Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Shean» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9

Статья написана 5 апреля 18:54

Дмитрий Захаров. Кластер. М., «АСТ; Редакция Елены Шубиной», 2020, 352 стр. (Актуальный роман).




Плюшевый мишутка

Лез на небо

Прямо по сосне

Грозно рычал

Прутиком грозил

(Е. Летов)

Лет за пять до окончания предыдущего тысячелетия рассуждали мы с друзьями, что-де вот например БГ и ему подобные вечно пишут песни по мотивам каких-нибудь книжек, а вот было бы круто, если бы кто-то написал фантастическую книгу по какому-нибудь хорошему рок-альбому…

  — По «Прыг-Скоку», — язвительно сказал один из присутствовавших.

Все засмеялись, но смех быстро оборвался. Люди вообразили себе эту книгу.

Специфика авторской позиции Игоря Федоровича Летова, особенно ярко продемонстрированная им именно в альбоме «Прыг-скок: детские песенки», заключалась в том, что внимательное наблюдение разнообразного тлена не сопровождалось в нем вроде бы обыденным, в таком случае, переходом к цинизму. Слушатель, доверившись этому Вергилию, оказывался на интенсивнейших эмоциональных качелях между горечью, гневом, отвращением и тут же жалостью и нежностью. Мало того, что такая растяжка оказывает сама по себе сильное воздействие на психику; не-цинизм в вопиющей к цинизму ситуации принуждает слушателя к экзистенциальной перспективе, от которой, в норме, сытый и здоровый пользователь норовит увильнуть. Норовит не случайно, а по причине того, что самоосознание в этой перспективе чрезвычайно энергоемкий для психики процесс. Отсутствие иллюзий — дорогое удовольствие.

Дмитрий Захаров написал (а потом переписал) вполне современную фантастическую книгу во вполне современных декорациях. Узнаваемая московская властная вертикаль крутится — фантастика же — не на нефтетрубе, а на чудо-батарейках, некоторое количество которых позволяет многое, да хоть полететь в космос прямо из башни «Империя», но вот беда — эти батарейки когда-то, когда еще не были качественно изучены их свойства, были все повставлены в заводные игрушки, часть которых еще бегает где-то в подвальных этажах Москва-сити. Игрушки совершенно не рады тому, что из них выдирают батарейки, в верхушках монополий идут сложные интриги по перепродаже друг другу уже добытых батареек, средний и мелкий менеджмент пишет докладные о срочном переносе космического запуска с… на… гадая, что опять случилось на этих чертовых верхах, и почему их снова дрючат непонятно за что. Верхний менеджмент пускает друг другу и подчиненным пыль в глаза, нанимая холопам разнообразные увеселения и скрывая от конкурентов неприятные факты типа того, что генерального директора опять нашли на ремонтируемом минус семнадцатом этаже с откушенной головой и ружьем в руках.

Будь «Кластер» написан человеком, рожденным в этом тысячелетии или около того, мы имели бы на руках неплохой сатирический хоррор, что-нибудь ближе к Джеральду Брому, чем к Стивену Кингу — нынешние двадцатилетние и их младшие братья с глубоким уважением относятся к способности и готовности аниматроников оторвать кому-нибудь голову и растянуть в прямую линию пищеварительный тракт. Однако, из авторского лукавства ли или памяти о традициях советской фантастики, Дмитрий Захаров игнорирует скоропалительные нуарные трактовки образа мишки-робота, и полностью опирается на то, как считывают символику игрушечного медведя сорока- и более летние люди.

Игрушечный медведь в позднесоветской культуре — совершенно особый зверь. На нем лежит защита последнего рубежа; он тот, кто встает ночью у детской кроватки с деревянным мечом в лапе, когда гроб на колесиках уже съел и папу, и маму, и бабушку. Он символизирует нравственную ясность допубертатного детства, когда еще из «Денискиных рассказов» мы узнали, что на друге нельзя отрабатывать боксерские удары, хотя друг может быть уже и несколько поистрепался. В общем, на его мохнатых плечах лежит столько смысла, что без противовесов игрушечного медведя уже и не используешь; и таким противовесом может стать разве что вся взрослость целиком; а то и вся жизнь, как это сделал, например, Дельфин в клипе «Весна». В трибьюте Летову рэпера Noise MC на строках об ответственности старших перед младшими — в кадре на заднем плане тоже появляется медвежонок, шишкинский, с конфетной обертки.

Тут надо еще помнить, что «наш мишка, конечно, мальчик», как, с подчеркиванием, говорилось в советской пластинке про Винни-Пуха. Этот медведь — действующий, дозволенный коллективным бессознательным допубертатный и неконкурентный мужской архетип; ему позволено очень многое, что строго запрещено «настоящим мальчикам» более зрелых лет — ему можно огорчаться, тосковать, любить и даже проигрывать. А вот забывать друзей и сдаваться ему, напротив, нельзя. Ни в коем случае нельзя.

Вводя такого персонажа во — вроде бы — гротескную сатиру из жизни московского менеджмента, автор подставляется именно так же, как жестоко подставлялся Летов, спев песню, например, о Маленьком принце — где панк-рок и где «маленький принц возвращался домой»? А как же взрослая усмешка, а как же умудренность опытом? Но подставляется Дмитрий Захаров совершенно не зря. Вводя этическую детерминанту — плюшевого медведя, который ищет у людей спасения для себя и друзей, автор выводит пространство истории из подковерной борьбы чиновников с чиновниками в борьбу настоящего добра с реальным злом.

За кадром остаются вопросы того, кто же успел загрузить в игрушки (причем не только в плюшевые) классическое понимание добра и зла, приемлемого и неприемлемого, важного и неважного; какой Януш Корчак оставил свой след в их программах. Заводные звери, куклы и солдатики ведут себя так, как в наших представлениях ведут себя настоящие люди, и в конечном итоге практически только они и заслуживают этого имени.

Именно на пространстве между управленческой клоакой и фантастически человечными существами находят себя двое антропных героев «Кластера» — менеджер по связям с общественностью Андрей и рок-певица Алиса. Оба они — служащие конкретного кластера   (того, что в реальности более сложно и менее точно называется «российская группа корпораций» — Роснано, Минатом, Ростех и т.д.), живут в жилье кластера, едят в ресторанах кластера, одеваются в магазинах кластера, ездят в общественном транспорте кластера и встречи их с представителями других кластеров внимательно изучаются кластерной службой безопасности. А то, ишь. Каждый из них давно находится внутри мясорубки и притерпелся к ней; у каждого из них выбор «помочь ли медведю» превращается в выбор «остаться ли самим собой»; и решают они эту задачу по разному. Интересно не то, как именно проходит каждый из них свой путь, интересно то, как автор раскрывает линию связавшего героев чувства. Ну, любовь же! Универсальный ключик от всего!

Я что-то даже затосковала сначала, заподозрив, что вот сейчас герои поборют всё и всех и уйдут в закат (тьфу, улетят в космос), держа медведя за лапки, как рисуют идеальную семью едрошные пропагандисты, но все-таки, мы читаем новеллизацию сибирского экзистенциального панка. Любовь не панацея.

Любовь дает (взаймы и под большой процент) силы на трудные решения; любовь может наладить внезапное неожиданное доверие там, где ни по каким холодным расчетам его не предполагалось — и всё. Не более (но и не менее).

Андрей и Алиса, объединенные только любовью, играют роли символических родителей Абсолютного ребенка — невинного существа, которое является объектом хищных интересов и ответственность за которого упала на них без всякого на то согласия. (Нет, с большим трудом они оба вспоминают, что в принципе, конечно, коготок увяз когда-то давно, где-то, пожалуй, можно было понадежнее предохраняться, но в целом это родительство — однозначно по залету.)

Алиса, в конце концов, отступается. Фактически она выбирает между судьбой Янки Дягилевой и судьбой Бритни Спирс, и, предпочтя второй вариант, все-таки, ненамеренно, но помогает мишке выжить. Ее трудно судить еще и потому, что не совсем очевидно, жива ли она вообще после первой встречи с черным клоуном и его удара, или способность принимать решения самостоятельно у нее уже отнята.

Путь Андрея в чем-то легче.

скрытый текст (кликните по нему, чтобы увидеть)

Все три мужских персонажа книги, которые оказываются на линии сюжета — Андрей, Капитан и Радист —   заканчивают совершенно одинаково, сознательно жертвуют жизнью ради тех, кого взялись защищать. У меня есть подозрение, что сама роль этого требует — в нынешнем российском коллективном бессознательном Отец — это тот, кто ушел на войну и не вернулся (что, возможно, является одной из причин того, почему мальчикам так непросто становиться мужчинами), мужчина-присутствующий подозрителен самим фактом того, что не погиб (а не предатель ли ты?). Боюсь, этот расклад не очень-то симпатичен и самому автору, но структура сюжета не оставляет Андрею никакого выбора. Со второго фронта не возвращаются.

Мифологичность всего происходящего, погруженность в рок-культуру подчеркивается автором с первых страниц. Причем важно, что именно советский рок, в отличие от англоязычного, основан на тексте гораздо больше, чем на музыкальном воздействии. Критично важны строки, а не аккорды.

Сюжет стартует на концерте Алисы, который Андрей курирует по поручению своих начальников, и на котором происходит неожиданный расстрел в темноте непонятно кого непонятно кем. И Алиса (вы десять лет назад написали песню! Вы все знаете!) и Андрей (ты это организовал!) попадают под раздачу, еще ничего не зная о тайных жителях подвальных этажей.

Но, постепенно, постепенно, оказывается, что в координатах системы герои виновны совершенно реально. Алиса действительно написала ту песню, за одно знание слов которой убиты все ее тогдашние товарищи. Андрей действительно разговаривал несколько лет назад со знакомыми и пошутил, неточно использовав слова этой песни. Они знают пароль, хотя еще не знают, какие двери этим паролем открывается, они находятся внутри культурного круга и они тем самым опасны. Оказывается, что еще во времена того безымянного Януша Корчака, который научил игрушек различению добра и зла, игрушки слышали песню и готовы доверять тому, кто продолжит строчку.

Привет вам, конец восьмидесятых, когда надпись на джинсах давала еду и кров в незнакомом городе! И да, попасть на собеседование с сотрудником можно было и тогда — за гномские руны на бумажном письме, за текст песни на английском. Рок как система координат, песня как пароль, виновность уже по факту знания пароля — история ужасающе знакомая. Ну вот, и снова здравствуйте, мы снова в мифе, где существуют особые слова, особые опасности и тайное знание. Сесть в тюрьму за белые штаны с красными лампасами, быть уволенным за детский рисунок с радугой, шутки шутками, а незнание не освобождает от ответственности, все реально.

Судьба главных героев драматична, но, как ни странно, не трагична. Андрею и Алисе удается устроить побег медведя к создателям первых робозверей, а усилия самого медведя, с помощью Андрея и солдатиков — сначала казавшихся врагами — приводят к тому, что трое последних игрушек запускают стоящую под Москва-сити ракету. Совершенно неясно, к чему это приведет и выживут ли они сами где-то там, в космосе, но все лучше, чем оставаться здесь. Побег-разлука, когда остающийся последним усилием выкидывает младшего из гибели в хотя бы неизвестность — практически единственная дозволенная форма хеппи-энда, что с 1990 года в рок-мифе не изменилось Тому может быть примером, скажем, концовка клипа Monsters and Men «Lionheart» (который тоже является примечательной смесью рок-музыки и фантастики). Удачный побег младшего оставляет надежду, а это больше, чем обещано правилами жанра.

Конечно, автору, который признает, что «нет никакой Америки», что правила истеблишмента, поедающего собственных граждан, одинаковы по обе стороны любого океана, и даже кукловоды, скорее всего, одни и те же, опрометчиво надеяться на то, что Япония окажется хорошим убежищем для мишки. Но, возможно, мы можем надеяться на конкретного Кенто, который в теме достаточно давно, чтобы продумать защиту для одной-единственной игрушки? А может быть, смерть господина Рэндальфа (куратора программы экологичного повторного использования арсенида голландия российским кластером) и взлет ракеты наведут достаточно шороха, чтобы на одного сбежавшего медведя махнули уже рукой? Младшие спаслись, пока старшие отстреливались; этого достаточно.

Текст рецензии на сайте журнала "Новый мир":

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_202...

Карточка рецензии на "Фантлабе"


Статья написана 4 февраля 21:00

Существуют два архетипичных представления о времени: уроборос и координатная прямая. В основе любого из распространенных мировоззрений лежит одно из них; а наука, что важно — избегает твердо высказываться по их поводу (вроде бы, конечно, скорее второй вариант, но мы же не знаем, что было до Большого Взрыва, и главное, сколько их было?)

Мирча Элиаде считал, что модель линейного времени присуща авраамическим религиям и связанным с ними мировоззрениям, а время циклическое — всему остальному человечеству. Но все сложнее, чему доказательством 9 и 10 стих первой главы Книги Экклезиаста. Циклическое (оно же мифологическое) и линейное (оно же историческое) восприятие времени сопутствуют каждому из нас, как уровни восприятия и обработки событий в памяти. Религии же, как и нерелигиозные мировоззрения, могут всего лишь поддерживать ту или иную модель. Иногда правой рукой одну, а левой другую.

Но выбор, в какой реальности жить — в конечном итоге, за человеком. Хотя, само собой, соскочить с Колеса Сансары в одиночку непросто. Напротив же, для того, чтобы свернуть время кольцом и закуклиться, даже не нужно быть кадавром, удовлетворенным полностью. Наша биология — вот кто постоянно лоббирует циклическое восприятие времени в нашем мышлении. Физиологические циклы дня и ночи, зимы и лета, смены поколений имеют мощное воздействие на наши чувства и откликаются эмоциям каждого человека. И действительно, поэтизация циклов увядания и воскрешения, праздничных годовых циклов, циклов передачи смыслов новым поколениям не прерывалась ни в одной известной традиции. Мы — коллективные животные, нам приятно быть частью чего-то большого, хотя бы ритмически. А на линейном времени кто мы? Мгновенные искорки, не более.

С другой стороны, уникальность личности, ее вклад, ее заслуга в том, что дальнейшее отличается от предыдущего — существуют только в линейном времени. В циклическом — тряси, не тряси Десять Тысяч вещей — они останутся собой, только утомишься, и след твой на песке все равно сотрется.


Первая преамбула на этом окончена, но, увы, предстоит и вторая преамбула. Новый роман Шамиля Идиатуллина “Последнее время” _вроде_бы_ позиционируется им, как фэнтези. Фэнтези — весьма дискутируемый жанр, (должны ли быть драконы? Должны ли быть эльфы?) но его происхождение и опору на мифологию (точнее, мифологии), вроде бы, никто не отрицает. Время в фэнтези циклично принципиально (хотя циклы могут быть очень велики, Брахма спит подолгу) что позволяет логически непротиворечиво существовать исполняющимся пророчествам, смертным божествам и прочим прекрасным вещам в меру фантазии автора, а также твердому ожиданию того, что Железный Век таки конечен, и когда-нибудь да станет хорошо, ну а те, кто погибли, родятся заново.

И вот что я скажу, после двух прембул: нехорошо обманывать читателя, Шамиль Шаукатович.

Никакое это у вас не фэнтези.

На пространстве романа, действительно, есть локация, крупная и географически, и по уделенному ею автором вниманию — в которой всерьез и поправде действует циклическое время, порождающее богов, магию, особые места и особые силы. Но это именно локация, она не тотальна, а за ее границами жизнь идет совершенно не так, и даже в тех локациях, где время тоже ложится петлями — это другие петли, другие волшебства и другие боги. Но переходы из Космоса в Космос, от юрисдикции одних существ под юрисдикцию других — это для фэнтези не критично, это бывало. Страшнее для жанра то, что на сталкивающихся границах замкнутых локальных уроборосов время романа начинает искрить и распрямляться, становясь одноразовым, линейным — последним.

Сказка лопается, когда Алиса просыпается; фэнтези лопается, когда пророчества, силы, боги и наговоры осыпаются в пальцах в труху. Было и нет.

Такая реконструкция жанра, наверное, похожа на первый прорыв актерами театра “четвертой стены”. По всему вероятию, возмущению читателя, соблазненного обложкой и колдунствами в аннотации, ждавшего честного фэнтези со строго пропповским сюжетом, не будет границ. С другой стороны, Идиатуллин — не тот писатель, от которого ждешь честного пропповского сюжета, пора привыкнуть.

Какую же историю рассказывает автор на такой сложной сцене?

На почти неотличимой от нашей (всего лишь повернутой на 90°) географии живут несколько групп народов. Резкие, расчетливые и почти бесчеловечные урмане. Их много разных, друг другу отдельные группы ничуть не товарищи. Урмане совершенно правдоподобны, ни грана фантастики нет в том, что мечи булатны, стрелы остры у варягов, наносят смерть они без промаха врагу. Вспоминая реальные записи о хозяйственно-бытовых конфликтах скандинавов дохристианского (и раннехристианского) времени, приходится признать, что Идиатуллин урман еще и слегка приукрасил. Второй большой этнической   группой романа становятся несущие с юга слово Тенгри-Неба люди Коня (тоже, в целом, не однородные). И третья группа — живущие в лесах мары, чья земля служит им.

Дойдя до осознания этого момента, начнет ругаться еще одна группа читателей — русофилы. Как так? Где славяне??? Где русичи витязи берендеево царство и прочая Гиперборея на мамонтах? А нету. Живите без.

Отсутствие славянского Космоса в книге можно считать фантдопущением. А можно — трактовкой идеи о том, что русская национальная идентичность с самого старта была чрезвычайно инклюзивна, и кого только не вобрала в себя — и если отматывать достаточно назад, то ее можно между более сильными (на тот момент) идентичностями и вовсе не заметить. И на то, и на другое автор имеет полное право, а уж намеренно фраппировать читателя — и вообще святое дело.

Лежащая между Севером и Югом лесная земля Мары — огражденная, впускает неохотно, но богата ценными товарами. Взять ее силой ни тем, ни другим завоевателям не получается, ужалить коварством — тоже никак, защита велика, непонятна и безжалостна.

В последние годы мифология и космогония финно-угорских народов России из области узкого этнографического интереса неожиданно (а может, и нет) выходит в область художественного осмысления. Если раньше в этой тематике шел ровный и для публики ужасающе скучный поток обработки археологических и культурологических данных, то сейчас — о, как интересно и необычно! — мы открываем для себя, что помимо откровенно поздних конструкций панславянизма есть освежающе необычные, и главное, совершенно настоящие пантеоны, сказки, эпосы, и главное, совершенно здесь, под боком, далеко ходить не надо. Финно-угорские сеттинги стали уже попросту модными. Навскидку вспоминаются веб-проект “Урал мари. Смерти нет”, фильм “Небесные жены луговых мари”, «Овсянки» Дениса Осокина и Аиста Сергеева. В рукописи лежит фантастический роман Н. Резановой “Трубы и факелы”, основанный на той же мифологии.

Структура мира мари сложна и нетривиальна сама по себе, а при задаче, поставленной Идиатуллиным — не отходить слишком далеко от реальных исторических обстоятельств — подходит идеально. Мари действительно жили в весьма негостеприимных для пришельца лесах, и их умение с этим лесом управляться действительно воспринималось чужаком как магическое. Ручки-то вот они, ничего придумывать и не понадобилось.

Итак, мары волшебники, и хода в заповедный лес нет. Но колдуны народа Коня подбрасывают марам ребенка. Подбрасывают не просто, положив на край леса, а отослав вместе с заведомо обреченным отрядом в глубокий набег. Мары, согласно своим правилам, оставляют мальчика в живых. Когда ребенок подрастает, его, согласно этим же правилам, полагается изгнать, а лучше убить. Но ему почему-то позволено жить дальше.

Троп гибельного чужаненка вполне характерен для фэнтези, и вроде бы даже он начинает раскручиваться, но тоже как-то не традиционным способом — мальчик ни обиженный изгой, ни полностью перекованный новой родиной ее защитник, а так, серединка на половинку. Мир, в котором он прожил большую часть жизни, ему и чужд, и мил (особенно девушки). На каких-то испытаниях он учится, а какие-то проваливает с треском, не подобающим сказочному герою. И к тому, что реальность Леса вокруг него начинает разваливаться, он вроде бы не имеет ни малейшего отношения.

И вот тут остановимся.

Когда онкилонский шаман в “Земле Санникова”, увидев чужаков с карабинами, заявляет, что миру онкилонов пришел конец — он говорит совершеннейшую правду. Нет, разумеется, ни один из исследователей Арктики не сделал ничего, чтобы разбудить вулкан — но именно с их приездом, как и было обещано с древности, народ погибнет. Так и выходит.

В романе Александра Мирера “У меня девять жизней” могучая биомагическая цивилизация точно так же рушится от внешней причины сразу после прибытия внешнего наблюдателя.

Два раза — совпадение, третий — тенденция; что же общего у трех дивных благополучий, которые отлично и ловко управлялись с врагами, но рассыпались вдребезги от одного присутствия изучающего взгляда? Во всех трех источник благополучия был полностью вне управления человеком. И если с онкилонов, поселившихся под теплой сенью вулканов, спрос маленький, то миреровская цивилизация сама передала в Нарану (биокомпьютер) все бразды правления, включая пренатальную калибровку задатков индивида. Идиатуллинские мары где-то посередине — они принимают как должное силу, поступающую от земли и богов, и хотя постоянно ищут ей лучшее и более эффективное применение, никак не озадачены ее источником. Есть и есть. Наше дело грамотно использовать поток энергии — растить еду и одежду, заряжать самокаты, выращивать более аэродинамически перспективные крылья.

В итоге реакция их на обрушение дома богов неотличима от реакции зумера, в доме которого отрубили электричество. Вайфай сдох, микроволновка сдохла, чайник не работает, холодильник подозрительно молчит. Зумер откладывает стило вакома, бросает айкос, берет полуразряженную мобилу и задумчиво выходит в белый свет искать нового вайфая, не пытаясь ни попробовать починить пробки, ни узнать у соседей, что за авария, ни послушать городскую сирену, ни даже изучить, что за подозрительные типы толкутся у подъезда.

И тут недурно вспомнить, что писатель Идиатуллин никогда не писал совсем уж отвлеченной фантастики, а в нонфикшне, бывало, и предугадывал реальное развитие событий. И проблема неуправляемости источника благ — реальная, грозная проблема, висящая над всеми нами уже прямо сейчас. Никто, действительно НИКТО на данный момент не знает точно и полностью, как работают механизмы гуглпоиска. Управление отоплением, электроснабжением, производством пищи и лекарств (и вакцин, разумеется) все в большй степени опосредуется через всю ту же Нарану, ой, тьфу, Скайнет, от, тьфу, облачные данные биг даты. В Европе и Соединенных Штатах набирает популярность профессия промышленного археолога. Кстати, очень увлекательная профессия. Это такой специалист, который по остаточным, чудом не списанным документам, интервью с дряхлыми бывшими работниками, по данным с завалявшихся трехдюймовых дискет и стершимся калькам изучает, как именно строился и надстраивался изучаемый завод, и где глубоко под бетоном проходят трубы и проводка, как конструировалась когда-то шахта и где ее самые уязвимые части, какие проблемы проявятся при попытке модернизации и не дешевле ли все взорвать и затопить. Эта профессия — само ее существование — означает, что мы теряем понимание и управление тем, что было сделано до нас. Техногенная цивилизация медленно, но неотвратимо перестает быть управляемой — и становится чудовищно уязвима. А внешние враги не дремлют.

Однако, вот в чем фокус — изучать изменения, сравнивать состояния, понимать тенденции возможно только в пространстве исторического мышления. Любая археология (не только промышленная) — часть научного подхода к истории. Реальность же, в которой время циклично, заранее утверждает, что любой график — синусоида, и сидя в конце Кали-Юги, надо просто дождаться ее конца. Все рано или поздно устроится само. Прививки — выдумки рептилоидов, маску при эпидемии носить грешно, покидать землю предков — предательство.

Неуправляемость технологий внутри циклического времени — вот рецепт того адского варева, которым поит нас автор. Хотелось бы, конечно, надеяться, что предсказание Идиатуллиным социетальной катастрофы на подозрительно знакомых топонимах не исполнится настолько же быстро и точно, как предсказание мусорных бунтов в “Бывшей Ленина”. Но как предупреждение о страшной опасности психологического комфорта, который обволакивает собой при уходе человека — и тем более общества — в парадигму циклического времени, книга безусловно правдива.

....


Читать до конца, если не боитесь некоторых спойлеров, на сайте "Нового мира"


Статья написана 21 декабря 2020 г. 17:42

Кстати, камрады, если кто-то подумывал не купить ли мой микрокурсик в записи на Нарраторике

("Обратная конфликтология для сторителлера" и "Богадельня: как и из чего собрать работающую религию в свой сеттинг") — имейте в виду, после НГ они подорожают.

http://narratorika.com/program


Статья написана 25 ноября 2020 г. 15:33

В прошлые года устроители премии "За лучший женский образ" исходили из того, что женский образ в книге может быть не один, и поясняли, кто ж именно стала призеркой.

А сейчас, увы, остается гадать: Геля или Цо? Или большая тетка?...


Статья написана 22 ноября 2020 г. 20:14

Уважаемый читатель, по ряду сугубо вынужденных причин эта рецензия будет ужасно длинной и боюсь, ужасно скучной. По крайней мере в одном из параметров тут виновата обзираемая книга. Со вторым — право — проблема в другом.

Вообразим себе ситуацию.

Камрад А приходит к камраду Б, известному способностью читать книжки, и подает ему увесистый том под названием "Математические приближения в моделировании психологических механизмов поэтического".

- Слушай, — говорит камрад А камраду Б — тут вот книжка... Говорят, хорошая, мощная такая... Глянь, мне вообще стоит ее с собой в отпуск брать?

Камрад Б берет, листает. Долго листает. Хмурится.

- Не бери.

- Что, плохая?

- Хорошая, бро, отличная книга. Но, эээ, не бери.

- Ну почему тогда? Что там в ней?

Камрад Б пожимает плечами.

- Ну, аппроксимация там... ну блин, я не могу тебе в двух словах объяснить!

Камрад А хватает книгу, открывает в случайном месте:

- Ну смотри, картинки!

- Это график негауссова распределения с двумя пиками, а не лежащая женщина, — терпеливо объясняет камрад Б.

- А это? Это ж прям... порнуха!

- Это столбчатая диаграмма.

- Так куда ее деть?

- Отнеси сдай в библиотеку, — хмуро говорит камрад Б и вдруг озаряется: — а я ее вставлю в список обязательного чтения для студентов!


Кхм.

В так называемой "малой психиатрии", то есть в описаниях не психотических, а скорее неврологических состояний, есть один довольно примечательный синдром, входящий краешком в аутичный спектр. Я говорю о нарушении произвольности внимания. Иногда этот синдром связан с гиперактивностью, иногда нет.

Так вот, человек с этим синдромом не умеет отвлекаться. То есть помните, как главному герою "Заводного апельсина" вставляли специальные держалки в глаза, чтобы он не мог не смотреть? У человека с именно этим нарушением внимания такие держалки вставлены изнутри головы, и не только на зрение, но вообще на весь внешний поток. Он постоянно видит, слышит обоняет, осязает то, что вокруг него происходит, и ощущает (проприоцептирует) расположение себя в происходящем и частей тела относительно друг друга. Не просто видит — а смотрит. Не просто слышит — слушает. Присутствует в процессе полностью.

у людей с этим синдромом есть несколько типичных признаков:

они почти все амбидекстры;

они часто выглядят значительно младше своих лет;

у них выпадают из памяти какие-то промежутки времени от слова "совсем" — то есть не "не помню толком, чем я занимался седьмого числа", а "в смысле сегодня уже девятое???" просто потому, что для перегрузки кванта памяти из кратковременной в долговременную подгрузка восприятия должна прерваться, а этого-то и невозможно сделать;

они очень плохи — по тем же причинам — в тайм-менеджменте, в связи с чем редко или очень-очень поздно получают высшее образование;

и они очень слабо ассоциируют себя с именем, и могут совершенно всерьез свое забыть. Имя и вообще Я-концепция — это продукт абстрактного мышления, а с этим синдромом абстрактно мыслить очень трудно, некогда (попробуйте абстрактно мыслить на стадионе, забивая гол)

То есть да-да, Дилэни описывает в качестве главного героя не просто какого-то странного чувака, а чувака с совершенно определенной неврологической поломкой, не такой уж и редкой, кстати.

Первые двести страниц романа автор терпеливо _показывает_ читателю, как это работает. В, понимаешь, негауссовых распределениях и столбчатых диаграммах. Ну, да, он не врёт, все адекватно. У такого человека нет возможности сбежать в привычное нейротипичным людям умозрение, он присутствует в своем "сейчас" всегда, всем сознанием. Жесткий шорох трусов, сползающих по ляжкам и дергающим за мелкие волоски на них. Холодный пластик сидушки. Гулкое эхо из унитаза. Вот это все, понимаете? Постоянно. Всегда. (да, многие такие люди очень любят наркотики и суицид, и я их, пожалуй, понимаю). Это, кстати, не мешает образовываться нормальным автоматизмам, просто вы, когда чистите зубы, обычно или разглядываете себя в зеркале, или обдумываете, чего соорудить на завтрак, или вообще еще сон досматриваете, а он наблюдает как слегка дрожащие со сна руки выдавливают капельку пасты на размахрившуюся щетку, кончики щетинок заплавлены в прозрачный пластик, изнанка вывернутых букв лейбла на щетке видна насквозь, язык касается шершавой после сна внутренней вогнутой поверхности зубов, вот удар химического холода во рту и щетинки больно колют десну между зубами...

Еще раз повторю — я не виню тех из них, что начинают утро с водки.

Те же, кто как-то привыкает к происходящему, обретают довольно любопытные с социальной точки зрения черты. Во-первых, это страшно толерантные люди. Чем вы можете удивить человека, который осознает каждый раз, что происходит, когда сам у себя моет за ушами? У кого-то есть гениталии? Ха-ха. Секс? Насилие? Кстати, секс это не так плохо, так же противно, ярко и тесно, как и все остальное, но яркие телесные ощущения — нифига себе — иногда на некоторое время отвлекают. Реально, отвлекают! На очень недолгое. Но оно стоит того.

В общем, с кем, такому человеку, по большому счету, безразлично. Красота и уродство — это концепции, а он видит как есть, не фильтруя. Собственно, именно способность ФИЛЬТРОВАТЬ, то есть отбрасывать заранее выбранную часть информации, позволяет нам абстрактно, в том числе социально, мыслить: чтобы сказать "три яблока", надо заставить себя проигнорировать "правое и среднее желтые, а левое зеленое с красным боком, среднее погрызено червяком, у правого листик". Приемлемость, неприемлемость, красота, некрасота, хорошо, плохо — это концепции, возникающие еосле фильтра, а наш персонаж не фильтрует. Вот Х, Х предлагает секс, ну ладно, давай.

Но секс это не самое смешное. Забавнее то, что окружающие очень часто ведут себя с таким человеком не как друг с другом. Его внимание, его открытость к (беззащитность от) вашему присутствию — это то, чему долго и большими трудами учат психологов — так называемое "включенное внимание\\активное слушание", он слушает всем собой, а не пытается вставить свою реплику, и людей это опьяняет.

И вкупе с этим, наш персонаж смотрит и слушает людей не только тогда, когда те хотят, чтобы их слышали и видели. А всегда, когда он тут включенный есть (он бы рад вас, уродов, не видеть и не слышать, но ему нечем). И нет, не возмущается. Мы помним — он привык. Он к себе-то привык, чем вы можете его удивить? От вас хоть можно уйти.

В результате наш герой знает (не всегда сознательно) о людях очень многое, и может вести себя в отношениях с людьми очень точно. Просто по интуиции. Попадать в ожидания, в струю, в баланс просто потому, что ну вот же, все уже рассказано, все уже увидено. Постепенно среди знакомых расползается убеждение в том, что наш герой — убедителен, безошибочен и харизматичен.

(Он еще сильнее убеждается в том, что люди — абсолютно больные существа, но собственно, а что, были сомнения?)

Этот человек внушает к себе серьезное уважение тем, что в общем мало запаривается с вещами, которые принято воспринимать, как ужасные. Сползать на дно лифта за разбитым трупом подростка? Ну да, опыт как опыт, не страшнее, чем в ванне помыться. Отнять у осатаневшего психа доску? ну, тоже неприятно, но а вы пробовали просыпаться после группового секса или блевать в полном сознании? Вот-вот.

Но и это еще не все. Если этот человек находит себе нехимический способ соскочить из этой своей проклятой наблюдательной будки в голове — он подсядет на него точно так же, как на химию. Убежище. Убежище! Таким убежищем может стать — если есть хоть крошечная способность — говорение и фиксация слов (или любые визуализации). Слово НАПИСАННОЕ наблюдаемо так же, как вся остальная поступающая жуткая ботва, но в отличие от основного массива поступающих сенсорных сигналов, у слов есть смысл (Дилэни добрый автор, он проговаривает разницу между сенсорными данными и информацией прямым текстом в диалоге героя и космонавта). Зацепившись за _слова_, герой может хоть ненадолго выдохнуть, побыть в выбранном потоке, а не в происходящем извне — то есть конструирует через сознание и поведение умение произвольно концентрироваться на том, на чем мы сами выбрали — умение, которое есть у меня и у вас примерно с шести-семи лет.

И когда вот такой человек начинает что-то писать, рисовать, говорить, то его вся предыдущая чудовищная наблюдательность сказывается — он попадает. Он попадает метко, попадает больно, вас резонирует, он — оказывается — талант.

Ну да, оно так и работает, ребята.

А все остальное, в общем, финтифлюшки и эээ, столбчатые диаграммы, и невыносимая, невыносимая, бесконечная тяжесть присутствия, чертова невыключаемого телевизора с реалити-шоу "про меня".

Разумеется, _выраженность_ синдрома бывает разная, кого-то штаны надевать не обучишь, потому что штаны шкребут кожу (почитайте про чувствительность аутистов и СДВГшек к текстурам и прикосновениям, посочувствуйте их родителям и воспитателям), у кого-то легкий сдвиг к залипанию. Но вот среди тех, кто видит мир как под микроскопом и разбивает нам сердца вдребезги какими-то вроде бы простыми актами искусства — людей с этим синдромом каждый первый.

Как-то так. Ну и примерно с трехсотой страницы мы наблюдаем, как сам факт присутствия такого зеркала в небольшом социуме корежит социум, как расходятся по нему круги восхищение, преклонения, зависти, восторга причастности, ужас и отвращение смутного понимания. Как герой со все той же флегмой (всё это не хуже, чем случайно наступить в мочу босой ногой) наблюдает происходящее и только боится того, что возможность делать _это_, делать _это_ словами — у него будет отнята.

А имя, да блин, зовите меня Майкл. Или там, Билл. Или просто Пацан, я буду отзываться, мне пофигу.

Не берите эту книжку в отпуск, не надо.



P.S.

А, насчет фанткомпоненты ж надо еще высказаться.

Чуть не забыла.

примерно как-то так


Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9




  Подписка

Количество подписчиков: 63

⇑ Наверх