажется очень крупным недостатком рассказа, другими словами — он (рассказ) был бы намного интереснее, глубже, если бы читатель смог представить себе не только подоплёку поведения Ани, но и мотивы, руководящие действиями её мужа. Да кому интересны (могут меня спросить) жизненные установки, моральные принципы (которых, может быть, и вовсе нет) всяких старых козлов (именно так выглядит Модест Алексеич в глазах нашей молодой современницы)? Главное в рассказе то, что касается Ани, разве нет? Нет, отвечу я. Каждый персонаж мне дорог, каждый персонаж мне интересен. Посвяти Чехов чуточку больше места мужу, я лучше понял бы и поведение молодой вертихвостки, а понять её до конца, мне, как говорилось выше, так и не удалось.

Третья загадка рассказа вообще не имеет шансов на решение. Здесь, скорее всего, Чехов просто ошибся, слегка перекаламбурил. Но в рассказе этому моменту придаётся очень большое значение, и я не могу не остановиться на нём. Когда Анну 2-й степени получал некий Косоротов, у которого была сварливая и легкомысленная жена (тоже Анна), его сиятельство изволил сострить: «Значит, у вас теперь три Анны: одна в петлице, две на шее.» Вспомнив об этом, Модест Алексеич говорит жене: «Надеюсь, что когда я получу Анну второй степени, то его сиятельство не будет иметь повода сказать мне то же самое.» Надежда оказалась напрасной, его сиятельство повторил свою шутку слово в слово. Вот только оснований к этому не было на этот раз ни малейших. Анюта уже висела на шее любовника, куда более богатого, чем её муж. Его сиятельство был не в курсе? Крайне наивное предположение. Остаётся также необъяснённым, на что, собственно говоря, надеялся бедный (!) Модест Алексеич (и откуда вообще мог бы взяться этот повод?), ясно только, что он совершенно не ожидал того, что произошло в действительности (это относится не только к шутке его сиятельства).

Создатели очень даже неплохого фильма 1954 г. по этому рассказу (режиссёр Исидор Анненский, в роли Анюты двадцатитрёхлетняя красавица Алла Ларионова) одну из загадок решили, не мудрствуя лукаво, простейшим способом — никакого ордена на шее муж Анюты не носит. Только Анну третьей степени в петлице. Первая из перечисленных мной загадок в фильме не разгадана — хамские слова Анны, обращённые к мужу, звучат совершенно неестественно. Каламбур же о трёх Аннах в исполнении его сиятельства (Александр Вертинский) звучит настолько двусмысленно, что по прежнему остаётся неясным, знает или не знает князь, кто оплачивает мелкие счета новоявленной вертихвостки. Насчёт того, кто платит по крупному, фильм сомнений не оставляет.

*) В поведении и манерах Модеста Алексеича в рассказе (а в фильме тем более) нет ничего общего с дворянином. Он стопроцентный плебей. Тем не менее, почему бы Модесту Алексеичу не подумать о дворянстве для своих потомков? Для чего он вообще женился? Только для обзаведения красивой игрушкой? Вполне правомерные вопросы, не правда ли? Жаль, что Чехов не дал даже намёка на ответы.

Современникам наверняка было понятно, какой орден носил на шее Модест Алексеич, но всё-таки для более полной характеристики персонажа авторский комментарий, органично вставленный в рассказ по этому поводу, был бы не лишним.


Тэги: Чехов
Статья написана 28 апреля 2020 г. 22:10

«Белая гвардия. Мастер и Маргарита»
Издательство: Минск: Мастацкая літаратура, 1988 год, 2900000 экз.
Формат: 84x108/32, твёрдая обложка, 670 стр.
ISBN: 5-340-00162-8

Комментарий: Художник А. И. Царев.

Об этом романе написаны километры скучной, однообразной критики. А роман-то интересный, многоплановый, и не хочется писать о нём так, как написаны те километры. Да я так и не умею. Поэтому получите, пожалуйста, вот это. И распишитесь.

Не будучи поклонником Симона Петлюры, я всё-таки хочу начать эти свои беглые и поверхностные заметки о романе «Белая гвардия» с поистине петлюровской шпильки в адрес его Автора. Несколько цитат:

гл. 6 — «бррынь-брр-рынь» — так звенит звонок при открывании двери в магазин;

гл. 8 — «...бух... бу-бу-бу...» — это стреляют пушки;

гл. 8 — «Ти-у... пи-у... слухаю! еи-у... ти-у...» — это телефоны и реплика телефониста;

гл. 8 — «Фью... ах! Ах, тах, тах!» — «засвистал и защёлкал весёлым соловьём всадник у прапора.»

гл. 8 — «Арррррррррррррррррр-па-па-па-па-па! Па! Па! Па! рррррррррррррррррррр!!» — звук пулемётов полковника Болботуна, полк которого вступает в Город;

гл. 9 — «Др-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р...» и через три строки «Дррррр...Ти...Ти...ти...ти...» — тоже пулемёты, но с обоих сторон (перестрелка), «жидкая трескотня пачками» передана с помощью чёрточек;*

гл. 10 — «Вра... вра... вра... вра... вра... вра... вра...» — «кипуче забарабанил пулемёт на Печерске».

Зачем всё это звуковое сопровождение в стиле Джона Адамса или Эдисона Денисова? Почему-то об этой стилистической особенности романа нет ни слова в «Булгаковской энциклопедии» в статье «Язык и стиль». Вроде бы и литература совсем не детская, там эти изыски ещё можно было бы с горем пополам оправдать. Хорошо, что Льву Толстому не пришло в голову воспользоваться таким приёмом для усиления эффекта присутствия читателя в описываемых им сражениях. Да, читатель за полвека, прошедших со времени появления «Войны и мира», сильно измельчал, но дозволительно ли писателю идти к своему читателю таким странным путём, т. е. опускаясь до его уровня? И как соотнести эти упражнения с известным публичным высказыванием писателя: «После Толстого нельзя жить и работать в литературе так, словно не было никакого Толстого...То, что было явление Льва Николаевича Толстого, обязывает каждого русского писателя после Толстого, независимо от размеров его таланта, быть беспощадно строгим к себе. И к другим.»

Приведённые примеры демонстрируют существенное различие между стилями Булгакова и Толстого, но есть и пример сходства, причём в отрицательном смысле. Я имею в виду постоянное навязчивое упоминание цвета волос Елены Турбиной**. Снова несколько цитат. «Елена раздвинула портьеру, и в чёрном просвете показалась её рыжеватая голова.» «Елена рыжеватая сразу постарела и подурнела» (здесь эпитет «рыжеватая» особенно неуместен). «Как Лиза «Пиковой Дамы», рыжеватая Елена, свесив руки на колени, сидела на приготовленной кровати в капоте.» «...без чего не может существовать ни в коем случае даже такой блестящий брак между красивой, рыжей, золотой Еленой и генерального штаба карьеристом...» (отсутствие слова «рыжей» нисколько не повредило бы этой фразе). «...он подошёл к важной рыжеватой Елене, и при этом глаза его беспокойно бегали.» «Анюта ... и Елена, растрёпанная, рыжая, подымали Турбина и снимали с него ... рубаху...». «Елена не раз превращалась в чёрного и лишнего Лариосика ... и вновь возвращаясь в рыжую Елену, бегала пальцами где-то возле лба...». «Седьмая — себе. Еленка рыжая и Николка. Кончено. Будут мучить. Погоны вырежут. Седьмая себе.» (даже спасаясь от погони и готовясь к смерти, Алексей вспоминает, что сестра рыжая!). Очевидно, что у Булгакова были веские основания, чтобы так и не прийти никогда к окончательному выводу о том, какой же всё-таки роман у него получился — сильный или слабый***. А он попросту противоречивый, местами сильный, местами слабый. Вот же сильнейшая сцена, возможно, самая лучшая в романе — молитва Елены за брата, причём на пианино лежат ноты каватины Валентина «Я за сестру тебя молю». Это и не молитва вовсе, а просто просьба не отнимать у неё, потерявшей только что мать и брошенной мужем, ещё и брата. Елена мысленно произносит речь, которую можно уподобить защитительной речи адвоката. Она просит Богоматерь умолить Сына, чтобы сотворил чудо, и ссылается на смягчающие обстоятельства: «Слишком много горя сразу...», «Посмотри, что делается кругом.», «Может быть, мы люди и плохие, но за что же так карать-то?», «Идут твои дни, твой праздник...». И умиравший, не оставивший никакой надежды тройке очень опытных врачей (Булгаков сам врач, видел умирающих от тифа, и даёт описание больного Алексея именно, как находящегося почти в состоянии предсмертной агонии), брат ожил как раз в тот момент, когда Елене показалось «что губы на лике, окаймлённом золотой косынкой, расклеились, а глаза стали такие невиданные, что страх и пьяная радость разорвали ей сердце.»**** Этот эпизод романа в сущности прекрасная агитация за веру, за силу молитвы, в каких бы выражениях она ни произносилась. Это и не удивительно, ведь написаны эти строки внуком священника и сыном профессора духовной Академии.

Пару-тройку слов на тему слона из мухи. Хотя слово только одно, а сколько за ним всего просматривается! Слово это — имя, а имя — Явдоха. Девушка, явившаяся Василисе, как небесное видение, прекрасная, как Аврора с картины Бугро. Это украинский аналог русской Евдокии. В России она звалась бы Дуняшей. Не почувствовать контраст невозможно, и свидетельствует он о глубинной ментально-эстетической разобщённости так называемых «братских» народов. И эта разобщённость, давно замеченная врагами России, сейчас используется на всю катушку, на раскрутку которой понадобилось всего лишь 5 млрд. долларов и... несколько коробок печенья. Мог ли не чувствовать этого Михаил Афанасьевич? Случайно ли дал он своей красавице имя больше подходящее дочери дракона? Разумеется, я отдаю себе отчёт в том, что с точки зрения моих оппонентов для дракона больше подошло бы имя Евдокия. Тут и поспорить можно, но только оставаясь в рамках приличий, и, конечно же, не следует рыть окопы и открывать огонь.

Теперь несколько совсем уж мелких замечаний. Мне был очень интересен быт героев романа, их повседневная жизнь. Неплохо было бы встретить в магазине книгу «Повседневная жизнь киевлян в 1918 году», но такая книга пока не написана. Из булгаковского романа мы можем узнать, что Турбины живут в семикомнатной квартире и у них отличная библиотека. В общем, средний класс. Чем питаются, Автор не сообщает (очень кратко приводится только то, чем Ванда угощает Карася, и это впечатляет, есть даже шустовский коньяк*****), но зато называются некоторые напитки — это немецкое белое вино и водка, причём водки столько, что Мышлаевский (очень даже не дурак выпить, а, скорее, наоборот — дурак) советует смачивать ей щётку при вытирании пыли. Кстати, с этой неординарной личностью связано интересное обстоятельство, а именно то, что в портрете Воланда (на минутку прошу перейти в другой роман Булгакова) отсутствует описание его носа — важнейшей части лица этого господина, особенно если вспомнить о занимаемой им высокой должности. А нос Воланда невозможно представить без горбинки, пусть не такой внушительной, как у герцога Урбинского с портрета работы Пьеро делла Франческа, но достаточно заметной. Такой, например, какую имеет нос Мышлаевского. Если учесть, что у Виктора Викторовича глаза тех же цветов, что и у Воланда (у Мышлаевского зелёный глаз правый, у Воланда — левый), то полное отсутствие носа в портрете Воланда получает естественное объяснение — слишком заметное сходство Мышлаевского с дьяволом было бы творческим просчётом. Но закончим с напитками. Не брезгует белая гвардия и кофейком. И, если считать этих офицеров обычными с точки зрения физиологии людьми, то кофе в Городе какой-то странный, что однозначно вытекает из следующей сценки: «Всё кончено! О, как я измучен... — полковник Щёткин удалился в альков и там уснул после чашки чёрного кофе, изготовленного руками золотистой блондинки.» Кофе, как снотворное??

По мере чтения романа замечаешь, что Автор совсем ничего не говорит о причинах революции, за исключением общего утверждения о наличии в обществе классового антагонизма. Но, всё-таки не совсем ничего, правда, доходит это не сразу. Где живёт у Турбиных горничная Анюта? Сказано коротко и прямо: «Мышлаевский, оголив себя до пояса в заветной комнате Анюты за кухней, где за занавеской стояла колонка и ванна, выпустил себе на шею и спину и голову струю ледяной воды...». Хозяева и гости, стало быть, принимают ванну в комнате горничной. Слава Б-гу, за занавеской. Вот ещё одна правдивая сценка — когда Лариосик складной кроватью защемил Николке руку, Николка, освободившись «молча кинулся в кухню, и там Анюта пустила ему на руку, по его распоряжению, струю холодной воды из крана.» Даже и тут без служанки не обойтись, хотя можно было открыть кран другой не повреждённой рукой. Ну сколько же могло продолжаться это давно отменённое крепостное право?

Несколько слов о загадках, которые не сумел разгадать. И Елене, и Николке точно известно (разговор об этом приведён без недомолвок и письмо Коля читал), что телеграмму в 63 слова отправила лариосикова мама на имя Елены. Почему же, когда эта телеграмма, путешествовавшая больше недели (от Житомира), наконец, доставлена, Елена извиняется перед Ларионом за то, что начала её читать? А Николка чуть позже думает, что телеграмму отправил сам Лариосик. У меня нет никаких предположений о причине этой водевильной путаницы, вполне, впрочем, безобидной. Допускаю, что эти нестыковки допущены Автором сознательно, слишком уж много места уделено этой телеграмме.

Ещё загадка, куда более значительная. «Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте — пусть воет вьюга, — ждите, пока к вам придут.» Тальберг бежал... и был прав, что не стал ждать, когда за ним придут, как это делали сотни тысяч самых разных людей в двадцатых, тридцатых, сороковых годах — те самые сотни тысяч, додремавшие до того, что за ними «крысьей побежкой» пришли и превратили их в мучеников, нашедших свой конец кто в Бутове, кто в Левашове, кто на Соловках, кто в Колымском и в других подобных краях. Это для вас ваш абажур священен, а приходящим «крысьей побежкой» незваным гостям плевать и на вас и на ваши священные абажуры. Большего вздора, чем этот булгаковский призыв, похожий на обращение удава к сообществу кроликов, мне в литературе не встречалось. О чём думал человек, написавший этот бред? Не было ли стыдно ему, дожившему до весны сорокового года, за эти слова?

Несмотря на все очевидные минусы, роман оставляет неизгладимое впечатление и никогда не будет забыт. Автор ещё не вошёл в полную силу, он в творческом поиске, который вскоре приведёт к созданию одного из величайших произведений русской и мировой литературы — роману «Мастер и Маргарита».

*) В первой р-последовательности 18 букв, во второй 20, в третьей 12, в четвёртой 5. Почему именно столько, не больше и не меньше? Как Булгаков определял, где нужно остановиться? Насколько это было для него важно? Чертовщина какая-то!

**) С её фамилией не всё ясно. В середине декабря 1918 года она Тальберг, а через полтора месяца приходит письмо из Варшавы, откуда читатель узнаёт, что они развелись. Так что неизвестно, какая у неё теперь фамилия. Да и когда они успели развестись, если в Киеве всё это время были петлюровцы, а муж был в Варшаве (и даже нашёл там новую жену)? Может быть, это результат неудачного сокращения Автором своего романа?

С Лизой Булгаков, досконально знавший творчество Толстого, сравнивает здесь Елену не с бухты-барахты. И "Пиковая дама" это просто маскировка. В действительности Булгаков имеет в виду княгиню Болконскую; о том, как обращается с ней Лев Николаевич я писал в своём эссе о романе "Война и мир". Как обращается? А точно так же, как Михаил Афанасьевич со своей Еленой.

***) См. статью «Белая гвардия» в «Булгаковской энциклопедии».

****) Красивая формулировка, вот только вместо слов «пьяная радость» лучше бы прозвучал «восторг».

*****) Главный приз на всемирной выставке в Париже в 1900 году.


Статья написана 23 марта 2020 г. 22:14

«Смерть Артура»
Томас Мэлори
Смерть Артура
Издательство: СПб.: Наука, 2005 год, 1500 экз.
Формат: 70x90/16, твёрдая обложка + супер, 904 стр.
ISBN: 5-02-033890-7, 5-02-027045-8
Серия: Литературные памятники

Аннотация: Артуровские легенды — предания и легенды, в центре которых король Артур — одна из самых знаменитых фигур в литературе Средневековья. Он прославлен в романах и хрониках, в стихах и прозе на всех основных европейских языках той эпохи. Историческим прототипом легендарного монарха послужил, по-видимому, военный вождь бриттов, живший в конце 5 в. и возглавивший их борьбу против вторгшихся саксов. Он дал несколько крупных сражений, завершившихся ок. 500 победой при горе Бадон на юге Британии. И хотя в конце концов саксы одержали верх, слава Артура не померкла. Латинская хроника История бриттов, составленная валлийским священником Неннием ок. 800, приводит в гл. 56 список двенадцати побед Артура над саксами, а в гл. 67 два британских «дива дивных» связаны с Артуром — свидетельство того, что местные легенды в это время уже ассоциировались с его именем. Другая латинская хроника, созданная в Уэльсе ок. 955, Анналы Камбрии, упоминает не только победу у Бадона, но и битву при Камблане, в которой пали Артур и Модред, его племянник.

В ранней валлийской литературе Артур выступает в совсем другом качестве — мифическом и сказочно-авантюрном. В поэме Добыча Анвинна (10 в.) он ведет отряд на штурм крепости Анвинн (она же — загробный мир кельтов) с гибельным намерением завладеть магическими талисманами.

Таким образом, документы, отразившие раннюю стадию легенды, имеют валлийское происхождение. Однако слава Артура выходила далеко за границы Уэльса. Жители Корнуолла и Бретани, родственные валлийцам по языку и культуре, также отдавали дань восхищения британскому герою. Бретонцы распространили Артуровскую легенду, вывезенную с Британских островов, по всему Европейскому континенту.

Не позднее 1138 Джефри (Гальфрид) Монмутский в своей Истории королей Британии дополнительно обосновал роль Артура как победителя саксов. История Джефри начинается с основания Британского королевства Брутом, прямым потомком Энея, через которого британская старина оказывается связанной со славным прошлым Трои и Рима. В повествовании Джефри о жизни и деяниях Артура, центрального героя всей книги, видную роль играет Мерлин. Артур изображается не только как победитель саксов, но и как покоритель многих европейских народов. В войне, которая началась после его отказа платить дань римлянам, Артур со своими союзниками победил врага в сражении и завоевал бы Рим, если бы не Модред, который предательски завладел его троном и королевой. Джефри описывает гибель Артура в битве с Модредом и затем постепенный распад некогда созданной им империи вплоть до окончательного ее разрушения в 7 в.

В 1155 История была переведена в стихах на французский язык норманнским поэтом Васом, получив название Роман о Бруте. Вас первым из авторов, которые нам известны, упомянул в своей поэме Круглый стол, сооруженный по распоряжению Артура для того, чтобы избежать споров о старшинстве. Он сообщает также о вере бретонцев в то, что Артур жив и находится на о. Авалон.

Первым английским поэтом, воспевшим Артура, был Лайамон, приходской священник в Арли-Риджисе (графство Вустершир). Его поэма Брут, написанная в последнем десятилетии 12 в. или чуть позже, представляет собой расширенный пересказ поэмы Васа английским аллитерационным стихом. Хотя поэма Лайамона сохранилась только в двух списках, в отличие от большого числа манускриптов, содержащих тексты Джефри и Васа, ее существование доказывает, что Артур был воспринят в качестве героя даже потомками его врагов-саксов.

Псевдоисторическая традиция, основанная Джефри Монмутским, не включает сюжетов о Тристане, Ланселоте и о Граале, которые стали повсеместно известны в средние века благодаря французским романам. Во французских романах на Артуровские темы (вторая половина 12 в.) двор Артура изображается как отправная точка приключений разных героев, но сам Артур не играет в них центральной роли.

Однако авторитет легендарного короля был настолько велик, что его образ втягивал в Артуровскую орбиту сюжеты различного происхождения. Одним из них, и наиболее ранним, оказалось печальное повествование о Тристане, имевшее хождение во Франции ок. 1160. Историческим прототипом Тристана был некий пиктский царь конца 8 в., легенды о котором, как и легенды об Артуре, хранил один из разгромленных кельтских народов. Некоторые версии легенды о Тристане выдвигают на первый план захватывающую фабулу — приключения, побеги, козни, однако во французском романе Томаса Британского (1155-1185) и в немецком шедевре его последователя Готфрида Страсбургского (ок. 1210) главное — разработка характеров и трагический конфликт между чувством и долгом.

В конце 12 — начале 13 вв. были широко распространены различные версии легенды о поисках Грааля. В это время Грааль, изначально обладавший магическими свойствами, был вовлечен в сферу христианской традиции и переосмыслен как чаша причастия (дароносица).

Для Артуровской литературы 13 в. в целом характерны переход от стихотворных форм к прозе, дальнейшая христианизация легенд и тенденция к объединению текстов в цикл. Так называемая Артуровская Вульгата (Vulgate) состоит из пяти прозаических французских романов: 1) История о Святом Граале, cодержащая начальные сведения о Граале и его чудотворных свойствах; 2) Мерлин, расширенное переложение Мерлина Роберта де Борна с добавлениями из других источников; 3) Прозаический Ланселот, уснащенный различными подробностями рассказ о детстве Ланселота, о его воспитании у мудрой Владычицы Озера; о том, как он вырос не знающим себе равных рыцарем короля Артура, как любил Гиневру и сокрушался о своей греховной страсти, из-за которой ему было не дано достичь Святого Грааля, и как он зачал Галахада с дочерью Увечного короля; 4) Подвиг во имя Святого Грааля, где центральным персонажем является сын Ланселота Галахад, благодаря своему духовному совершенству превзошедший всех остальных рыцарей Круглого стола; и наконец 5) Смерть Артура — рассказ о распаде братства Круглого стола, начавшемся с того, что Ланселот, несмотря на прежнее раскаяние, снова вернулся к своей греховной любви, и кончающийся предательством Модреда, гибелью Артура и уходом Гиневры и Ланселота от мира в затворничество и покаяние. Отдельные нити повествования в цикле связаны не только ретроспективными и предвосхищающими напоминаниями, но также и характерным приемом переплетения эпизодов. Этими методами в громоздкую компиляцию привносится некоторое единство.

Артуровский прозаический цикл 13 в. оказал мощное воздействие на более поздние рыцарские романы во Франции, Италии, Испании, Нидерландах, Ирландии, Уэльсе и Англии. Его влияние особенно сказалось на самой знаменитой английской Артуровской книге — Смерти Артура Т.Мэлори. Авторское название книги неизвестно: "Смертью Артура" назвал печатник У.Кэкстон выпущенный им в 1485 году том, который оставался единственным текстом Мэлори на протяжении столетий, пока в 1934 не был обнаружен Уинчестерский манускрипт. В целом Мэлори точно следует своим источникам — как английским, так и французским, но его роль не ограничивается переводом. Как и его предшественники, он переосмысливает Артуровские легенды в духе своего времени. Его версия выделяет богатырские черты эпоса, в то время как вкусам французов была ближе утонченная духовность.

В Англии Артуровские легенды остались жить и после средних веков благодаря псевдоисторическому труду Джефри Монмутского и первопечатному изданию Кэкстона, к началу 18 в. выпущенному пять раз. Романтическое возрождение оживило интерес не только к Мэлори, но и к другим Артуровским текстам.

Комментарий: Полный вариант романа с комментариями и приложениями.
Иллюстрации на суперобложке и внутренние иллюстрации О. Бердслея.

О рыцарских временах пишется много книг и фильмов снимается более чем достаточно. На чём всё это основано? Вопрос очень интересный. На чём, например, основана повесть А. Конан-Дойля «Белый отряд»? А романы В. Скотта «Айвенго» и «Граф Роберт Парижский»? На последний вопрос ответ дан в комментариях к графу Роберту — это «Книга деяний» Жака де Лалена (1420-1453), труды Э. Гиббона, Ч. Миллса и «Алексиада» Анны Комнин. Сочиняя «Айвенго», Скотт опирался на английских летописцев Ингульфуса Кройдонского и Джефри де Винсау; очень помог ему и Жан Фруассар, хроники которого неплохо послужили и Дойлю. Рассказывая о своей работе над «Айвенго», Скотт о произведении Мэлори даже и не упоминает. Кстати, стиль Фруассара очень близок к стилю Мэлори, ведь этих авторов разделяет промежуток времени, не превышающий ста лет. Основоположником французской политической истории считается, правда, не Фруассар, а современник Мэлори рыцарь и дипломат Филипп де Коммин. Сочинения этих авторов и являются тем фундаментом, на котором стоит всё, что написано в новейшее время о средневековье. Были и другие хронисты и мемуаристы менее известные*, на трудах которых (помимо вышеупомянутых) основана замечательная работа Г. Мишо «История крестовых походов», проиллюстрированная самим великим Гюставом Доре. Фундаментальный труд Мэлори не мог служить основой для чего-либо стоящего в области кино** и литературы по той причине, что уже современниками он воспринимался, как сборник древних легенд, ведь даже Фруассара от эпохи короля Артура отделяет столько же веков, сколько их лежит между крещением Руси и началом царствования Екатерины II. Впрочем, по этой проблеме (если она существует) я ничего определённого сказать не могу, и исхожу из простого соображения, что достоверные источники всегда предпочтительнее легенд.

Хорошей художественной литературы, переведённой на русский язык (подозреваю, что не переведённой раз в десять больше) об эпохе короля Артура я знаю немного. Это, например, пенталогия М. Стюарт, показавшаяся мне несколько скучноватой, «Туманы Авалона» М. З. Брэдли и «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» М. Твена, которая мне кажется не только скучной, но местами и просто глупой (вероятно, из-за тяжеловесного юмора). Но я согласен с Лихтенбергом, утверждавшим, что, если при столкновении книги с головой раздаётся тупой звук, в этом не всегда виновата книга.

Перейду к изложению своих впечатлений от книги Мэлори.

Что, на мой взгляд, в ней может вызвать наибольший интерес? То, что явится для читателя наибольшей неожиданностью. Для многих такой неожиданностью станет новое представление о рыцарях Круглого Стола, приближённых и ближайших родственниках короля Артура. Вот одна из историй, произошедших с племянником Артура сэром Гавейном. Этот рыцарь случайно знакомится с властелином многих островов сэром Пелеасом, безнадёжно влюблённым в прекрасную даму по имени Этарда. Сэр Гавейн говорит сэру Пелеасу: «Оставьте свои стенания, а я клянусь вам жизнью сделать всё, что в моей власти, для того, чтобы добыть вам любовь вашей дамы, и в том даю вам своё честное слово.» Сэр Гавейн предлагает оригинальный способ исполнения своего обещания: «Я знаю средство всё это исправить, если только вы послушаетесь моего совета. Я облачусь в ваши доспехи и так поскачу в её замок и скажу ей, что я вас убил. Она за это примет меня ласково и будет ко мне благосклонна. И вот тогда-то и исполню я мой дружеский долг, так что вам непременно достанется её любовь.» Так они и поступили. Оказалось, что Этарда ненавидела сэра Пелеаса как никого более из мужчин, «ибо не было мне от него ни минуты покоя. И раз вы его убили, то я к вашим услугам и всё готова сделать по вашему изволению.» После такого удивительного поворота сэр Гавейн очень остроумно объясняется в любви к Этарде и она отвечает ему взаимностью. И «провёл с ней сэр Гавейн в шатре два дня и две ночи.» Утром третьего дня потерявший терпение сэр Пелеас прискакал к замку леди Этарды, заглянул в этот шатёр «и там увидел сэра Гавейна, лежащего на ложе с его дамой...». "Как увидел он это, сердце его едва не разорвалось от боли, и он сказал: «Увы, как мог рыцарь оказаться столь вероломен!»". Невозможно не сочувствовать этому сэру Пелеасу, и тут, видимо, подтверждается поговорка «в семье не без урода». Если уж таков близкий родственник короля Артура, то что взять с обычных рыцарей, которые разве только ноги не вытирают рыцарским кодексом чести. И вот другой племянник Артура сэр Ивейн встречает таких рыцарей (двух братьев), которые силой отняли у одной дамы целое баронство, но биться с Ивейном, пожелавшим заступиться за ограбленную женщину, они в одиночку не хотят — «... мы если бьёмся, то бьёмся только оба вместе против против одного рыцаря.» Этот родственник Артура настоящий рыцарь, он побеждает братьев в тяжёлом пятичасовом бою, все земли дама получает назад, но победитель вынужден жить у этой дамы почти полгода, «ибо ему не скоро удалось залечить свои глубокие раны.»

А ещё один рыцарь по прозванию Красный Рыцарь Красного Поля развешивает побеждённых им рыцарей на растущих вокруг его замка высоких деревьях. «... в полном облачении, и щиты у них на шее, и мечи на поясе, и золочёные шпоры на пятках. Так висело там на позорище чуть не сорок рыцарей в полных доспехах.» Так что высокое звание рыцаря Мэлори опускает до уровня обыкновенного разбойника с большой дороги. Не все в этом мире Тристрамы, да Ланселоты, духовных пигмеев в этих легендах не меньше, чем в обычной повседневной жизни.

Огромный том Мэлори не показался мне скучным, хотя читал я его долго и параллельно с другими книгами.***

Доказать, что эта книга и скука даже и рядом не стоят, очень легко, стоит только раскрыть её на любой странице и процитировать. Приведу всего два небольших эпизода со своими краткими комментариями.

Эпизод первый:

«Я расскажу вам всё, что знаю об этом замке. Был его владельцем граф по имени Хернокс, ещё и года не прошло с тех пор. И было у него три сына, добрых рыцаря, и одна дочь, прекраснейшая дама, какую только приходилось видеть людям. И те трое рыцарей воспылали столь жестокой любовью к сестре своей, что сгорали от любви. И они все возлежали с нею, против её желания. А за то, что она кричала и призывала отца, они её убили, а отца своего схватили, ранили жестоко и бросили в темницу. Но один из племянников выходил его.»

Чем-то неуловимо напоминает русские народные сказки, но куда круче.:) А действительно, почему эти люди так много сражаются и убивают друг друга, чем, между прочим, очень напоминают французских дворян времён Людовика XIII (или Карла IX, об этом времени тоже есть неплохая книга)? Какой бы ни казалась мне история жизни и деятельности янки при дворе..., Марк Твен даёт в своей книге ответ на только что поставленный вопрос. Таково умственное развитие, или, если хотите, интеллектуальный багаж этих людей. Такими же были и матросы времён парусного и начала парового флота, которые, придя в порт, заваливались в ближайший трактир и устраивали драку с моряками с другого судна (позже дисциплина стала более суровой, но — вспоминаю драку, из повести Маркеса «Рассказ неутонувшего в открытом море» — изменения происходили чрезвычайно медленно). Но некоторый прогресс имел место, ведь во времена короля Артура рыцари иногда не останавливались даже перед убийством прекрасной дамы, а матросы были всё же не дворянского происхождения.

Эпизод второй:

«А была там одна девица, она приходилась дочерью королю Баудасу; и был сарацинский рыцарь по имени сэр Корсабрин, который любил эту девицу и не давал ей ни за кого выйти замуж. Он постоянно ославлял её и порочил, говоря, что она безумна, и тем препятствовал её замужеству.» Что вообще делали сарацинские рыцари при дворе Артура? Мне кажется (точного ответа у меня нет), что основная их часть устраивала для себя нечто вроде творческой командировки с целью обмена опытом галантности и поединков. Это были очень сильные и умелые рыцари и их побаивались остальные. Упомянутый сэр Корсабрин, имевший очевидные проблемы по части галантности, был жестоко наказан за своё поведение другим язычником, сэром Паломидом, целью которого было стать христианином. Агитация за переход в христианство проводится в книге наглядно и ненавязчиво. Вот сцена, где сэр Паломид отрубает голову сэру Корсабрину. «И такой тут поднялся смрад, когда душа его выходила из тела, что никто не мог выдержать этой вони. И унесли его тело и похоронили в лесу, ибо он был язычник.» Эти похороны в лесу означали не что иное, как выбрасывание трупа на съедение зверям.

Есть и ещё одно убедительное доказательство нескучности этой книги. Вероятно, все согласятся с тем, что книга тем интереснее, тем живее, чем больше в ней диалогов. Правило это при соблюдении меры почти абсолютное. Так вот, например, «Славная повесть о сэре Ланселоте Озёрном», состоящая из 18-ти глав, содержит столько диалогов (это диалоги в авторском пересказе, иначе тогда и быть не могло), что они занимают места больше, чем авторская речь. Ланселот всю дорогу с кем-то разговаривает, то с девицами, то с рыцарями, то с прекрасными дамами (одна из них Волшебница Хелависа) и есть даже короткий диалог с грязным и грубым мужланом. То же самое можно сказать и о других частях эпопеи Мэлори, причём говорят между собой не только рыцари, но и их слуги.

Надеюсь, читатель уже понял, что книга великая и полезная, да и место её в мировой литературе никем уже давно сомнению не подвергается. Поэтому познакомиться с ней, однозначно, есть смысл.

*) Труд одного из них, рыцаря Робера де Клари, был издан в 1986 г в отличном переводе М. А. Заборова с подробными комментариями. Эта коротенькая (75 стр.) книжечка называется «Завоевание Константинополя».

Такое же название дал своему произведению другой французский хронист (и тоже рыцарь, но, в отличие от де Клари, бывший одним из руководителей похода) Жоффруа де Виллардуэн, его книга издавалась в 1963 г. в Париже и через 30 лет была переведена на русский.

**) Отличный фильм (просто незабываемый) «Последний легион» с Колином Фёртом и Айшварией Рай (полностью оправдывающей свою фамилию) к Мэлори не имеет отношения, т. к. в нём рассказывается о событиях, предшествовавших тем, которые он описывает.

***) Перевод Инны Максимовны Бернштейн, которая переводила Мэри Стюарт, Мелвилла, Селинджера ... очень хорош и производит впечатление максимальной близости к оригиналу.


Статья написана 21 марта 2020 г. 21:20

«Географ глобус пропил»
Алексей Иванов
Географ глобус пропил
Издательство: М.: АСТ, 2013 год, 3000 экз.
Формат: 84x108/32, твёрдая обложка + супер, 448 стр.
ISBN: 978-5-17-077667-2
Серия: Проза Алексея Иванова

Аннотация: Романтический герой, ошибкой судьбы живущий в наше время в бедных декорациях провинциального города. Биолог по образованию, ставший школьным учителем географии. Растящий дочку. Выпивающий с друзьями.

Потерявший и потерянный. Живущий сумбурной, неустроенной жизнью. Пьющий от тоски и безысходности. Терзаемый чувством вины.

Последний романтик, он не теряет веры в жизнь и людей, несмотря ни на что. И в его душе способна прорасти любовь. Неожиданная и невозможная, обреченная, она наградой за человечность на миг освещает его жизнь. И в городе, и в походе, сплавляясь по диким уральским рекам, он несет ее в себе, как драгоценность.

Это путь от одиночества к одиночеству. Простой и безыскусный, как бутерброд. Щемящий и пронзительный, как глоток горного воздуха. Веселый и грустный, как жизнь.

Комментарий: Внецикловый роман.
Иллюстрация на суперобложке А. Фереза.

«Иногда мне кажется, что дети — это чудовища, которых дьявол вышвыривает из преисподней, потому что не может совладать с ними. И я твёрдо верю, что всё должно быть сделано для того, чтобы исправить их грубые примитивные мозги.»

Р. Брэдбери «Поиграем в «отраву».

«Раздолбай я клёвый, а учитель из меня как из колбасы телескоп.»

А. Иванов «Географ глобус пропил».

«Знакомьтесь, — сказал Служкин. — Это Будкин, мой друг детства ... [...]...Будкин, это Надя, моя жена. А это Тата, моя дочь.» Такой более чем необычный способ представления людей при знакомстве не может не насторожить читателя. Что-то же этим безымянным Будкиным Автор хочет сказать? Это не случайность, Будкин так и остаётся не названным по имени до конца книги. Есть в ней ещё один безымянный персонаж — Градусов. Этого «маленького рыжего носатого парня с хриплым пиратским голосом» ни разу не называют по имени ни дети, ни взрослые. Как-то не вызывает доверия всё это... И ещё много чего, из написанного в этой книге, в жизни может происходить разве только теоретически. Например, почти ни у кого из ребят, которых Служкин берёт в поход, нет родителей. Никто из взрослых не выражает желания узнать лично, что за человек этот географ, можно ли ему доверить здоровье и жизнь своего ребёнка. Случайно, мимоходом, читатель узнаёт, что у Митрофановой есть папа (выпивает, но, в общем, человек неплохой) и мама, а когда, опять же случайно, выясняется, кто такая мама Маши Большаковой* (папа у неё тоже есть, работает на заводе), читатель впадает в лёгкий ступор, поскольку эта мама Служкина терпеть не может. И она отпускает дочку с ним в довольно таки не рядовой поход, пусть и не зная, что в маршрут входит сложнейший Долгановский порог** (знала бы — точно бы не пустила). Так что это нереально на сто процентов.

А ещё я не верю, что Служкин проводит Машу вокруг растущей на краю обрыва сосны, не совсем же он безбашенный. Не верю, что девятиклассник Витька Служкин плюнул в лицо женщине, давшей ему пощёчину, когда он подсматривал в окно женской бани. Это какая-то совсем уж неадекватная реакция, да и не детская. Почему Витьку после этого не исключили из школы, ведь эта женщина оказалась его классной руководительницей, тоже трудно себе представить.

Есть и другие сомнительные эпизоды (пьянка в электричке, продолжение похода, несмотря на неё и пр.).

Отдельного разговора требует отказ Служкина от Маши. «Я просто хочу жить, как святой» — говорит Служкин, после чего работает над Веткой, как негр, и завершает их трудовые усилия совместное падение с дивана на пол. Но Ветка-то не обиделась бы не него, веди он себя с ней, как святой, однажды он уже от неё сбежал и ничего, обошлось. А Машу, стало быть, можно бросить, сославшись на идиотскую отговорку — разницу в возрасте, которая у них близка к идеальной (10 — 12 лет). Всего и делов то — подождать каких-нибудь 3 — 4 года***, но «святой» Служкин видимо предпочитает вечно умерщвлять свою плоть, живя в однокомнатной квартире с женой, которая его не любит (и которая купила его согласие на её измену за бутылку коньяка), ходя по квартире, «как «тэ» тридцать четыре», и с подрастающей маленькой Татой, которая будет получать соответствующее обстановке воспитание. Таково представление Служкина о святости. Оно заключается в том, чтобы любым способом отказаться от любви (настоящей, не сводящейся к постели). Опасаясь полюбить Киру, Служкин откалывает такой номер, что вспоминается «подвиг» отца Сергия, совершённый им при очень похожих обстоятельствах (с Машей в походе Служкин чуть не сорвался в штопор, но «выручила» Маша, да и тут в другой вариант как-то не верится, очень уж место и время были не подходящими). Вот что он думает о любви: «Мир ясный и яркий: синее небо, белый снег, чёрные угли, алый огонь, оплетающий котлы, и жёлтая пшённая каша. Это всё, что у меня есть. Но этого никто у меня не отнимет. Никакая женщина, будь она хоть тридесято прекрасна. Пусть что угодно, но только не любовь. Я хочу веры в мир и в то, что я делаю. Я хочу твёрдо стоять на ногах, не желать ничего более и не ждать неизбежного удара в спину.» И, руководствуясь такой философией, Служкин скорее причинит тридесято прекрасной женщине сильнейшую обиду, чем поддастся её чарам, проявляя при этом почти невероятную силу воли и принципиальность. Такое, мягко говоря, противоречивое, отношение к женщинам характеризует Служкина отрицательно не только с человеческой, но и с божественной точки зрения (справедливость-то куда делась?), а мнение Бога ему уж точно не безразлично... было бы, будь он верующим. Но он в Бога не верит, и поэтому сам себе судья. Неправедный, как почти всегда в таких случаях.

Так что же он за человек, этот Служкин? А он не совсем человек, он фигура нереальная, фантастическая, не зря же Иванов начинал с фантастики. Вот и в этом романе фантастика всё время проглядывает через реальность и сомнительные эпизоды начинают вызывать меньше сомнений. Интересна сама его фамилия, образованная от служки — монастырского слуги — что-то близкое к церковному миру, но предельно мелкое. Такие фамилии, как Будкин, Ложкин (пенсионер у Кира Булычёва), Печкин (почтальон), Плюшкин — почти бессмысленные, ничего не говорящие об их носителях. Служкин же ассоциируется у меня с Дворкиным (правильно — Дворкином, но это пустяк в данном случае), личностью божественной, но очень таинственной и незаметной, для которой тысячелетие не такой уж и большой срок, и что не получилось сейчас, получится когда-нибудь, можно и подождать. Как ни странно, в обширной монографии Унбегауна «Русские фамилии» нет русской фамилии Служкин (нет там и Будкина, нет и Градусова), зато есть «английская» фамилия Дворкин. Служкин о своих девятиклассниках говорит: «Бог, когда людей создавал тоже не выбирал материала». Весьма, по моему, красноречивая фраза. С намёком. И ведь Служкин действительно создаёт человека. Пусть только одного (Градусова****), но и это хорошо («И сказал Бог — это хорошо»). Служкин — создатель, а это нечто большее, чем учитель, и действует он по наитию, а не по инструкции. И ребята это заметили: «...к вам на урок, наоборот, двоечники идут, а отличники не хотят. Это потому, что вы какой-то особенный учитель, не брынза...».

Божественная, фантастическая основа личности Служкина хорошо видна из его мыслей о литературе и писательском труде. «Мне кажется, писать — это грех. Писательство — греховное занятие. Доверишь листу — не донесёшь Христу. Поэтому, какой бы великой ни была литература, она всегда только учила, но никогда не воспитывала.» Здесь всё от первого до последнего слова чудовищная ересь. Но такое может образоваться в голове не совсем человека, у которого свойственное только ему одному представление как о грехе, так и о воспитании, и у которого совершенно фантастическая память — он помнит стихи написанные им 13 лет назад и вообще без записей помнит всё, что сочинил за всю жизнь.

Есть и ещё одно место в романе, наводящее на размышления в том же направлении — от Служкина к Дворкину. Сидя у догоревшего костра и любуясь звёздным небом Служкин думает: «Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила... А на что я эту силу потратил?» Ясно отсюда, что эту неиссякаемую силу родной земли Служкин чувствует в себе, но это же совсем не рядовое ощущение нормального человека, это больше похоже на чувство какого-то былинного богатыря вроде Святогора.

Да, действительно столько усилий и напрасно, но ведь сам же этого хотел, путь к святости — трудный путь, да ещё и из школы выгнали, и с женой назревает очередной конфликт. Роман заканчивается многозначительной, филигранно точной фразой: «Прямо перед ним уходила вдаль светлая и лучезарная пустыня одиночества.» И в самом деле — как минимум, ста лет одиночества Служкин для себя добился.

*) Служкин умудряется не узнать за весь учебный год, чья дочка сидит у него за первой партой! Этому тоже очень трудно поверить.

**) Судя по описанию этого порога, он относится к высшей категории сложности. Мне повезло побывать в таком же (на катамаране) походе совсем близко от описываемых в романе мест, на реке Косьве. Там пороги были попроще и среди нас не было детей. Это очень тяжёлая работа и в романе всё описано верно, кроме одного. Такие водосбросы, как Долгановский, нельзя проходить вопреки всем инструкциям да ещё не имея на борту ни одного опытного рулевого, это всегда кончается очень плохо. В романе происходит настоящее чудо — ребята проходят порог благополучно, и, как мне кажется, в немалой степени этому способствовало отсутствие на катамаране двух человек, т. е. оставшийся на нём груз оказался оптимальным. Вообще, в этом походе невероятно везёт всем, и Служкину особенно.

***) По поводу разницы в возрасте, от которой Служкин в ужасе (я не верю и этому, скорее всего прикидывается чайником) замечу только, что если Маша может и не знать известную во всём мире историю Абеляра и Элоизы, то Служкин наверняка с ней знаком. Ситуация-то очень сходная. Есть и другая ещё более известная история, которую тоже может и не знать Маша, но знает Служкин. Это история Иакова и Рахили, которые 14 лет ждали, когда же и на их улице будет праздник, а когда они впервые увидели друг друга Иакову было за сорок, а Рахиль была такая же, как Маша, если не младше. Подвиг не в том, чтобы отказаться от своего счастья, а в том, чтобы добиться его несмотря на всякие препятствия. Но у Служкина другое представление о счастье.

****) Чего только не вытворяет этот «материал», но кража 100 рублей у учительницы — это что-то! Т. е. Градусов столь же малореален, как и Служкин, который всю жизнь «ищет человека», и, таки, находит — рыжее носатое чудовище, с которым не совладал дьявол, но с которым можно пойти в разведку. Градусов ко всему прочему ещё и весьма остроумный парень, что дополнительно сближает его со Служкиным. И он же ещё и талантливый художник, не многовато ли для одного?

Несколько слов о чувстве юмора двух главных героев романа. Мне кажется, что Градусов остроумен всегда, кроме случаев откровенного хамства. А вот шутки Служкина довольно таки разнокалиберны. Одну из них я так и не понял, сколько ни думал, ничего путного в голову не пришло. В квартиру позвонили. Служкин взглянул на часы. «Будкин точен, как свинья, — сказал он. — Точность — вежливость свиней, — и он пошёл открывать.» Всем известно выражение «точность — вежливость королей». Может быть у Служкина своё, особое отношение к монархии? Если вспомнить, что где-то неподалёку от мест действия романа была зверски убита царская семья, то придуманная Автором ужасно неуклюжая шутка становится совсем уж некрасивой.

PS. Остался без ответа вопрос об отсутствии имён у главных героев — Будкина и Градусова. Предположение, что не только Градусов, но и Будкин для Служкина «материал», над которым он работает, как Создатель, по моему допустимое. Будкин — старый друг Служкина, а с некоторого момента близкий сосед и любовник его жены; Градусов из жизни Служкина, очевидно не уйдёт, они тоже станут друзьями в недалёком будущем. Имя даётся творению, как его завершающий акт. Поэтому оба пока носят только фамилии. Кстати, символично, что Градусов получает в глаз и от Служкина (в это верится с трудом) и от Будкина (хотя это совершенно неправдоподобно — встретил на улице и врезал, хотя и не знакОм) примерно в одно и то же время и ходит с двумя фонарями на фасаде. Дружба очень часто начинается с небольшого мордобоя, хотя здесь этот мордобой ещё один фантастический элемент романа, в котором действие происходит в некоем параллельном пространстве очень похожем на наше, но там дети не падают с древних полуразрушенных колоколен (Служкин был уверен, что всё будет хорошо), не срываются с обрывов, проходят смертельные пороги без командира, а если замерзают буквально почти до смерти, то к их услугам тут же находится пекарня с не остывшей печью, а женщина-пекарь, которая только что заперла входную дверь, ещё не успела от неё отойти.


Статья написана 19 марта 2020 г. 02:04

Примечание.

Размещая написанные ранее и отредактированные отзывы в авторской колонке (это относится только к лучшим из них, а таких совсем мало), я убираю из своего текста полемику с другими отзывистами. Исключение сделано только для одного отзыва.

«Речные заводи. Том 1»
Издательство: М.: Гослитиздат, 1955 год, 30000 экз.
Формат: 60x92/16, твёрдая обложка, 500 стр.

Комментарий: Внецикловый роман.
Художник не указан.

«Речные заводи. Том 2»
Издательство: М.: Гослитиздат, 1955 год, 30000 экз.
Формат: 60x92/16, твёрдая обложка, 624 стр.

Комментарий: Внецикловый роман.
Художник не указан.

Часть 1.

Общая характеристика романа точно и кратко дана в не слишком известной книге филолога из СПбГУ Пан Ина «Текстология китайского классического романа («Речные заводи» и «Сон в красном тереме»)» — СПб, Нестор-История, 2008. (в дальнейшем ТККР). Приведу несколько отрывков. «Роман «Речные заводи» [по китайски «Шуй ху» — mr_logika] ... является историко-героическим романом, ибо он построен на достоверном событии... и на деятельности исторических личностей...Вместе с тем, «Речные заводи» — социально-бытовой роман, в котором описаны жизнь и нравы людей самых различных слоёв средневекового общества...По развитию сюжета и похождениям героев «Речные заводи» можно считать и авантюрным приключенческим романом с некоторой дозой фантастики [...] Наряду с этим ... немало элементов плутовского романа. В нём нередко описываются проделки героев, издевающихся над чиновной знатью. Таков эпизод, когда Ли Куй в уездном управлении ... устроил сцену суда и потешался над чиновниками ... а также ... как Жуань Сяо-ци выпил всё вино, присланное императором, и подменил его самогоном ...», (Пан Ин исследует вариант романа состоящий из 120-и глав, несмотря на то, что последние 50 глав написаны другим автором и не переведены на русский язык; в варианте, состоящем из 71-ой главы замечательным примером такого издевательства может послужить операция «золотой колокол», гл. 59; нумерация глав даётся по изданию «Эннеагон пресс», 2008 г.).

В своём небольшом очерке я коснусь лишь очень немногих сторон этой несколько необычной для русского читателя книги. Но это будут такие моменты, о которых Пан Ин не написал ничего, поскольку текстологический анализ не предполагает изложение своих впечатлений от произведения, также, как не предполагает и объяснения происходящих в нём событий.

Вот два эпизода, которые очень хорошо характеризуют и уровень мышления руководящего состава разбойников и до некоторой степени уклад жизни в их лагере.

Однажды разбойникам срочно понадобились услуги двух крупнейших специалистов, чтобы подделать письмо советника императора. Один из них был талантливым каллиграфом и мог писать всеми четырьмя распространёнными в стране стилями начертания иероглифов. Другой, резчик по камню также известный всему Китаю, мог вырезать любую печать. Разбойники с помощью небольшого обмана захватили обоих учёных, обращаясь с ними предельно вежливо, и уже на следующий день доставили в свой лагерь семьи своих новых соратников.

Был несколько раньше и в другом месте случай более трудный. Талантливый и мужественный командир правительственных войск, у которого и в мыслях не было переходить на сторону разбойников (тогда они ещё не были повстанцами), сражался с ними до последней возможности. Но к этому времени разбойниками уже руководили очень умные люди (в частности, будущий предводитель восстания Сун Цзян). Им удалось взять командира в плен, после чего они поставили его в такое положение, что он был вынужден примкнуть к вчерашнему противнику. А вместо погибшей жены ему мгновенно нашли новую, молодую, сестру одного из главарей, так что дело закончилось как обычно большим праздником с потоками вина и горами закусок.

В те времена в разбой уходили очень разные люди по сходным причинам, совокупность которых можно кратко выразить формулой «дурное управление государством». В исторической хронике «Сун ши» («История Сун») говорится, что «император* не следовал советам мудрых людей, приблизил к себе людей преступных и вероломных, таких как Цзай Цзин, Тун Гуань, Гао Цю**, которые вовлекли его в беззаботную и распутную жизнь. Предаваясь порокам, император Хуй-цзун совсем забросил дела правления и в конце концов погубил своё государство.» (ТККР). В стране царила коррупция и протекционизм, а такие качества как справедливость, добросовестность и высокопрофессиональное исполнение своих обязанностей встречались среди государственных служащих настолько редко, что такие люди получали всенародную известность. Именно таким человеком и был Сун Цзян, секретарь уездного управления, а для обыкновенных людей просто «господин писарь». В романе Сун Цзян становится предводителем в Ляншаньбо после множества приключений, во время которых он несколько раз чудом избегает смерти. Злая судьба обращается с ним, как с лягушкой в футбольном мяче, и в итоге у него не остаётся иного выхода, кроме принятия настойчиво и единогласно предлагаемого ему «звания» главного командира разбойничьего стана. Благодаря своей природной сообразительности Сун Цзян оказывается способным военным руководителем, несмотря на крестьянское происхождение («Он происходил из зажиточной крестьянской семьи» — гл. 22). Это напоминает карьеру некоторых наполеоновских маршалов и генералов. (Можно сравнить и с петровской Россией, что, между прочим, вполне естественно, т. к. по степени развития государственного аппарата Китай 12 века соответствует России примерно 18-го). Один высокопоставленный чиновник докладывал императору: «Сун Цзян с тридцатью шестью разбойниками хозяйничает в областях Ци и Вэй. В многотысячной правительственной армии нет никого, кто посмел бы сразиться с ним. Талантом своим он, видимо, превосходит многих.» («Сун Ши», цитирую по ТККР). А началось всё у Сун Цзяна, как ни странно (он в романе очень мягкий, добрый и мирный человек), с убийства. Криминально-социологическая сентенция «ищите женщину» универсальна и действует в любом районе земного шара. Сун Цзян вынужден был заставить молчать свою бывшую любовницу, при этом он не просто её убил, но и отрезал ей голову, что по китайской традиции означает мщение за особенно сильную обиду.***

Косвенной причиной прихода в стан Ляншаньбо ещё одного героя романа из числа реально не существовавших, но весьма правдоподобных личностей, также была женщина. Я имею в виду наставника целой армии по овладению всеми видами оружия Линь Чуна. Сыну командующего армией, подлецу из «золотой молодёжи», Гао Цю, приглянулась жена Линь Чуна. В результате последний по ложному обвинению получил 20 палочных ударов и клеймо, отправился в ссылку и после многих мытарств оказался одним из главарей Ляншаньбо. Несчастную женщину, хранившую верность мужу, скоты довели до самоубийства. В романе упоминается и ещё одна девушка, отнятая у отца, опозоренная одним из императорских холуёв и бросившаяся в колодец. Вообще отношение Автора к женщинам очень простое. Основное достоинство женщины — верность мужу. К изменницам пощады нет, им можно отрезать голову, например, мстя за брата, и даже, перед тем как убить — язык; в последнем случае муж убитой был начальником тюрьмы и, по совместительству, палачом. А если распутная певичка, любовница ещё одного холуя, ни с того ни с сего вдруг начинает оскорблять уважаемого командира и приличного человека, то её смерть неминуема. Да и как бы иначе он попал в разбойничий стан?

В связи с Линь Чуном (этому герою в романе уделено очень много места, таких персонажей по моим подсчётам в романе всего 6 человек) интерес представляет ещё один наставник армии по применению почти всех видов оружия (он себя называет главным учителем фехтования) Ван Цзинь. Этот человек бежит от произвола того же Гао Цю, вступает в пограничные войска...и теряется. Его ученик Ши Цзинь, искавший его по месту его службы, не находит человека, который является одним из лучших мастеров военного дела в стране (!). Якобы не находит. В чём тут дело, почему Автор не привёл в Ляншаньбо бывшего непосредственного начальника Линь Чуна, я так и не понял. Видимо, по каким-то причинам Ван Цзинь оказался сто девятым, лишним, и Ши Най-Ань выбросил одного из тех героев, о которых было написано не очень много.

Прослеживать судьбы даже малой части героев романа здесь нет возможности. Но стоит, пожалуй, сказать несколько слов о людоедах. Народ был доведён до того, что во многих семьях убивали новорождённых, т.к. с них полагалось платить налог. Государству это было настолько невыгодно, что правительство решило выплачивать родителям пособие, так даже и эти деньги разворовывались чиновниками подчистую. Многие не выдерживали такого положения и открывали придорожные кабачки, подобные описанному в романе (в этом кабачке чуть не съели Сун Цзяна и даже богатыря У Суна, обоих спас случай; хозяйка этого кабачка Сунь Эр-нян по прозвищу Людоедка и Звезда мужества (!) вошла в число главарей). Разумеется, такой кабачок был не один. Не брезговали этим промыслом и некоторые другие главари разбойников.

Становились разбойниками монахи целыми монастырями (удивительный и красноречивый факт), а одним из главарей (и лучших умов) Ляншаньбо стал абсолютно мирный сельский учитель. Среди героев Ляншаньбо немало отрицательных типов (самый жуткий из ста восьми беспредельщик и людоед, которому что маленького ребёнка убить, что священнослужителя, что комара, всё едино — лицо историческое; зовут его Ли Куй). «Но все они, вступив в ляншанское братство, в корне изменяют свой моральный облик — становятся честными по отношению к простым людям и друг к другу. Такое превращение объясняется тем, что Ляншаньбо — это не просто разбойничий стан, ставший центром повстанческого движения, а идеальный по тому времени образец человеческого общества» (ТККР), где был осуществлён принцип «от каждого по способностям, каждому по труду». Именно этим определялось отношение к роману Мао Цзе-дуна, а китайская компартия не состояла из сумасшедших (см. предыдущий отзыв).

Невозможно пройти мимо китайских концентрационных лагерей (или просто лагерей для ссыльных) и тюрем. Отношения надзирателей и начальников к заключённым кое-чем напоминают ГУЛАГ, в частности возможностью за определённую мзду устроиться придурком, что и там и тут означало остаться в живых. Мзда измерялась количеством лян**** серебра, преподнесённых в качестве подарка должностному лицу. Отличие же и весьма существенное заключается с том, что тогда не существовало категории политических заключённых (за государственную измену или за участие в вооружённом восстании казнили при первой возможности*****), поэтому не было и так называемых социально близких, просто все были осуждёнными по уголовным статьям. Встретилась в книге деталь, которую я не могу объяснить. У Сун сидит в одиночной камере, дверь которой запирается на задвижку изнутри. По моему, это исключено всегда и везде и нет ли здесь ошибки переводчика?

Несколько слов о географии; мне всегда интересно представить места действия. В Атласе мира нашёлся г. Юньчэн (провинция Шаньдун), где служил писарем Сун Цзян. Город, где он, будучи в ссылке, написал на стене ресторана «мятежные» стихи, установить не удалось. Похоже, что это современный Цзюцзян (ориентир — недалеко от него есть небольшой городок Путин). Восточная столица из романа это современный г. Кайфын (у Пан Ина — Кайфэн). С идентификацией Северной столицы дело обстоит гораздо сложнее. Современное название Северной столицы, если судить по карте в ТККР (карта очень плохая) — Аньян. Этот город был в древние времена столицей, а место, где он находится, хорошо согласуется с указанным на карте. Тут есть одно «но». Аньян совсем не далеко от Кайфына (145 км.) и местность между ними равнинная. А в романе расстояние между столицами весьма приличное и путь проходит через восемь горных цепей. Если Ши Най-ань не приврал (зачем это ему в данном случае?), то Северная столица это г. Тайюань (провинция Шаньси, в прошлом тоже столица, ок. 400 км. от Кайфына), а на карте ТККР ошибка. Согласно ТККР, тогда (в 12-м веке) этот город (я отдаю предпочтение Тайюаню) назывался Дамин (в романе — Даминфу). Если Северная столица из романа это Пекин (настоящее название Пекина (китайское) — Бэйцзин, что дословно означает Северная столица и это главный город провинции Хэбэй), то на карте ТККР ошибка ещё более грубая. Да и дорога из Кайфына до Пекина (около 600 км.) ни через какие горные цепи не проходит. Город Дамин есть в Китае и сейчас, но совсем в другом месте. Автор (возможно, не без помощи переводчика) постарался затруднить читателю ориентирование. Цитирую гл. 58 : «...господин Ши Цзинь, спустившись с горы, встретился с одним художником, как оказалось — уроженцем Даминфу, Северной столицы...». В гл. 66 читаем: «А надо вам сказать, что Северная столица и Даминфу являлись крупнейшими центрами провинции Хэбэй». Что это ошибка и что Даминфу и Северная столица — одно и то же, читатель в конце концов поймёт, но потерянного на это времени жалко******. Может быть, г. Даминфу был стёрт с лица земли чжурчженями или монголами и Аньян (либо Тайюань) возник на его месте. Воды-то с тех пор много утекло. Интересно, что события первого тома романа происходят примерно за два-три года до начала восстания т. е. ровно 900 лет назад.

В заключение этого положительного отзыва (а будет и отрицательный) я хочу высказать одно предположение, касающееся количества главарей стана Ляншаньбо. Возможно, об этом уже давно написано в Китае, но нет русских переводов; хорошо, что хоть сам роман издают приемлемыми тиражами. Дело в следующем. Роман, который есть в распоряжении нашего читателя, заканчивается, когда в Ляншаньбо собираются все 108 главарей (звёзд). Собственно восстанию посвящены следующие 50 глав. Почему их (главарей) 108? В первой главе были выпущены на волю 108 злых духов, заточённых глубоко под землёй (Автор сообщает точную глубину пропасти — 10000 чжан, т. е. 32 км.). Но нигде в романе не говорится, что эти 108 духов вселились в главарей разбойников. Откуда же тогда могли бы появиться их благородные принципы и стремление «во имя неба осуществлять на земле справедливость и обеспечить мир и порядок для народа» (из клятвы Сун Цзяна)? Моё предположение таково — 108 злых духов вселились в противников Сун Цзяна и его друзей, в тех злых и глупых ставленников императорской клики, о чьих преступлениях много говорится в романе. Поэтому, как только главарей становится столько же, наступает момент начала восстания.

*) Он является одним из действующих лиц романа. Это князь Дуань, которому понравился Гао Цю за мастерское владение мячом. Годы его жизни 1082-1135. Вступил на трон в 1110 году, получив при этом новое имя, под которым и вошёл в историю. Потерял власть в 1127 г., когда чжурчжени захватили Кайфэн (тогда Баньлян, в романе — Восточная столица). Умер в плену.

**) Все трое действующие лица романа.

***) Аналогичным образом оказался среди разбойников богатырь У Сун, голыми руками убивший тигра-людоеда. Он отрезал головы сначала жене своего брата, отравившей мужа, и её любовнику, после чего судьба его пошла наперекосяк и вскоре он, опять же мстя за крупную несправедливость, совершил уже массовое убийство (более двадцати человек, включая двух маленьких детей, отцу которых он также отрезал голову).

Что же касается упомянутой традиции, то она жива и по сей день. Просто об этом как-то не принято говорить в СМИ. Последний известный мне случай имел место в Петербурге примерно семь лет назад. Восток — дело тонкое и меня нисколько не огорчает отсутствие китайцев среди моих знакомых, несмотря на то, что я очень высоко ценю китайскую культуру. Но, как сказал мой любимый поэт — Запад есть Запад, Восток есть Восток и с мест они не сойдут.

****) Лян в то время равнялся 37,3 г. Сейчас это 50 г. Слитки были весом (по тексту романа) в 5, 10, 20 и 50 лян. Была в ходу и мелочь, т.е. деньги номиналом меньше 5 лян.

В комментариях Б. Рифтина к «Цветам сливы...» лян равен 31 г. Это возможно, т. к. , насмешник, живший в 16-м веке, описывал реалии своего времени, относя их ко времени жизни своих героев, которые жили в 12-м.

*****) При чрезвычайных обстоятельствах бывали исключения. Например, известно, что после захвата северного Китая чжурчженями армия Сун Цзяна сражалась с оккупантами вместе с императорскими войсками.

******) Ещё пример ляпа, косвенно связанного с одной из столиц. Лу Чжи-шэнь (Лу Да) говорит Линь Чуну: «В молодые годы мне приходилось бывать в Восточной столице. Там я познакомился с вашим почтенным отцом». Такие вещи меня всегда сильно огорчают, ведь этот разговор происходит именно в Восточной столице, где служит Чун.

Небольшое дополнение к вопросу о Северной столице. Насколько он сложен для неспециалиста, можно судить по следующему. В примечаниях к 1-му тому пятитомного издания романа «Цветы сливы в золотой вазе» (первые три тома вышли в 1994 г. тиражом 25000 экз.; последние два в 2016 году тиражом 300 экз.; издание представлено, как научное) я нашёл, что Дамином в Сунскую эпоху назывался Пекин. Это категорически противоречит положению Северной столицы на карте в ТККР. И, кроме того, Е Лун Ли в «Истории государства киданей» называет Бэйцзином какой-то другой город, да ещё и в провинции Шаньдун, т. е. довольно далеко от Пекина.

В то, что Северная столица из романа это Пекин, трудно поверить по очевидной причине — армия разбойников очень свободно чувствует себя в районе этого города (и в гл. 66 захватывает его), и это происходит на расстоянии более 600 км. от их лагеря. Но в художественном произведении возможно и такое. Приходится верить Ши в том, что его герои идут из Восточной столицы в Северную через почти сплошные горы, хотя их там нет сейчас и не было тогда. И приходится не верить современному исследователю этой книги, этническому китайцу и петербургскому филологу Пану, поместившему в своей книге Северную столицу на расстоянии от Восточной в четыре раза меньшем, чем в романе.

PS 1. С некоторыми мыслями из предыдущего отзыва я согласен, с некоторыми не совсем (например, китайцы вовсе не алкаши, они пьют лёгкое виноградное вино, как грузины или, скажем, французы; его можно выпить много и не опьянеть). Но вот с чем не могу согласиться категорически так это с тем, что «в книге уважение к императору отсутствует напрочь». Уважение как раз есть, но руководители разбойников считают, что император просто заблуждается. Рогачёв пишет в послесловии: «Повстанцы — и сам Сун Цзян, и выходцы из угнетённых сословий, и отверженные из господствующих классов, волею судеб заброшенные в лагерь Ляншаньбо, — наивно верили, что вероломные правители и чиновники обманывают императора и помимо его воли угнетают и притесняют народ». Это очень распространённая ошибка руководителей огромного количества восстаний по всему миру и проиллюстрировать это можно многочисленными цитатами из романа, но доказывать очевидное не считаю нужным.

Есть ещё одно свидетельство в пользу положительного отношения повстанцев к императору, которого нет в романе из семидесяти глав, но оно есть в полном варианте. А именно — исторический факт — участие армии Сун Цзяна в подавлении крестьянского восстания Фан Ла. Почему одни повстанцы выступили против других — вопрос непростой и очень далекий от обсуждаемой здесь темы.

Ошибка отзывиста насчёт уважения к императору является следствием общего его подхода к анализу романа. Вот, например, что он пишет: «Украл как-то с голодухи Чёрный Вихрь Ли Куй в одном кабачке петуха и съел его...» и далее см. отзыв. Случай кражи петуха в романе только один, это гл. 46 и крадёт петуха Ши Цянь по прозвищу Блоха на барабане (Звезда вор). Ли Куй там даже и рядом не стоял, этот вообще не способен украсть, он только отнять может. Не следовало бы что-либо сообщать о такой значительной книге да ещё в столь уверенной манере, прочитав книгу по диагонали. С остальными примерами дело обстоит не лучше, чем с петухом. Отзыв набрал ок. 25 баллов, значит обманутых читателей примерно столько же.

Отзывист определяет одно из величайших произведений китайской классики как «песнь ликующей [слово образовано от имени Ли Куй? — mr_logika] гопоты». Надеюсь, это многим покажется странным и у них возникнет желание проверить, так ли это на самом деле. В связи с этим «определением жанра» напомню (это можно найти в разных источниках) читателям, что в дело изучения китайской литературы внесли свой посильный вклад советские чекисты, расстреляв в 1937 г. профессора Б. А. Васильева (и многих других востоковедов) и уничтожив его докторскую диссертацию, которая называлась «Роман «Шуй ху», его роль и значение в китайской литературе». Вот такой деятельности можно с полным правом дать вышеприведённое определение.

PS 2. По прочтении романа у меня сложилось впечатление, что людоедство в средневековом Китае было вполне заурядным явлением. Подтверждение этому обнаружилось в книге вышеупомянутого китайского историка и сановника Сунского двора, современника описываемых в романе событий Е Лун-ли «История государства киданей». Вот цитата из гл. 11, раздел «1122 год» (в это время значительная часть Китая находилась под властью киданей). «Во время обсуждения вопроса об объявлении амнистии почтенные старцы, жившие в Яньцзине, доложили, что Лю Янь-лян, занимавший должность главного управляющего дворцовой кладовой, — порочный человек, всегда толкавший Тянь-цзо [свергнутый император киданей — mr_logika] на безнравственные поступки. [...] Его жена Юнь Ци происходит из проституток. [...] Оба, муж и жена, являются несчастьем для государства. В связи с этим они просили сначала казнить супругов, а затем объявить амнистию. В тот же день головы Лю Янь-ляна и его жены были выставлены на базарной площади. Население разорвало трупы на куски, которые были съедены. После этого была объявлена амнистия.» Важно здесь то, что население, почтенные старцы и казнённые супруги — это китайцы, а остальные действующие лица (новый император, высшие сановники и армия) это кидани-завоеватели.

Часть 2.

Роман, как уже было замечено, весьма необычен. Он вызывает настолько противоречивые ощущения, что одного только положительного (в целом) отзыва на него оказывается мало. Эта часть моего очерка будет посвящена тем моментам в романе, которые показались мне неприемлемыми. Особенно на общем реалистическом (иногда с примесью магии, но в меру) фоне повествования.

Но начну с одного малозаметного замечания Автора. Речь идёт о том, что я называю «приказом по гарнизону» в последней главе, где Сун Цзян распределяет обязанности между главарями. Приказ этот заслуживает отдельного разговора, но я скажу лишь об одном назначении, которое выглядит особенно бесспорно. «Наблюдение за строительством и ремонтом домов и помещений поручается Ли Юну» (гл. 71). Сун Цзян, как бывший чиновник гос. службы, прекрасно знает о повальном воровстве по всей стране. А больше всего воровали (всегда и везде) на строительстве и оборонных заказах. С последней проблемой разбойники справлялись двумя методами — конфискацией и реквизицией. Что касается строительства, то лучшей кандидатуры, чем непьющий (похоже, один на всю армию) да ещё и бессемейный Ли Юнь (переводчик, очевидно, не смог прийти к однозначному решению насчёт написания имени этого героя, у него то есть мягкий знак, то его нет; пишу, как в гл. 43 и в списке звёзд), найти было невозможно. Так что здесь Сун Цзян блестяще перестраховался. Мне кажется, что Ши Най-Ань напрасно никак не комментирует (в форме, например, диалога между двумя самыми главными главарями) вышеупомянутый приказ. Ведь причины произведённых в нём назначений не всегда лежат на поверхности, а имён много и, в частности, вышесказанное по поводу назначения Ли Юна может пройти мимо внимания даже китайского читателя.

Перехожу к главной теме — к изображаемым в романе сценам войны. К сценам мира у меня претензий нет. Начну издалека — с поединка У Суна с тигром (ещё не война, но и на мир не похоже). Описано всё очень подробно, но цитировать отрывок полностью нет надобности. «Увидев, что тигр вот-вот бросится на него, У Сун отскочил в сторону и очутился у него за спиной.» Ещё цитата: «Тигр дико зарычал и, повернувшись к У Суну, со страшной яростью прыгнул на него. Но У Сун отскочил в сторону шагов на десять, и передние лапы зверя оказались как раз у его ног.» Естественный вопрос — зачем Автору эти не подчиняющиеся законам механики прыжки «в сторону»? Для того, чтобы присудить в итоге человеку победу в этой неравной схватке, приходится использовать нереальные приёмы. В реальности у безоружного человека против тигра шансов нет.

Известно лишь одно исключение. Гоминдановцы хотели скормить пленного японца* тигру, но японец оказался одним из лучших в мире мастеров каратэ и, опередив тигра в прыжке, кулаком проломил ему переносицу. Ши Най-Ань сделал попытку изобразить невозможное и попытка оказалась неудачной.

Сравнивая описание этого эпизода в разных книгах («Речные заводи» и «Цветы сливы в золотой вазе»), можно сделать вывод, что в изображении ланьлинского насмешника (он работал позднее) поединок выглядит значительно реалистичнее (перевод В. Манухина), хотя тигру и приписаны некоторые совершенно несвойственные ему черты, делающие этого зверя далеко не таким ловким и подвижным, каков он на самом деле.

Теперь рассмотрим более сложный случай. Это уже полномасштабная война. Но сначала очень маленький эпизод из жизни императорской армии, ещё только готовящейся к походу. «После того как всё было готово к выступлению, командующий Гао Цю прислал из своего управления двух командиров, которые должны были произвести смотр войскам перед походом. Бойцам роздали награды, и Ху-Янь Чжо, разделив всё войско на три колонны, вывел его из города.» Казалось бы, простейшие вещи, о чём тут писать, но Автор умудрился загадать читателю неразрешимую загадку. Загадка такая — существовала ли где либо в мире хотя бы одна армия, кроме китайской, в которой бойцов награждали бы не после сражения, а задолго до него? А в китайской армии действительно существовала такая практика или Автор написал здесь откровенную чушь? Оба вопроса остаются без ответа. Теперь — главное, т. е. способ отражения атаки скованным строем. Собственно о самом скованном строе императорской кавалерии Автор даёт весьма туманное понятие. Вот этот эпизод сражения: «...отряд противника из тысячи человек расступился и из образовавшегося прохода ринулись вперёд один за другим три конных отряда, соединённые друг с другом цепью.» «Каждое звено из тридцати всадников, связанных друг с другом, бросалось вперёд; и если бы кто-нибудь из всадников испугался, он не смог бы отступить.» Здесь уже есть ошибка, т. к. чуть выше сказано, что только всадники связаны внутри звеньев, но звенья между собой не связаны. Всего было в правительственной армии три тысячи всадников, разбитых на сто звеньев. Эта кавалерия опрокинула войско Сун Цзяна, стоявшее в пяти колоннах. Недели через две Сун Цзяну удаётся хитростью заполучить к себе мастера боя против скованного строя, и этот мастер (зовут его Сюй Нин) начинает обучать бойцов разбойничьей армии. Посмотрим, чему он их учит.

Для противостояния скованному строю нужны специальные пики с крюками. Они были срочно изготовлены и Сюй Нин показал приёмы обращения с пикой в варианте всадника и в варианте пехотинца. Оба набора приёмов стоят друг друга, поэтому я разберу только тот, который применяется пехотой (против конницы, разумеется). Итак, «...вы делаете сначала восемь шагов вперёд и четыре выпада пикой. Это для того, чтобы прорвать ряды противника. На двенадцатом шаге вы поворачиваетесь в полоборота. А на шестнадцатом — делаете полный поворот, оттягиваете пику к себе и, выбросив её вперёд, пробегаете двадцать четыре шага.» Здесь я прерву цитирование и дам краткий комментарий. Будет ли прорван строй противника после четырёх выпадов пикой? В скованном звене появятся убитые и раненые кони, которые связаны с другими конями. Как их заменить? Это проблема наступающих и, возможно, они знают, как поступить. Появятся и убитые всадники, значит за первой линией атакующих (за звеном из тридцати кавалеристов) должно следовать другое такое же звено. Но, предположим, строй («ряды противника») прорван. Зачем поворачиваться в полоборота (очевидно, в сторону пики)? Чтобы оказаться спиной к противнику? Видимо так, поскольку теперь надо сделать ещё четыре шага...назад (не идти же спиной вперёд!). Но крюки-то зацепились и никаких сил не хватит, чтобы пройти эти шаги, таща то, за ЧТО они зацепились. Пока всё крайне сомнительно. Но на шестнадцатом шаге вы делаете полный поворот, и, оказавшись уже лицом к противнику, снова идёте («пробегаете») вперёд на двадцать четыре шага. Но ведь это довольно большое расстояние, пробежать 24 шага значит оказаться за линией наступающих или, как минимум, внутри этой линии. Кто же вам позволит сделать это?** Продолжу цитирование. «Затем вы должны взмахнуть пикой сверху вниз. Причём нужно, чтобы крюки двигались слева направо. Через тридцать шесть шагов вы, тщательно прикрываясь щитом, противопоставляете всю свою силу силе врага.» Здесь снова чудеса. Удастся ли поднять пику, чтобы ей взмахнуть? Если какой-нибудь крюк зацепил конскую сбрую? Почему крюки должны двигаться именно слева направо? С кем вы вообще сражаетесь в этот момент, проскочив первую линию атакующих? Если уже со второй линией, то разве не надо серию приёмов проводить сначала? Всё это производит впечатление некоего набора бессмысленных движений, выдаваемого за военную науку. При работе пикой с крюками, сидя на коне (это наставление я не затрагивал), один из приёмов это удар пикой в сторону. Удар пикой в сторону! Всегда ли это нужно делать и не помешает ли это действиям вашего соседа? Не напоминает ли эта тактика недавно упоминавшиеся прыжки в сторону? Мне так очень даже напоминает. Самое главное доказательство того, что всё это обучение, эти приёмы, суть полная ерунда, не то, что я не сумел представить их на практике, а то, что в последующем сражении ничего подобного не делалось. Разбойники заманили атакующую конницу частью в лес, частью в камыши, где та запуталась и застряла (кони-то в рядах связаны), и быстро стащили с коней всех, кто на них сидел. Так как Автор представлял себе реальное применение описанных им приёмов едва ли лучше читателя, то он и выставил командира скованной конницы полным идиотом.

Вышеописанное очень сильно снижает в моих глазах достоинства анализируемого романа, но это ещё не всё. Удивляет не меньше выдуманное Автором индивидуальное мастерство отдельных будущих главарей. Замечательная девушка Ху Сань-нян (Зелёная змея, личность, между прочим, историческая) владеет приёмами боя двумя мечами одновременно, сидя на коне. Владение двумя мечами даже в пешем положении нечто невероятно сложное, и используется этот комплекс упражнений только для тренировки, хотя и встречаются отдельные мастера, владеющие этим искусством. А как при этом управлять конём да ещё не обрубить ему уши...Полнейшая ерунда. И она не одна такая, двумя мечами владеет ещё Ма Лин, который сражается с ней. Этот бой в четыре меча происходит в гл. 48. То же самое можно сказать и о Дун Пине по прозвищу «Полководец с двумя пиками». Как управлять конём — непонятно, щита нет (возможно, он на спине). Так долго не повоюешь. Зачем Автору это было нужно, кто этому верил даже и в 12-м веке (или в 14-м, когда был написан роман)?***

На этом о недостатках изображения войны писать прекращаю. Есть в романе один эпизод, ещё более моему пониманию недоступный. Но доступно ли это пониманию китайца 12-16 веков? Речь идёт об очень существенной черте человека того времени — о почтении к богам. Богиня девятого неба Сюань-нюй (в энциклопедии «Мифы народов мира» она почему-то понижена в звании до феи) вручает Сун Цзяну Небесную книгу, говоря при этом: «...читай эту книгу внимательно и постоянно, но только читай её вместе с тем, чья звезда называется «Закон неба». Никто другой не должен её видеть.» Буквально через несколько дней Сун Цзян изучает Небесную книгу вместе с Чао Гаем и У Юном, т. е. ещё с двумя первыми среди равных. Человека, чья звезда называется «Закон неба», в Ляншаньбо нет, как нет такой звезды и в окончательном списке, который ни одному из троих пока не известен. Это очевидное и прямое нарушение запрета Сюань-нюй. С этим что прикажете делать? Равнодушно пройти мимо? Ещё раз приходится пожалеть об отсутствии перевода продолжения романа. Но оно написано другим человеком, который, может быть, исправил промах (а что ещё?) Ши Най-аня, а может быть и не исправил...Это ничего не меняет. Ошибка, по моему, непростительная.

Очень интересно было бы узнать, как воспринимают читатели некоторые внешние данные героев романа. Я уже писал о встрече в Восточной столице Линь Чуна и Лу Да. Вид этих двух собеседников внушителен, т. к. они примерно одного роста, по 256 см. Вокруг столпились зеваки, мелкота по 200-210 см. (в книге этого нет, но я так вижу). Такого же роста У Сун, специалист по прыжкам в сторону. Встречаются и более крупные экземпляры. Гуань Шэн «Большой меч» ростом 272 см. В гл. 29 появляется некий Цзян Чжун «Бог — хранитель ворот», его рост 288 см. Но У Сун довольно легко справляется с ним, после тигра у него нет достойных соперников. Однако, и это не предел — Ю Бао-сы «Бог путей» и «Звезда здоровья» ростом 320 см и толщиной в несколько обхватов. И эти фигуры окружены совершенно обычными людьми, например, брат У Суна У Далан росточком не более 160 см., за что и получил прозвище Корявый Сморчок. Вот такой народ эти разбойники (сам Сун Цзян роста невысокого), и здесь нет никакой ошибки, я просто перевёл китайские меры длины чи и чжан в сантиметры (в книге есть соответствующее примечание).

Как относиться к этому феномену? Наверное, как к элементу сказки, лубка, и для средневекового произведения это совершенно нормальный приём.

Среди разбойников есть несколько человек, лица которых черны «как дно котла». К сожалению, никаких комментариев к этому нет, и остаётся открытым вопрос о происхождении чернокожих китайцев. Очевидно, что это потомки каких-то завоевателей, но каких? Между прочим, сам Сун Цзян тоже далеко не белый и даже не жёлтый, а «Тёмнолицый» — это одно из его прозвищ.

Так хороший роман «Речные заводи» или плохой? Хотя и нельзя так ставить вопрос, отвечу — хороший, но не для нас написан, мы существуем в другой культурной системе координат. Ну что же, кому под силу процесс преобразования координат — прочитать стоит.

*) Этим японцем был Ямагути Гогэн. В одной из статей Википедии написано, что в клетку с тигром его втолкнули в советском плену, где он действительно находился в 45-47 годах. Но я больше доверяю книге Долина и Попова «Кэмпо — традиция воинских искусств» (М. «Наука», 1991).

**) В наставлениях Сюй Нина нет ни слова о возможных действиях противника. Как будто молча предполагается, что наступающая конная армия вдруг остановилась и никакой цели, кроме как дружно поковырять в носу, у них нет.

***) При всем моём недоверии к только что высказанному я нисколько не возражаю против таких персонажей, как «Волшебный скороход» Дай Цзун или Чжан Шунь «Белая лента в воде» и многих других, обладающих различными ВОЛШЕБНЫМИ (в этом всё дело) способностями.

PS. И ведь Автор вовсе не такой профан, каким кажется. В гл. 64 очень подробно описан поединок между двумя опытнейшими мастерами. Оба верхОм и вооружены один копьём и луком, другой мечом и щитом. Они гоняются друг за другом, и, когда один, убегая, стреляет из лука в догоняющего, тот либо отбивает стрелу мечом, либо уклоняется, пригибаясь к стременам (трудный прием, полупадение). А когда стрельба из лука ведётся по убегающему всаднику, стрела попадает...куда, трудно догадаться заранее...в щит (!). Щит у него на такой случай за спиной. Очевидно, что Ши Най-Ань имел совершенно адекватные представления об этих вещах. И это, видимо, такая специфика китайской литературы — Автор рассказывает о чём-то, чего быть не может, но время от времени как бы подмигивает читателю (или слушателю — роман написан в форме устного рассказа) — мол, всё-то мы понимаем, как оно бывало на самом деле, но почему бы и не приврать иногда для большей занимательности.

Итог довольно неожиданный. То, за что я критиковал Автора, можно, оказывается представить и как некое положительное качество, особенность стиля талантливого рассказчика. Поистине «Речные заводи» — книга полная пантагрюэлизма.


Тэги: Китай

Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 [10] 11  12  13




  Подписка

Количество подписчиков: 25

⇑ Наверх