Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Кел-кор» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9 ... 22  23  24

Статья написана 11 июня 17:27

Сегодня исполняется 85 лет со дня смерти Роберта Ирвина Говарда, и в честь этой даты я решил вспомнить об одном материале, которым со мной однажды любезно поделился его автор.

Всегда ведь интересно, что считать лучшим у любимого писателя. Вот, допустим, ты-то, каждый конкретный читатель, знаешь о себе любимом, что для тебя лучшее, а что лучшее для других? Любители творчества Говарда тоже люди любопытные, и однажды тоже заитересовались этим вопросом. Исследование было произведено давно, к тому же среди очень узкого круга читателей, но всё-таки результаты получились небезынтересными.

Внимание! Дальше вас ждёт много нудной информации, длинный и не всегда понятный список произведений с гиперссылками!




Расти Бёрк, один из известнейших говардоведов мира

Расти Бёрк

Любимые рассказы фанатов Роберта И. Говарда

Эд Чакчик из группы «Внутренний круг РИГ» задал вопрос другим членам о «самом запоминающемся» рассказе Говарда. Он получил только несколько ответов, но я был очень захвачен идеей выяснить, какие произведения являются любимыми у крупнейших фанатов РИГ, поэтому «загорелся» и запросил у массы других людей их списки самых любимых и / или самых запоминающихся текстов Говарда. Может быть, осталось ещё несколько тех, кто не успел прислать свой рейтинг, но похоже на то, что мы получили все ответы, которые нам собирались отправить. «Внутренний круг РИГ» насчитывает 225 членов, и даже если, как мне напомнили, некоторые люди имеют многократное членство, отклик был несколько разочаровывающим: 49 человек, или 22%. Довольно низкий уровень для группы, которая, как мне казалось, была более критичной. У меня было ещё 11 ответов от людей, которых нет в списке, и которым я написал по электронной почте отдельно (включая список REHupa), в общей сложности — 60 поклонников Говарда. Это недостаточно большое количество, чтобы делать какие-либо реальные выводы, хотя, безусловно, в результатах есть некоторые интересные тенденции.




Статья написана 13 мая 19:55

И вот снова встречаемся по поводу поэзии. И опять, как вы можете заметить, с непростым заглавием. Во-первых, это отсылка к оригинальному произведению одного из лучших русских писателей-фантастов начала XIX века (всем бы советовал с текстом, на который сделан намёк, ознакомиться, как, впрочем, и с другими произведениями этого писателя). Во-вторых, сегодня действительно ожидается путешествие по «белу-свету», потому что заглянем дальше пределов США.

И пусть огромная масса стихов останется всё же за авторством Роберта Ирвина Говарда — ну что поделать, беззаветная любовь, — но Старый Свет не останется в стороне. Заглянем во Францию и побываем даже на немецкой стороне!

Смелее — в путь!..




Иллюзия

Роберт И. Говард


(В «Иллюзии», стремясь выразить самого себя как можно яснее, я ради этого эффекта нарушил правила, общие для ритма и поэзии.)


На скалах берега стоял,

Прилива слышал рёв сильнейший, дикий и свободный,

И облака нёс ветер налегке,

И море с небом слились вдалеке,

И эхом грому скал звучит ответ стихии водной.

Под белым гребнем зелена волна;

Теперь — ярки цвета сапфира, бирюзы.

А с запада нефрит волн как стена,

И ветер с рёвом песни спетой

Летит... Иду. Неведома она —

Страсть зверя, буйством что напоена.

Чужда мне первобытна ярость эта.

Когда-то я в спокойном мире жил,

И мягче были там оттенки все,

Нет вспышек на пустынной полосе,

Ветр океана мерно говорил;

Туманна сень, под ней волна сера.

А рядом — лес; у нимф — своя игра.

Так вот, средь радостей мне места нет,

Средь зорь, всходящих вмиг за другом друг,

Где зелень, краснота и жёлтый цвет

Приелись; золота оттенков круг.

Миры, что я ищу, чудесны и легки,

И шёпоту ветвей равны,

Нет ложной ноты в схеме мировой строки —

Я в поисках плато луны.




Тэги: поэзия
Статья написана 27 апреля 17:47

Проект не мой, я только разместил объяву.

(В будущем предполагается бумажное малотиражное издание.)




цитата

Эксклюзивное уирд-хоррор-фэнтези, написанное в 1990-х годах, но выдержанное в традициях старой классики жанра. Американский писатель Брайан МакНотон (Brian McNaughton, 1935–2004) в своём цикле новелл «Костяной трон» (The Throne of Bones) вдохновлялся Г. Ф. Лавкрафтом, К. Э. Смитом, Р. И. Говардом, Лордом Дансени, а также в некоторой мере античной литературой в духе «Сатирикона» Петрония. За этот цикл он был удостоен премии World Fantasy Award. «Костяной трон» — мир гулей и изысканного эстетского мракобесия в декорациях «декадентского барокко», чтение для настоящих ценителей. На русский язык ранее не переводилось, но эту недоработку уже взялись исправить. Вашему вниманию предлагается ознакомительный фрагмент перевода, уже находящегося в процессе.

Брайан МакНотон. «Рингард и Дендра», цикл «Костяной трон», фрагмент

Перевод с англ. Fra Giovannesi и Анастасия Шамрай

— Еще в детстве, — рассказывал Рингард, — я любил деревья и горевал, когда отец рубил их, чтобы хамово отродье вроде нас могло хлебать горячий суп. Я часто ускользал ночью за дверь и убегал на улицу, чтобы не занимать место у огня и, таким образом, не быть причастным к хладнокровному убийству ни в чем не повинных лесных созданий. В шипении и потрескиваниях, столь ублаготворявших всех остальных, мне слышались тонкие вопли агонии.

Каждое дерево было личностью — действительно, каждый дуб, лиственница или болиголов отличались от других себе подобных, и порой казалось, что некоторые из них говорили со мной. Я ходил с отцом на работу каждый день: не как другие маленькие мальчики, желающие поиграть в дровосека, но исключительно для того, чтобы следовать за ним по пятам со взглядом, в котором читалось серьезное неодобрение происходящего, и дабы убедиться, что мои избранные друзья — лучшие из деревьев — остались нетронутыми.

Выбивать эту несусветицу из моей головы было бесполезно, сколько отец ни старался. Он наконец уверился, наслушавшись одну нашу соседку, женщину, к мудрости которой обычно относились с подозрением, что меня отметили своим благоволением божки, жившие на деревьях. Несмотря на его туповато-толстокожий нрав и примитивность мышления, отец не был чужд некоторых суеверий и использовал кое-какие заговоры с целью защититься от праведного гнева дриад, которых могли потревожить его труды, поэтому с объяснением мудрой женщины согласились, пускай и без особого воодушевления. Мать навоображала себе, что я вырасту жрецом, и я поощрял ее несбыточные мечты.

Как это и происходит со всеми, время притупило мои тонкие ощущения. Я рос, постепенно становясь глухим и невосприимчивым к голосам деревьев. Не мог принудить себя срубить хоть одно, но мог погонять быков, волочащих колоды из лесу. Я почти полностью вытравил в себе давнишние угрызения совести по поводу своей безучастности и молчаливого согласия с тем, как деревья разрубали на куски и складывали в штабеля. В былые времена это казалось мне столь же мерзким, как и возня с людскими трупами.

Однажды я колол дрова на растопку на дворе и приметил кусок дерева, похожий на волка... нет, не совсем так: как будто волк был заключен в полено как в ловушку, и я мог бы освободить его, только обкорнав все лишнее.

Вырезанное мною подобие волка было весьма убого, но отец узнал в этой фигуре облик лесного зверя. Моя мать поставила его красоваться над очагом, оставшись глухой к моим мольбам заменить волка любой другой скульптурой из дерева, которую я вскоре планировал вырезать.

В каждом полене я видел сокрытые образы и становился будто одержимым, желая немедленно приступить к их разгадке. Отец возмущался, кричал, что я хочу истощить его запасы, превратив ценные дрова в предмет сумасбродства. Я же из чувства противоречия утверждал, что моя резьба была важнее насущных обязательств по растопке жилища, так что она даже оправдывала принесение в жертву живых деревьев. Плененные в поленьях совы и форели действительно ждали, пока я их спасу. Разве боги могли одарить меня даром видеть их, несчастных, при этом не наделив полномочиями по их освобождению?

Когда мать и отец четко осознали мое нежелание продавать фигуры из поленьев, они окончательно убедились в том, что мое помешательство вернулось, но уже в новом обличьи. Я попытался объясниться, но разговоры об освобождении деревянных пленников стали последней каплей. Мать сняла волка с его почетного места над очагом.

Я тем временем обнаружил в лесу заброшенную хибару, куда мог сбегать, чтобы в спокойной обстановке предаться труду. Не прошло много времени, прежде чем для меня самого не осталось места в хижине, но, будучи вытесненным вон деревянными фигурами, я продолжал смиренно приходить в хижину и, пристраиваясь на пороге, продолжал свое нелегкое дело по высвобождению оставшихся в пленных птиц и зверей, людей и демонов. Я планировал собрать целую армию, способную защитить меня от притязаний мира сего, и чувствовал острую необходимость к ее постоянному расширению, пульсирующую во мне все явственнее по мере того как притязания внешнего мира становились всё назойливее. В недалеком будущем (через год или около того) меня планировали отправить к поллианским монахам. Разумеется, с моей безудержной любовью к формам и узорам, в будущем меня могло ожидать разве что поклонение Богу Солнца, да и то только до того времени, пока он меня не ослепит.

В один из дней, будучи поглощен своим любимым занятием, я вдруг услышал девичий голос, который вмиг вывел меня из состояния душевного покоя:

— Ой, бр-р-р! Никогда не видела столь мерзостных и уродливых зверей!

Кусок древесины, находившийся в моих руках в тот момент, уже успел обнаружить в себе целую стаю черепах — не пренебрегаемых всеми мерзких тварей, а настоящих мудрецов, защищенных от глупости обывателей латами и доспехами. Я попытался пояснить ей, что занятие всей моей жизни само выбрало меня, но, будучи неприученным красиво облекать мысли в слова, только лишь бормотал и бубнил, пока она бродила среди армии моих защитников, бесцеремонно пялясь и сбивая меня с толку.

— Какой несуразный хлам! Ты должен делать только красивые вещи, вроде вот этой птицы или этой лошади, — заявила она. — А вот это что?

— Это тролль.

— Больше смахивает на моего брата! Если бы ты их раскрасил, то было бы проще отличить. Разве все они не смотрелись бы лучше в раскрашенном виде?

— Нет, — ответил я не подумав. Хотя подобная идея никогда не приходила мне в голову.

— Я завтра краски принесу. Вот увидишь.

И она ушла, прежде чем я определил, кем или чем была она, кроме как еще одним невыносимым вторжением со стороны внешнего мира. Меня посетила идея забрать всю свою армию и скрыться в менее посещаемой части леса, но это потребовало бы огромных усилий. Я должен был прогнать ее прочь. Решено! Я сердито оттачивал резкие слова, которые планировал выпалить ей завтра.

Впрочем, она вряд ли вернется, думал я. Она была сорвавшейся с поводка блаженной дурочкой. Краски, да-да, конечно же! Жрецы и лорды могли малякать красками свои игрушки, но знакомые мне люди, скребущие дерево или шкуры, считали за счастье возможность побелить свои лачуги.

Почему я должен был сожалеть о том, что она сошла с ума или что я, вероятно, больше ее не увижу? Потому что, — говорил я себе, — ты бы никогда не смог забросать ее оскорблениями и уж тем более камнями. Тем не менее, я находился в приятном предвкушении, тешась то и дело возникающими в моем воображении картинами, где мои фигуры изящно облачены в краски. Я словно видел, как новая знакомая работает кистью рядом со мной, останавливаясь, чтобы восхищенно полюбоваться моей резьбой. Иногда мне приходится отгонять напугавшего ее до смерти медведя или волка, после чего мой авторитет в ее глазах становится практически непрегрешимым. Раньше я считал, что девчонки — всего лишь недоделанные версии мальчиков, своего рода жалкие копии, но теперь я был сбит с толку, обнаружив гораздо больше различий, чем предполагал. Что поразило меня больше всего, так это ее способность испоганить результат целого дня работы, не прилагая особых усилий. Ни один мальчик на моей памяти такое не вытворял.

Она испортила и мое следующее утро, не оправдав надежды на возвращение. Я только и мог, что бесцельно строгать. В нескольких из найденных мною деревяшек мне привиделось подобие ее лица, но талант к точному воссозданию внешности людей, к моему глубочайшему сожалению, я в себе пока не обнаружил. Воспоминание о ее лице становилось тем более искаженным, чем больше я на нем сосредотачивался, пока не стало, в конце концов, едва различимым.

Наконец я убедил себя, что она не придет, и, как только погрузился в труд — она свалилась на мою голову словно бы из ниоткуда. С моим талантом я мог бы вырезать себе из дерева более красноречивый язык, чем тот, что имелся за моими зубами, но мне не пришлось этого делать: гостья без остановки болтала за нас обоих, одновременно с этим раскрашивая тролля, напомнившего ей брата. К моему удивлению, ей пришло в голову облечь его в одежды желтых и синих оттенков, присущих Дому Слейтхов. Цвета этого Рода повторялись в ее неопрятном одеянии и ленточках ее кос. Я прикинул, что она, скорее всего, является вороватой служанкой из замка.

Несколько дней спустя она поведала мне неоднозначную историю, исходя из которой, получалось, что ее рассеянная воспитательница обращалась к ней «леди Дендра», но я только пожал плечами. В числе того немногого, что мне было известно о знатных дамах, наличествовало убеждение, что последние никогда не убегали шастать по лесу босиком и с замурзанными лицами. Она оказалась еще чудаковатее, чем показалась на первый взгляд, но я не ставил ей это в вину — ведь это был мой первый настоящий друг, не считая деревьев.

Я вырезал, она расписывала красками мои резные фигурки, даруя им жизнь. Моя подруга принесла мне книги с изображениями тигров, грифонов, чернокожих людей и прочих подобных мифических созданий — и всех их я позже обнаружил скрывающимися в моих деревяшках. Мы придумывали истории, в которых мои фигурки были главными героями, и играли с ними в сложные игры, правила в которых ежедневно менялись. Она подарила мне набор ножей, мерцавших словно утренние звезды — они рассекали наитвердейший дуб, словно это был гриб. Она строила планы и воображала нашу свадьбу и дальнейшую совместную жизнь в Замке Слейтхов, где непременно найдется достаточно места, дабы держать мои творения подальше от дождя.

Мне было больно расставаться с моими друзьями, но я не мог лишить себя удовольствия лицезреть ту безудержную радость и воодушевление, какие свойственны разве что детям, поэтому часто дарил ей понравившиеся фигурки. Когда она сказала, что приближается ее четырнадцатый день рождения, я как раз тайно трудился над семьей гномов, обнаруживших себя в обрубке ольхи. Извлечение пленных из древесины закончилось моим триумфом, и, когда я презентовал их ей накануне дня рождения, не мог знать, что вскоре нам придется попрощаться. В качестве благодарности я получил от нее объятие и поцелуй, что было для меня ранее неиспытанным чудом. Мои щеки горели, мой мозг растекся в кашу, неспособный дать определение только что случившемуся, но моя подружка была так ослеплена своим подарком, что и не заметила, что я был смертельно ранен. Она убежала прочь, оставив меня в недоумении, сопровождаемым любовной лихорадкой и бредом.

Ее не было ни на следующий день, ни через день. Отсутствие моей новой подруги всегда причиняло боль, но в этот раз вылилось в настоящую пытку. Мне нужно было так много ей сказать, так много спросить у нее, так многому научиться. Поцеловала бы она меня снова?

Вечером третьего дня, возвращаясь домой из леса, я увидел, как мужчины, закованные в броню и кожу, выкрикивали оскорбления в лицо моему отцу, одновременно с этим нанося удары ему по голове, отвешивая ему пинки и окуная лицом в конское корыто. Их атрибутика была выполнена в желто-синих тонах, а их вопросы касались меня и «леди Дендры».

Не помня себя от ярости, ослепленный слезами, я кинулся в схватку, охваченный намерением бить голыми кулаками и ногами по железным спинам негодяев.

К моему удивлению, именно мой отец встретил мою атаку и, щедро отвесив пинков, таким образом отработал на мне только что выученные уроки, преподнесенные ему людьми в броне и коже.

Из хижины выбежала голосящая мать — но не на выручку мне, как почудилось моему смятенному сердцу, но только затем, чтобы внести свою лепту, с усердием опуская тяжелые красные кулаки на мое бренное тело. Она выкрикивала невразумительные и гнусные вопросы, в то время как смех замковых громил грохотал в моих звенящих ушах.

После того как люди Дома Слейтхов уехали, мама сказала, что однажды я еще буду благодарен ей за эту расправу, по ее предположениям, подарившую мне спасение от кастрации и удавления петлей — обычной кары для «грязных барбосов, посмевших нюхаться с породистыми сучками». Впрочем, никакой благодарности от меня никогда не последовало.

Когда я достаточно пришел в себя, чтобы отправиться в свое уединенное убежище, все мои прошлые усердия и тяжкий труд в одночасье предстали передо мной бессмысленным бременем. «Леди Дендры» там не будет, лишь нагромождение болванчиков. Они все могли сгнить, пленники могли остаться запертыми в древесине. Какое это имело теперь значение?

О ней осталось лишь напоминание — те прекрасные ножи, что она преподнесла мне в дар. Они лежали в хижине, ожидая меня, — я подумал, что мог бы применить их по назначению, одним махом перерезав себе горло. Это наверняка бы всё всем объяснило. Когда ночью я вернулся в свое убежище, она, к великому моему удивлению, была уже там и ждала моего прихода. Это вошло в привычку, — она прибегала сюда первым делом, как только ей удавалось ускользнуть от своих новых стражей. Мои гномы были для нее ценнее всех подарков на день рождения, дороже жеребцов, серебра и шелка, она простодушно и без задней мысли расхваливала их и мое мастерство перед людьми, лишь по-скотски рычавшими о своих боевых топорах, когда кто-то говорил об искусстве. Гномы стали для нас крахом всех надежд.

Мы говорили, мы рыдали, мы заключали друг друга в объятия, и это открыло нам новый мир, полный тайн, — тайн, за которые пришлось заплатить высокую цену перед тем, как они нам открылись.

Мои друзья стояли на страже вокруг нас во мгле лунного света, становившегося ярче любого полудня.

Мы, двое дураков, наивно предполагали, что прежняя беззаботная жизнь восстановилась в своих правах, и договорились встретиться на следующий день. Но, когда я явился домой на рассвете, солдаты из замка с шумом и грохотом сновали вокруг нашего дома подобно целому рою шершней. Не будучи в состоянии разыскать меня, они успели подвергнуть предписанному наказанию отца, а мать тем временем истошно призывала проклятия на мою голову. На этот раз я отказался вмешиваться.

Окольными путями я прокрался обратно в свою хижину, но солдаты уже устроили там погром. Трава на том месте, где я лежал с Дендрой, стала выжженным пустырем, истоптанным копытами и ботинками. Мои верные друзья не сдали позиций и приняли на себя всю ярость и гнев врага. Ни один из них не уцелел, не осталось ни одного фрагмента, что мог бы я узнать в пепле.

Не оглядываясь, я бежал туда, где лес был столь непроходимым, чтобы я надежно укрылся в его чаще, где скалы были слишком крутыми и неприступными для лошадей, где легенды были слишком ужасающими для людей. Я возобновил свои беседы с деревьями, хоть и разговаривал все время только я один. Некому было обучить меня бриться и шить себе одежду, борода моя отросла, а одеяние, ставшее лохмотьями, достаточно быстро расползлось по швам. Простой народ, мельком завидев меня, с воплями разбегался.

Создания, которых я теперь высвобождал из древесного плена, имели загадочно-жуткий вид. Время от времени, тихо проскальзывая средь людских жилищ с целью украсть свинью или курицу, я оставлял в качестве обмена резные фигурки, полагаясь на мнение Дендры о том, что мои творения имеют ценность. К сожалению, эти дары были ошибочно принимаемы за ужасные злокозненные фетиши. На фермах — почти сразу после того, как я оставлял свои изделия — вскоре начали появляться подношения из еды и вина, бережно расположенные хозяевами снаружи плотно запертых ворот, с нацарапанными мольбами, обращенными к моей персоне. Это были послания, умоляющие меня об избавлении сего домохозяйства от дальнейших проявлений демонического гнева.

Однажды ночью я проснулся, обнаружив на себе взгляд желтых волчьих глаз, которые следили за мной с более близкого расстояния, чем то, которое нас сейчас разделяет. Я посмотрел на него в ответ. Волк на миг вытаращился, а затем убежал в ужасе. Я осмотрел себя, свои искривленные и потрепанные конечности, свои клочковатые словно репей волосы, как мог, мысленно ощупал свое искореженное сознание. Мне не нравилось создание, которое я вырезал из своей собственной сути. Я высвободил настоящего тролля.

Утром я тщательно отскребся песком и водой, обкорнал отросшие за год буйные патлы и косматую бородищу, и облачился в необработанные шкуры ночных пятнистых псов, которые оспаривали мои притязания на их убиение.

Я появлялся среди ферм и хуторов как охотник-анахорет, возможно, еще более причудливый чем вся их и без того причудливая порода. Впрочем, получившийся образ не настолько сильно отклонялся от своей правдоподобности.

Кружение и шумиха карнавала привлекли всех окрестных сельских жителей, и меня вместе с ними. Только когда я стоял под хлопающими желто-синими знаменами, прикрывая одно ухо от звучания барабанов и горнов, чтобы суметь расслышать выкрикиваемые ответы на мои вопросы, понял я, что боги привели меня в это место безраздельного владычества Cлейтхов в день свадьбы Дендры.

Я воспротивился порыву броситься сломя голову на каменные стены и холодную сталь, — дикая глухомань приучила меня к терпению.

Никому не нужны были друзья, те высвобожденные мною пленники, лишенные своих оков во время Дикого Периода. Кое-кто готов был даже заплатить, только бы я убрал их подальше в сумку, зато многие живо интересовались шкурами, которые были мне особо и не нужны. За полдня унылых торгов я выручил больше серебра, чем мой незадачливый отец видел за всю свою жизнь. Я приобрел благообразную одежду и красивую видную лошадь. (По крайней мере, я думал, что они хороши и красивы, но Дендра позже в своей привычной манере высмеяла и то, и другое.) Пришлось выждать какое-то время в засаде. Когда последний пьяный часовой свалился с ног прямо в ров, я дерзко зашагал во дворец и направил свой путь через храпящий клубок из Слейтхов, расположившийся на изящной лестнице. Я проследовал по пути, украшенному нагромождениями из цветов и фруктов, пока не уперся в дверь брачного чертога. Внутри полуодетый молодой мужчина бегал за Дендрой кругами вокруг усыпанного цветами ложа. Он был столь тяжеловесным и неуклюжим увальнем, что мог бы преследовать ее хоть всю ночь, если бы я не подхватил его традиционный скипетр новобрачного, и не проломил бы им его никчемную голову.

Я вознамерился бежать в дикие скалы и темные лощины, но Дендра не хотела даже слышать от этом.

— Нам лучше отправиться в город, — сказала она. — Там шумно, многолюдно и не так красиво, как в лесу, но, по крайней мере, у нас там будет хлеб. И музыка. И водопровод.

Это была светлая мысль. Я был убежден, что наши преследователи перевернули вверх дном каждый валун и выкорчевали каждый куст в Западном краю, ничуть и не подозревая, что негодяйский болван-лохмондей сможет добраться до Кроталорна. Он не был имперской столицей в те далекие времена, — провинциальный город, веками пребывавший в упадке и разложении в тени горы, но тогда он показался мне достаточно грандиозным, чтобы вызвал во мне священный трепет. Увлекшись созерцанием купола храма Ашториты, я не удержал равновесия и с глухим звуком рухнул на мостовую, потешая этим всех теснивших и толкавших нас ущербных и сквернословных недомерков.

Никогда прежде не нуждавшаяся в деньгах Дендра знала о них еще меньше, чем я. Мы использовали свои, чтобы снять прекрасные апартаменты недалеко от площади Ашкламитх, где мы обедали ломарскими дынями и яйцами фазанов. Я планировал вырезать пленников, а она должна была расписывать готовые фигурки, пока мы не заработаем такое богатство и известность, что ее родня будет умолять о прощении, но мы делили время между занятиями любовью и болтовней о театрах и бойцовых ямах. Хотя мы дали хозяину солидную сумму, прошел всего месяц, прежде чем он потребовал второй платеж, изрядно нас этим ошарашив. Судебные приставы, швыряющие наши вещи и пожитки через окно, уверяли, что это обычная практика в скаредном городе.

У нас не осталось ничего, кроме моих ножей и ее красок. Воры украли нашу одежду, наши постельные принадлежности, даже наши кастрюли и сковородки еще до того, как они коснулись мостовой. Но, будучи молодыми, мы приветствовали наше новое приключение.

Мы отказывались видеть свое будущее среди шантрапы, которая выпрашивала медяки и дралась с собаками из-за мусора. На их долю не выпал шанс родиться Рингардом и Дендрой, но мы не были обременены подобным недостатком. Мы с Дендрой обсуждали наши перспективы, но они вмиг потускнели, когда она запретила мне даже думать о том, чтобы стать героем бойцовых ям. Тогда я отказал ей в карьере храмовой нимфы. Я, разумеется, и далее мог бы снимать шкуры с ночных пятнистых псов, но леса, в которых они водились, теперь были чересчур далеко от нас. Поддерживая друг дружку в объятиях, чтобы не свалиться на пол от смеха, мы соревновались в придумывании ужасных и отталкивающих подробностей для записки о выкупе, которую могли бы отправить ее отцу.

— Мы могли бы продавать яблоки, — сказала она.

— И где нам взять эти яблоки?

Она показала. Мы забрели на улицу Аморартис, где мертвые особняки рассыпались среди заброшенных дичающих садов.

Над местом, где мы расположились, у основания стены протянулась ветка из внутренней левады, согнутая массой мясистых и глянцевитых яблок.

Почему побирушки из нижнего города, сражавшиеся с собаками за шелуху и обрезки, не пришли и не сорвали их? Потому что им явно не хватало ума и предприимчивости, — ведь иначе они бы никогда не докатились до попрошайничества.

Ни люди, ни собаки, ни сама жизнь не тревожили извилистую улицу между наклонными стенами. Мы убеждали себя, что фруктовая левада заброшена и находится в запустении. Пройдя по всем пяти холмам города и не разделив за это время ни абрикоса, ни крылышка жаворонка, мы были гораздо более заинтересованы в том, чтобы съесть фрукты, чем в том, чтобы их продать.

Я не мог дотянуться до веток, поэтому поднял Дендру на руки и усадил на вершину стены, откуда она срывала яблоки и бросала их мне. Между бросками и укусами она без умолку болтала о своем плане занять один из этих пустующих домов и зарабатывать деньги, играя на лютне на углах улиц.

— Ты хоть знаешь, сколько стоит лютня?

— Ты ведь сможешь вырезать ее из яблоневой древесины и...

Ее слова закончились вместе с воплем, сопровождающим ее падение навзничь со стены.

Я уже был готов засмеяться, ведь она упала так внезапно и комично, как будто ее дернула невидимая рука, но понял, что произошло нечто страшное, когда она не ответила на мой крик. Я мгновенно взлетел по стене. В саду внизу отвратительный старик, зажав рукой рот Дендры, тащил ее в кусты.

— Ой, — сказал он с такой фальшивой ухмылкой, что его бы прогнали со сцены самого низкопробного театра. — Эта дама с Вами, молодой человек?

Хоть его одежды и украшения были грязными и потускневшими, они принадлежали человеку знатному. И пускай страшная судьба моего несчастного отца в руках правящего класса все еще была ярка в моей памяти, мой гнев был столь силен, что бросил меня на негодяя без всякой задней мысли. Я был из тех парней, которые без страха дрались с пантерами в горах, так что змея могла бы пересчитать на пальцах удары сердца, оставшиеся этому трясущемуся греховоднику, но тут он скользнул в сторону, позволив мне впечататься лицом в землю.

— Какое неудачное падение! — сказал он, помогая мне подняться, в то время как я был слишком ошеломлен происшедшим, чтобы вспомнить о своем человекоубийственном намерении. — С тобой все в порядке? Я сожалею, что эта стена такая ветхая и разрушена, что с нее хочешь — не хочешь, но упадешь. Ты ведь не осудишь меня, нет?

Дендра была наконец свободна и могла бежать, но осталась на месте; мои силы вернулись ко мне, но я не скрутил ему шею. Я призадумался, почему мне на первый взгляд показалось, что его серебристая борода была спутанной и грязной, а благостная улыбка — масляной. Это трепещущие свет и тень среди листьев, должно быть, ввели меня в заблуждение. Мы также обманулись в своих выводах о том, что этот сад заброшен. В отличие от его запустевших собратьев, сей сад с любовью обихаживали в рушащихся ветхих стенах. Я был ослеплен странными формами и цветами, что буйствовали вокруг меня, неизведанно мощные испарения чуждых ароматов вскружили мне голову.

— Мы должны принести извинения, — сказала Дендра с сокрушенной снисходительностью, которую способна выказать только знатная дама, — за кражу ваших яблок.

— Следует понимать, судя по происходящему, что вы голодны! — воскликнул Двелфорн Тхуз. — Прошу, оставим яблоки лошадям. Проходите внутрь и мы приступим к достойной трапезе.

Позже меня осенило, что он пытался украсть мою жену, и яблоки уже не имели никакого значения. Но Дендра отмела мои предположения, заверив, что в результате падения я повредился умом. Она упала, он ей помогал, это должно было быть очевидно. Она убедила меня, потому что я с трудом мог поверить, что такой обходительный и милостивый старый господин тащил ее в кусты, хоть я и видел, как он пытался.

Он завел нас внутрь дома, где сад преследовал нас сквозь лабиринт из комнат, покрытых пузырями из запотевшего стекла. Дендра дрожала от восторга, созерцая причудливые сюрпризы на каждом шагу, в то время как я беспокоился и вздрагивал, глядя на скопления конских голов размером не больше ногтя моего большого пальца, наделенных пушистой гривой и прекрасными маленькими зубами, или на виноградные лозы, которые беспокойно шевелились при нашем приближении и ощетинивались пурпурными колючками, готовясь обороняться. Сладость цветов была приторной, но приглушала всё, кроме намека на едва уловимый рыбный запах, который в его неприкрытой форме мог оказаться просто тошнотворным.

Подобные дурные предчувствия, тем не менее, казались мне не более весомыми, чем сомнения в том, нашел ли я десять золотых монет или только девять. Наш хозяин распорядился о трапезе из дюжины экзотических блюд, которые подали до странности вялые и рассеянные рабы. Он едва мог выразить свое негодование относительно того, что такие художники, как мы, вынуждены влачить жалкое существование бездомных бедных горемык, и обещал отдать нам в распоряжение садовый домик, который на нашей родине мог бы гордо именоваться дворцом. Странным образом он пел хвалебные оды в нашу честь, восхваляя наш труд, к которому мы еще даже не приступали.

— Разве могут двое молодых людей, столь красивые, столь премного разумные, столь отзывчивые, создавать что-либо, кроме шедевров? — потребовал он ответа, как будто я оскорбил его, усомнившись в его вере в нас.

Его собственное положение было плачевным, — в этом он признался, пока мы пробирались сквозь когти и щупальца морских созданий, а также колючие стебли овощей, до мякоти которых было так трудно добраться, что, будучи сбитым с толку и из-за незнания светских манер, я испугался, не пытался ли я съесть украшения для стола. Он сказал нам, что приехал из Ситхифора, о котором мы никогда не слышали, но жители которого пали жертвами клеветников, порочащих их обычаи и религию. Если бы он не отрицал, что его народ произошел от акул, я мог бы и не заметить, как широко глаза его выпучены на плоском лице, или сколь тонки были его губы, частично замаскированные бородой.

— Вы не поверили бы всей той лжи, которую нашептывали обо мне соседи всего-навсего потому, что я провожу свое время за чтением книг и возней в моем саду...

— Где же они все? — спросила Дендра.

— Полагаю, они умерли или уехали прочь. Мы весьма редко разговаривали, так как я не находил ничего интересного в их шутках и дурачествах.

— А почему вы всё время читаете книги и ковыряетесь в своем саду?

— Почему, молодой человек? А потому что я увлеченный ботаник! Чтобы создать яблоки, которые вас искусили. И разве вы можете отрицать, что они были восхитительны? Вы знаете какого-нибудь другого садовника, который может выращивать саркофаги или селенотропы в Кроталорне? Вы когда-нибудь раньше видели некрофилиумы, столь великолепно цветущие так далеко к северу от Фандрагорда?

Мне пришлось ответить «нет» на все эти вопросы, как и Дендре, которая, казалось, даже понимала, о чем ее спрашивают.

Только однажды во время застолья его веселье, по моим ощущениям, словно бы споткнулось. Я почувствовал беспокойную угрозу, когда он произнес:

— Заклинаю тебя, когда приступишь к созданию своих шедевров, пощади мои любимые деревья, особенно те, что возле беседки у южной стены. В садах у моих отсутствующих соседей вы обнаружите всю необходимую древесину.


Статья написана 3 апреля 16:24

Проект не мой, я только разместил объяву.

(В будущем предполагается бумажное малотиражное издание.)




цитата

Эксклюзивное уирд-хоррор-фэнтези, написанное в 1990-х годах, но выдержанное в традициях старой классики жанра. Американский писатель Брайан МакНотон (Brian McNaughton, 1935–2004) в своём цикле новелл «Костяной трон» (The Throne of Bones) вдохновлялся Г. Ф. Лавкрафтом, К. Э. Смитом, Р. И. Говардом, Лордом Дансени, а также в некоторой мере античной литературой в духе «Сатирикона» Петрония. За этот цикл он был удостоен премии World Fantasy Award. «Костяной трон» — мир гулей и изысканного эстетского мракобесия в декорациях «декадентского барокко», чтение для настоящих ценителей. На русский язык ранее не переводилось, но эту недоработку уже взялись исправить. Вашему вниманию предлагается ознакомительный фрагмент перевода, уже находящегося в процессе.

Брайан МакНотон. «Рингард и Дендра», цикл «Костяной трон», фрагмент

Перевод с англ. Fra Giovannesi и Анастасия Шамрай

Самые жуткие слухи о невероятном уродстве незнакомца оказались на поверку чистой правдой. Ходили также слухи, что он был извергом, плодом греховного союза своей порочной матери и змея, — от мысли о том, что это возможно, мне становилось не по себе. Я спешился и подошел к сей образине, моя рука покоилась на рукояти клинка-убийцы, висевшего у моего седла. Он по-свойски спросил меня, как будто мы были давно знакомы:

— Когда-то на этом месте был склон холма, не так ли?

Это было очевидно. Сыны Кладда сразу же обрезали его, оставив обрыв голой земли, который возвышалcя над нами. Я предположил, что они планировали построить подпорную стену для дестабилизации оврагов, уже забили обрыв, но они бросили кирки и лопаты, что ржавели вокруг нас, и разбежались охотиться на ведьм.

Я попытался возобновить наш разговор на формальной основе:

— Я Лорд Фариэл.

— Из Дома Слейтхов, — заявил он, и мне удалось совладать с собой и не вздрогнуть, когда он посмотрел на меня. — Ты ведь не опустошал свою землю?

За исключением необычайной печали, его глаза были глазами обычного старика. Лишь их месторасположение, ошеломлявшее всех, татуировки, похожие на узорчатую кожу рептилии. Даже его веки и его губы не избежали иглы. Эффект чешуйчатости был случайным, ибо детали не изображали ничего более зловещего, чем экзотические цветы и грибы.

Как ни странно, сад человеческий был приятнее Человеко-Змея, и я ответил ему менее жестко:

— Императрица хотела, чтобы Кладдиты не путались у нее под ногами, поэтому она послала их укрепить границу. Они рассказали мне, что это будет дорога снабжения.

Он рассеянно кивнул, осматривая сосны на вершине утеса, затем повернулся и задумался, глядя на лиственный лес на прерывистом склоне. Казалось, он искал потерянные ориентиры.

Я сказал:

— Вы же не отсюда явились, ведь так?

— Так. Моя жена могла быть вашей родственницей. Дендра Слейтх?

Я уставился на него, словно на объявившегося эльфа, так как он был существом, которое можно встретить только в сказках и песнях у камина. Моя тетушка Дендра давно была похищена в первую брачную ночь сыном дровосека по имени:

— Рингард?

— Он самый.

Мой отец убил бы его на месте. Менее порывистые родственники отложили бы его смерть, чтобы лучше насладиться ею, но я испытывал лишь любопытство к человеку, чье положение в наших провинциальных сплетнях было мифическим. Если не считать уродства, он был лысым, согбенным и заурядным, как старый сапог. Он выглядел жестким и худощавым, но то же самое являл собою стоеросовый болван, вылизывавший мои конюшни, и никто никогда не будет петь зажигательных баллад о нем.

Он уставился на меня с достоинством пса, слишком утомленного, чтобы лебезить или содрогаться. Если бы я ударил его, я не думаю, что он был бы впечатлен. Он и так уже был побит.

Вопреки его ожиданиям, я беспокоился о его безопасности.

— Вам лучше пойти со мной, — сказал я. — Кладдиты охвачены безумием охоты на ведьм, они уже неподобающе обращались с некоторыми из моих людей, а ваш внешний вид...

Его улыбка была сердито подергивающейся.

— Как и многие другие, кто служил с лордом Азаксиэлом, я потерпел кораблекрушение на побережье Тампуонтама, где дикари предоставили мне выбор: присоединиться к их племени c последующим принятием либо попросту оказаться ими сожранным. Можно сказать, что я заработал эти награды на службе нашего покойного Императора.

Кладдиты так не сказали бы. Они бы предположили, что старый Рингард столовался и отправлял обряды по образцу его приемных братьев. Идея предать его тело огню могла бы показаться весьма увлекательной для тех, кто чертовски устал от рутинных однообразных мероприятий по сжиганию ведьм. А так — хоть какое-то разнообразие. Пока я размышлял, как его тактично предупредить, он спросил:

— Что побудило их?

— Конечно, один из их проповедников. Ухнула сова, завыл волк, вздохнул ветер среди деревьев — им это не нравится. В основном они из Заксанна, этого скопища свинопасов и пахарей, но они, кажется, боятся лесов.

— Пропасть между лесовиком и фермером так же велика, как и между таким великим лордом, как вы, и простым моряком, — он указал на грубую брешь, которую Святые Солдаты прорезали в холме.

— Фермеры ненавидят деревья.

Пока мы разговаривали, он повел меня к нагромождению срубленных деревьев, высотой с обрыв, которые Кладдиты пристроили, отодвинув в сторону. Он обошел кучу, взобрался на нее легко, как обезьяна, вглядываясь в нее, словно что-то искал. Один или два раза он позвал тихо, хотя я не слышал слов.

— Вы потеряли собаку?

— Нет, — он не дал никаких объяснений, но уловил намек на то, что его поведение было странным. Он спрыгнул на землю и принял мое предложение еды и крова.

Мои домочадцы подбивали меня ехать и встретиться в одиночку лицом к лицу с печально известным Человеко-Змеем, перепугавшим их даже более, чем охота на ведьм. Впрочем, когда я привел его домой на обед, их энтузиазм остыл. Взглянув на того, кого они ранее так жаждали встретить, мои жена и сестры, не произнеся ни слова, мигом отошли от стола и отправили детей в детскую.

Слуги, что обихаживали его дрожащими вытянутыми руками, подавая еду, отводили глаза от необычайного облика Человеко-Змея, поэтому мне пришлось преизрядно посуетиться, дабы уберечь его от ожогов или порезов. В конце концов, он приходился мне дядей — хоть и давно потерянным. Дровосек, отрекшийся от условностей общества и ставший моряком — то еще испытание для приличной семьи. Не могу скрывать, что история похищения этим человеком тети Дендры казалась мне удачной затеей, хоть кража невесты и считается приемлемым способом заключить брак в нашей части мира. Социальная пропасть в этом союзе и тот факт, что невеста уже была обещана другому, вызывали у меня неоднозначные мысли, но, в конце концов, я не был законником, желающим вмешиваться.

Кажется, дядюшку не волновали мои старания защитить его от неуклюжести прислуги, — без лишних церемоний он накинулся на еду в манере, свойственной голодным морякам, волею судьбы заброшенным в племя к каннибалам. Впрочем, кое у кого из моих более законных дядюшек были манеры похуже.

Закончив, наконец, есть и, по старой привычке запихивая хлеб и плохо обглоданные кости в карманы, он спросил:

— Ты помнишь Дендру?

Я часто спрашивал себя об этом. В моих воспоминаниях она была светловолосой девушкой с лукавой улыбкой, моей компаньонкой в возне с гончими или постройке замков из ила, хотя в эти моменты ей следовало бы практиковаться в игре на лютне или подсчете ее драгоценностей и связанных с ними историй, о которых Дендра по секрету мне поведала, — о них и о таинственном портрете из кладовой. Думаю, это было мое единственное настоящее воспоминание о Дендре, — в той части памяти, которая отвечает за более поздние годы ее жизни, начиная с определенного момента, зиял пробел. То был момент, после которого я больше не ощущал себя счастливым и беззаботным ребенком.

Я хотел дать ему возможность высказаться, и потому ответил лишь:

— Полагаю, что нет.

— Если бы вы ее помнили, вы бы знали, — заявил он, — она была... целиком и полностью собой. Ее волосы были похожи на цвет дождя в солнечном сиянии.

В тот миг, когда его взор словно обратился вовнутрь, я заметил, как дети украдкой подглядывали за моим небывалым гостем из затененной галереи, нарушив материнский приказ оставаться в своих комнатах. Я сделал вид, что не вижу их. Позже, когда я должен был загнать их в постель (и желательно заранее убедив в том, что он просто рассказывает свои байки), я забыл об этом обязательстве, поэтому меня сделали повинным в их ночных кошмарах; и в их еще не преодоленном страхе перед лесами, кольцом смыкавшимися вокруг нашего дома.

Мы молчали довольно долгое время, каждый пребывая в своих раздумьях, а затем я решился прервать тишину:

— Была?

— О да. Полагаю, она покинула этот мир. Я очень на это надеюсь, и мне сложно представить, что существует вероятность другого исхода.

Он снова наградил меня сердитой подергивающейся гримасой, используемой им в качестве улыбки.

— Я искал ее в Кроталорне, но дворец Двелфорна Тхуза был уже изничтожен. Не осталось даже улицы Аморартис, — над ней, погребенной заживо, мозаикой вымостили новую просторную площадь.

Я потребовал еще вина и, к своему неизмеримому сожалению, мне пришлось попросить его рассказать мне всю историю целиком.


Статья написана 25 марта 12:34

Перевод статьи исследователя Лео Грина, написанной по материалам книги 2003 года Selected Letters of Clark Ashton Smith. Оригинал статьи находится на сайте автора, в архиве блога The Cimmerian.




Кларк Эштон Смит




Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9 ... 22  23  24




  Подписка

Количество подписчиков: 135

⇑ Наверх