FantLab ru

Все отзывы посетителя Pickman

Отзывы

Рейтинг отзыва


Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке
–  [  15  ]  +

Антология «Самая страшная книга 2015»

Pickman, 22 февраля 2015 г. 21:21

В этом сборнике я поучаствовал как автор, но если б мне не нашлось сказать ничего (или почти ничего) хорошего, то по-джентльменски бы промолчал. И очень греет душу, что случай совсем не тот. «Самую страшную книгу 2014» я купил и прочел как самый обыкновенный читатель — и остался доволен. А теперь я очень доволен. Еще не как слон, но как полслона или даже две трети — точно.

По сути, впечатление от любой антологии определяется ее полюсами: самыми слабыми рассказами и самыми сильными. И хотя с мощными, прорывными вещами в ССК 2014 все обстояло отлично («...где живет Кракен» Кожина, «Дом на болоте» Павлова, «Навек исчезну в бездне под Мессиной» Владимира Кузнецова... ах!), вместе с ними сквозь сито отбора просочились и несколько путаных, любительских текстов. Так уж бывает с первыми блинами и попытками принять позу лотоса. И до чего же отрадно, что в новом сборнике ни одного такого недоразумения нет.

Разумеется, и здесь есть свои лидеры, свои крепыши и середнячки. Но даже те рассказы, которые лично меня не особо вдохновили, — это цельные, законченные ИСТОРИИ, которые проводят читателя от начала до конца (как правило, печального, но если вам хочется сплошных хэппи-эндов, то вы, наверное, ошиблись дверью... то есть жанром). И у них, к слову, находятся поклонники.

Что уж говорить о высшей лиге! Фавориты будут у каждого свои, у меня это чарующая «Черная Церковь» Максима Кабира, по-геймановски пронзительная «Тишина в дождевой капле» Николая Иванова, «Лето пришло» Юрия Погуляя, «Сученыш» Олега Кожина, «На холме» Дмитрия Мордаса, «Навсегда» Александра Матюхина... И это только самое яркое (с моей избалованной точки зрения): нашлось местечко и жесткому зомби-хоррору, и мягкой лирической мистике, и изобретательному психологическому триллеру, и убойной «мясной» истории для сильных желудком, и чуточке лавкрафтианской жути... Даже ужасам старой Руси! Приятно оказаться в такой компании.

Я очень люблю антологии хоррора и прочел их не один десяток. И с легким сердцем могу сказать, что не припомню ни одного сборника с настолько сбалансированным составом, без дыр и громких приседаний в лужу. Даже у самых маститых западных составителей — Джонса, Датлоу, Адамса — обязательно случаются проколы (где-то отказал вкус, какую-то вещь взяли по дружбе... да мало ли). У отечественных их всегда было больше. Впрочем, и самих-то этих книг у нас набралось от силы семь-восемь (это я еще завышаю) за двадцать с лишком лет.

А теперь есть веский повод надеяться, что антологии русского хоррора будут. И что важнее, будут хороши. Жанр выбрался из пеленок и устраивается на заслуженном месте, и читателям остается наслаждаться результатами, ну а авторам... не расслабляться и заниматься тем, что у них хорошо получается.

Конечно, лично мне хотелось бы видеть здесь и вещи в духе Лиготти, Баррона, Баркера, Эйкмана, к которым пока только-только подбираемся. Но хорошего помаленьку, все впереди. Р'льех не сразу строился.

Оценка: 8
–  [  43  ]  +

Яцек Дукай «Иные песни»

Pickman, 3 июня 2014 г. 22:34

О не в меру талантливых писателях часто выражаются в духе «у него в одной главе/странице/абзаце больше оригинальных идей, чем у некоторых авторов в целых трилогиях». Обычно это поэтическое преувеличение — говоря языком математики, разница составляет не несколько порядков, а один-два.

Но в случае Яцека Дукая старый рецензентский прием попадает в точку. Причем в самой смелой своей вариации — той, что про абзац (до предложений все-таки не доходит).

Не в меру, сверх меры, вне меры — «Иные песни» действительно написаны человеком, который мыслит по-иному. Написан, что примечательно, в двадцать восемь лет (как у писателя у меня этому факту сложное, очень сложное отношение). Но изобретательных идей и ярких образов в романе и в самом деле хватило бы на двадцать восемь авторов попроще. Если не дважды двадцать восемь.

Дальше я хотел написать, что в первую очередь покоряет и поражает мир, описанный в романе, но вовремя сообразил, что был бы не прав. Вселенная «Иных песен» неотделима от того, что в ней происходит, и тех, кто в ней живет. Как правило, автор средней руки заворачивает в фантастический фантик привычную нам действительность. В случае с Дукаем все наоборот: такое впечатление, что земные реалии привязаны к некоему чуждому мирозданию из чистого милосердия — чтобы не оставлять читателя совсем без ориентиров. Но даже и так ему, читателю (и читательнице) придется очень непросто.

Нам предлагают нечто большее, чем альтернативную историю, — альтернативную физику, основанную на онтологических идеях Аристотеля (воплотившихся почти буквально). И это не косметический эффект, а космический, в исконном смысле слова. За физикой идет длинная вереница других явлений — иные химия, география, биология, социология, политика, психология, иные механизмы любви и ненависти, лидерства и подчинения. При этом провести некие аналогии с нашей реальностью не составит труда, а ключевая концепция формы, определяющей облик всего сущего, оказывается отличной метафорой, поводом к размышлениям и спорам — о геополитических играх, о взаимном влиянии связанных между собой людей, о творчестве, о природе хаоса.

У каждой главы романа своя атмосфера, свое настроение, даже свое место действия — представьте все разнообразие «Песни льда и огня», втиснутое в один том вместо (дай Ктулху) семи и помноженное как минимум на пять. Большую часть пути мы пройдем с бывшим стратегосом Иеронимом Бербелеком — и с каждым шагом он тоже будет немного меняться. Этому персонажу трудно симпатизировать, но оторвать от него взгляд невозможно — а финал будет таков, что прогулку захочется повторить еще раз.

«Иные песни» — сложный роман, но его сложность не в изощренных стилистических изысках, а в количестве и качестве заложенных в нем идей. Пролистать книжку наскоро не получится — даже если вы хорошо знакомы с историей античной мысли, несколько сюрпризов наверняка найдется и по вашу душу. Простые смертные будут пробиваться с боем — но заодно и с пылом конкистадора, открывающего новые земли.

Безусловно, это очень холодная книга (хотя едва ли холоднее, чем другой дукаевский роман, «Лед») — для автора важнее посылки и выводы, чем люди. Действующие лица выписаны объемно и ярко, и все же каждое из них — не столько фигура, сколько функция. Но персонажей, способных привязать к себе, в литературе предостаточно. А вот настолько насыщенной и неординарной фантастики — считаные примеры. С другой стороны, в динамике недостатка нет — философские диалоги удачно вписаны в сплошной поток событий, приключений и интриг.

«Иные песни» заслуживают не этого поверхностного отзыва и даже не обстоятельной рецензии, а полноценной статьи (такой, например, как замечательное послесловие Сергея Легезы в конце русского издания, очень вдумчивое и информативное — спасибо Сергею и за него, и, конечно же, за перевод). Но я, признаюсь, не готов — по крайней мере, после первого прочтения... а роман требует как минимум два. Поэтому вместо анализа — открытка с места событий. Check-in, если угодно. Но я обязательно вернусь в эти места, полюбуюсь танцем стихий и мозаикой переменчивых форм.

Добавлю лишь одно: в кои-то веки англосаксы могут нам позавидовать. Мы уже можем читать Дукая на родном языке, а они еще нет.

P. S. В 2014-м выбрать переводную книгу года будет просто как никогда.

Оценка: 10
–  [  5  ]  +

Брайан Ламли «Хаггопиана и другие рассказы»

Pickman, 28 мая 2014 г. 13:57

Мрачная вселенная, выросшая из рассказов и повестей Лавкрафта, остается одной из самых узнаваемых в фантастике – и не только потому, что Ктулху стал интернет-мемом. Каждое поколение находит что-то свое в преданиях о темных богах и зловещих культах, дополняя и переосмысливая предшественников.

Брайан Ламли представляет вторую волну ктулхианцев – кучку авторов, объединенных идейным влиянием Августа Дерлета, друга и неутомимого популяризатора Лавкрафта. Дерлет упорядочил лавкрафтовский пантеон, разделив его обитателей на условно «хороших» и «плохих», а также выстроив прозрачную иерархию Великих Древних, возглавил которую Ктулху. Для многих молодых писателей эта простота оказалась привлекательнее, чем неясные концепции Лавкрафта. «Хаггопиана» – яркое тому свидетельство.

Большинство текстов, включенных в сборник, создавались Ламли на заре творческого пути и носят откровенно подражательный характер («Призывающий Тьму», «Цементные стены», «Город-побратим» и др.). Молодой писатель не столько изобретал сюжеты, сколько конструировал их из готовых элементов: запретные книги, затерянные города, внеземные артефакты, нечестивые ритуалы и т. д. Подобные истории имеют разве что историческую ценность.

Несколько выигрышнее смотрятся рассказы, где мифы Ктулху со всеми их условностями отходят на второй план, уступая чистой динамике хоррора («Ночь, когда затонула “Русалка”», «Темное божество»). Довольно удачны и легенды из цикла об Изначальной земле, где Ламли следует традициям Р. Говарда и К. Э. Смита, а лавкрафтовские мотивы играют вспомогательную роль («Проклятие золотых стражей», «Милахрион бессмертный»).

Напротив, в позднем «Гимне» дух лавкрафтовской прозы силен как никогда – но это именно дух, а не буква. Зрелый Ламли отваживается посмотреть на идеи своего великого предшественника под новым углом – и те оказываются на удивление жизнеспособны. А читателям достается напряженный психологический рассказ с ощутимым философским привкусом…

В целом же, хотя многие рассказы сборника по-своему увлекательны, мифология Ктулху без них не слишком обеднела бы.

Оценка: 6
–  [  5  ]  +

Майкл Корита «Холодна река»

Pickman, 28 мая 2014 г. 13:54

Как научная фантастика ориентирована на будущее, так история с привидениями немыслима без отсылок к прошлому. Какова бы ни была природа призраков, что бы ими ни двигало, подобные сюжеты редко срабатывают без добротной предыстории. Яркий пример – «Сияние» Стивена Кинга, где прошлое обволакивает настоящее и в конце концов подменяет его, вытесняя привычную персонажам реальность. Эта метаморфоза воплощена в романе с такой пугающей убедительностью, что он до сих пор остается золотым стандартом в литературе ужасов.

Майкл Корита, молодой писатель из штата Индиана, показывает себя способным учеником. Местом действия в романе «Холодна река» избран тихий городок – некогда модный курорт, привлекавший сильных мира сего со всех концов страны. Присутствует и роскошный отель (реально существующий, в отличие от кинговского «Оверлука»). От дальнейших аналогий с «Сиянием» автор энергично отнекивается, прямо ссылаясь на книгу и знаменитую экранизацию Кубрика уже в первых главах. И действительно, источником бед у Кориты служит не заведомо враждебная людям потусторонняя сущность, а злая воля отдельно взятого человека, сумевшего обмануть смерть. А катализатором событий выступает… минеральная вода – впрочем, изливается она из самого царства мертвых (на то есть намеки), а Стикс, как известно, – не из теплых рек…

И все же без жанровых условностей не обошлось. Сделав ставку на хорошо проработанных персонажей, Корита спешит увязать несколько линий в аккуратный, логически стройный сюжет – и это ему удается. Однако обширная экспозиция, насыщенная интереснейшими историческими деталями, заставляет ждать от финала чего-то большего, чем беготня в стиле Дина Кунца.

«Холодна река» — ладно скроенный мистический триллер, замыслу которого недостает амбициозности.

Оценка: 7
–  [  4  ]  +

Макс Барри «Человек-машина»

Pickman, 28 мая 2014 г. 13:52

Киборги – нередкие гости в научной фантастике. Но если обычно нам демонстрируется общество, где сращение живой ткани и высокотехнологической начинки – дело обычное, то австралийский сатирик Макс Барри попытался представить, с чего бы все могло начинаться. А могло бы, например, с одинокого научного сотрудника, для которого функциональность и логика важнее так называемого здравого смысла. В погоне за совершенством Чарльз Нейман не щадит собственных конечностей (как автор – читательских нервов), но помыслы его чисты; трудится он во благо человечества или во вред – вопрос теоретический. По-настоящему его занимает лишь одно: как улучшить биологическую машину, которой управляет его мозг. Тело, иначе говоря. Встроенный Wi-Fi точно не будет лишним…

Однако в мире большого бизнеса даровитых одиночек терпят ровно до тех пор, пока они приносят пользу. И если заслуженная курочка не торопится (а то и отказывается!) нести золотые яйца, то подолгу ее уговаривать никто не станет. Есть и более эффективные способы. Вот, скажем, если упрямица симпатизирует другой курочке…

Корпоративные структуры – излюбленная мишень Барри, не устающего высмеивать их из книги в книгу. Научно-исследовательские гиганты в «Человеке-машине» выглядят особенно неприглядно: дырявая этика в сочетании с колоссальными техническими возможностями может привести к ужасающим результатам; Оруэллу и не снилось. При этом роман насыщен юмором и оригинальными идеями, а ближе к финалу превращается в увлекательный технобоевик, заставляя вспомнить мультимедийную сагу о Железном Человеке. Саркастическая концовка подводит сюжету изящный и единственно возможный итог.

Удачный сплав сатиры и научной фантастики, предельно актуальный и мастерски исполненный.

Оценка: 8
–  [  2  ]  +

Глен Дункан «Последний вервольф»

Pickman, 28 мая 2014 г. 13:51

В фантастической литературе оборотни всегда были на положении младших братьев: не обладая ни харизмой, ни разносторонностью вампиров, они либо служат им фоном, либо остаются пленниками ограниченного круга собственных сюжетов. Объемы «вампирской» и «вервольфской» литературы несопоставимы. И все же время от времени находятся авторы, готовые восстановить попранную справедливость.

Чувствуется, что Джейкоб Марлоу для его создателя – не чисто литературный конструкт, а нечто более личное, интимное, и автобиографические нотки в романе не случайны. Между увлекательным сюжетом и проработкой персонажа Дункан выбирает последнее. Особый аромат книге придает интонация героя – ироничная и печальная одновременно; этому голосу легко сочувствовать и верить, даже если речь идет о пожирании человеческих кишок (а читательских чувств здесь никто не щадит). Сказываются мощные литературные корни «Последнего вервольфа»: уже сама фамилия «Марлоу» отсылает к классике нуара и знакома даже непосвященным.

Вместе с тем, увлеченно анатомируя душу своего протагониста, Дункан то и дело пренебрегает интригой. Традиционное для жанра столкновение спецслужб, вампирских кланов и героя-одиночки занимает его постольку, поскольку заполняет пробелы между психологическими, лирическими и эротическими пассажами. По сути, «Последний вервольф» – редчайший пример мелодрамы, созданной исключительно для мужчин. Ядро этой истории – в переживаниях и чувствах (это подчеркивается и трагическим финалом), но насилие и жесткий секс гарантированно отпугнут романтически настроенную половину аудитории.

В итоге имеем умеренно удачную попытку углубиться в психологию оборотней. При всех своих достоинствах, роман найдет понимание далеко не у всех.

Оценка: 6
–  [  11  ]  +

Ширли Джексон «Лотерея»

Pickman, 28 мая 2014 г. 13:46

Как и всякое направление литературы, «тёмная» проза (под этим зонтиком уютно разместились хоррор и родственные ему жанры) обросла изрядным количеством премий. Премия имени Ширли Джексон учреждена лишь в 2007 году, но уже зарекомендовала себя как одна из наиболее престижных в области «психологического саспенса, ужасов и мрачной фантастики».

Почему именно Джексон? В сравнении с другими мастерами жанра вроде Роберта Блоха или Фрица Лейбера, творившими в середине века, творческое наследие писательницы невелико, а её вклад в «тёмную» литературу ограничивается стопкой тоненьких романов да горсткой рассказов, в которых не то что Ктулху — и вампиров не найдётся. И всё же премия названа так не случайно. Одним из доказательств этого может послужить «Лотерея» — наиболее значимый сборник Джексон, теперь изданный и на русском языке.

В большинстве рассказов, собранных под этой обложкой, ничего фантастического как будто не происходит. Типичный герой Джексон — представитель (чаще представительница) среднего класса, по рукам и ногам скованный стереотипами — разумными ли, глупыми ли, но заведомо навязанными окружением и не вполне осознанными. Так, в рассказе «После вас, милейший Альфонс» героиня изо всех сил старается быть политкорректной — и сама не замечает, что впала в старый добрый расизм, только вывернутый наизнанку. Её сынишка и его темнокожий приятель, не успевшие еще нахвататься взрослых условностей, встречают её благоглупости непониманием. Дети у Джексон вообще показывают себя жизнеспособнее и смелее взрослых. К примеру, юная героиня «Званого полдника во льне», одарённая воображением и поэтическим талантом, отказывается играть роль учёной обезьянки при умиляющихся старших.

И всё же сопротивляемость детского ума не бесконечна. Некоторые мальчишки и девчонки, сами того не замечая, открывают душу злу в самом широком смысле. Девочка-подросток из «Опьянения», отказываясь принимать уродливый мир взрослых, грезит о его разрушении. Юный герой «Чарльза» в самом нежном возрасте вырабатывает в себе способность перекладывать вину на других — и с удовольствием ею пользуется. Малыши из «Ведьмы» и «Чужой» охотно впитывают уроки жестокости, которые преподносит им внешний мир.

Другие дети перенимают страхи у родителей — и вырастают их копиями, неспособными постоять за себя даже перед лицом откровенного хамства («Домашний рецепт», «Испытание схваткой»). Притеснения и неудобства пугают их намного меньше, чем риск не соблюсти приличия; на любое унижение они, как героиня одноименного рассказа, ответят словом «разумеется». Мир «Лотереи» — это мир предрассудков, лицемерия и застарелых комплексов. Титульный рассказ, символично размещенный в конце сборника, выносит приговор этому миру и предсказывает его будущее. Если обществом правят условности, то условиться можно о чем угодно — и даже традицию жертвоприношений возродить никогда не поздно.

Тонко чувствующие личности, не готовые смириться с правилами этого мира и бросающие — не всегда сознательно — ему вызов, обречены на поражение («Консультация»). Такова участь Маргарет из «Соляного столпа» — скромной провинциалки, за считанные дни раздавленной суетливым и недружелюбным Нью-Йорком. В финале рассказа город-монстр скидывает последнюю маску и являет свою подлинную, демоническую сущность, не приемлющую чужаков. Тот же фон представлен и в «Демоне-любовнике», где невеста ищет жениха, пропавшего в день свадьбы, но находит лишь враждебную пустоту городских кварталов. В «Зубе» банальная зубная боль становится пропуском в иную реальность, похожую и непохожую на нашу. Личность героини стирается и переписывается заново в адской мясорубке Нью-Йорка, а приглядывает за трансформацией таинственный незнакомец, в котором нетрудно узнать известного джентльмена на букву «Д».

И действительно, во многих рассказах фигурирует то некий мистер Харрис, то «Джим», то просто «мужчина в синем костюме»; дьявол то выступает на первый план, то прячется в тени. Функции его разнообразны, личин его не счесть, но одно остается неизменным: он всегда рядом. Подчеркивая это, Джексон предпосылает всем частям сборника цитаты из старинного демонологического трактата, а завершает его фрагментом из средневековой баллады «Джеймс Харрис, демон-любовник» (недаром в первых изданиях сборник имел подзаголовок «Приключения Джеймса Харриса»). Как ни хитри, а в дьявольской лотерее каждый получит то, что ему причитается.

Хотя славу «литературной ведьмы» Ширли Джексон принесли поздние романы (прежде всего «Призрак дома на холме»), уже в «Лотерее» проявился её талант к анатомически точному изображению человеческой души. На тонкой грани между реальным и фантастическим вырастают рассказы, способные будоражить читательские эмоции и в наши дни.

Оценка: 7
–  [  18  ]  +

Ким Ньюман «Эра Дракулы»

Pickman, 16 мая 2014 г. 10:43

Вампиром быть трудно. Ни причесаться как следует, ни подкрасить глаз – тем, кто не отражается в зеркалах, следить за собой не так-то просто.

А вот из самих вампиров зеркала получаются недурные. Человечество глядится в них не первый век. Вот на тонких губах играет улыбка – но от неё до звериного оскала какое-то мгновение. Пристальный взгляд, за которым может прятаться и острый интеллект, и ростки сочувствия, и воющая пустота. Красная жажда, терзающая их, так похожа на нашу собственную алчность, наше неизбывное «ещё». Вампир податлив в человеческих руках: можно вылепить из него хоть мечту о вечной любви («Сумерки»), хоть крик одинокой души («Впусти меня»), хоть реликтовый кошмар («Ложная слепота»).

Ким Ньюман в далёком уже 1992-м пошел ва-банк – выкрасил в кроваво-красный целое общество, отошёл в сторонку и посмотрел, что получилось. Получилось остроумно, да и вообще – умно. Так, под бульканье вскрытых артерий, родился цикл «Anno Dracula». Как пишет автор в послесловии к первой книге, наконец-то изданной на русском, это «вампирский роман, в том смысле, что он наживается на других произведениях литературы и вытягивает из них жизнь». Смесь вампирского колорита, альтернативной истории и безудержного постмодернизма оказалась на редкость эффективной – мёртвого поставит на ноги. Пока что хватило на четыре романа (последний вышел в 2013 году) и несколько повестей, дальше – больше. Хитрость рецепта в том, что при всей принципиальной простоте скопировать его трудно: чтобы приготовить вампира по-ньюмански, желательно быть Ньюманом. Попробуем разобраться в причинах.

Итак, сюжет классического «Дракулы» переломился ровно в середине. Ван Хелсинг и его союзники потерпели поражение: гость из Трансильвании играючи смёл их со своего пути и в считаные месяцы добился того, чего желал изначально, – власти над самой могущественной страной в мире. Никаких переворотов, всё официально: теперь Дракула – супруг обращённой им королевы Виктории, всесильный принц-консорт. Его сородичи выходят из подполья и стягиваются со всех концов земли под гостеприимную сень британских туманов. Оттуда новый порядок расползается по всей огромной империи, далее – повсюду. У гемократии большое будущее, ибо кровь есть жизнь.

А как же настоящее? Что изменилось в жизни викторианцев? Всё и ничего. Быт теперь заточен под вампиров – а значит, важные дела вершатся только под покровом темноты. Оборот серебра ограничен, за мужеложество сажают на кол, аресты и казни стали частью повсеночности. Для врагов режима устраиваются спецлагеря (в одном из них томится некий одарённый сыщик, любитель скрипичной игры и кокаина). Руководящие посты понемногу отходят к вампирам; «тёплым» гражданам, помышляющим о карьере, рекомендовано задуматься о «Тёмном Поцелуе».

Однако на улицах Лондона по-прежнему властвуют нужда и порок. От голода, болезней и унижений вампиризм не спасает. Обращение открывает двери лишь для тех, перед кем они распахивались и раньше. Тем же, кто продавал себя за пару монет и пинту эля, приходится отныне хлопотать и об унции-другой крови. «Кто для радости рождён, кто на горе осуждён» – принцип Уильяма Блейка всё так же верен.

Но вот наступает 1888 год, и строго по расписанию на исторические подмостки выходит душегуб из Уайтчепела – тот, кого сперва назовут Серебряным Ножом, но в итоге запомнят под привычным нам именем: Джек-Потрошитель. И разве мог кто подумать, что из-за нескольких убитых простигосподи, пускай даже и вампирской породы, поднимется волна такой силы, что дракулианской стабильности несдобровать?

Как убедительно демонстрирует Ким Ньюман, кое-кому всегда хватает прозорливости, чтобы не только предвидеть ситуацию, но и направить её в нужное русло. И вот уже мятежники кричат на углах: «Смерть мёртвым!», Карпатская Гвардия принца-консорта учиняет ответные зверства, а Джек наносит удар за ударом по общественному равновесию, нимало не заботясь о последствиях.

В круговорот событий затягивает нескольких ключевых персонажей. Женевьева Дьёдонне – вампирша самых честных правил, гуманная и справедливая, не связанная с Дракулой ни моральными установками, ни по крови. Чарльз Борегар – верный слуга короны и тайного клуба «Диоген», обременённый чувством долга и легкомысленной невестой. Ещё двое героев заимствованы у Стокера: оба пережили схватку с графом, но пути их разошлись. Лорд Годалминг своевременно обратился и взбирается на политический Олимп, без сожалений отбросив человеческую природу. Доктор Сьюард, напротив, всё глубже сползает в пучину горя и забвения. И да, его зовут Джек. О том, что сюжетом движет его посеребренный скальпель, мы узнаём в первой же главе.

Но книгу делают не герои, а их блистательная свита – викторианская культура во всём её многообразии и сложности. Под сумрачными сводами «Эры Дракулы» встречаются исторические личности, персонажи романов и пьес, городские легенды и, разумеется, вампиры. От переписи, проведённой Ньюманом, не ускользнула ни единая мёртвая душа: место нашлось для всякого, кто когда-либо пил кровь на книжных страницах, экранах кинотеатров и телевизоров. Не в этой истории, так последующих – развиваясь с годами, вселенная «Anno Dracula» поглощает новоприбывших и подбирает недобитых. Викторианская эпоха оживает в параде пёстрых образов – и принадлежащих, и навязанных ей. Оскар Уайльд, Уильям Моррис, граф Орлок и лорд Ратвен, инспектор Лестрейд и профессор Мориарти, доктора Джекил и Моро, герои Киплинга и даже Кинга – приглашены все, не говоря уже о жертвах Потрошителя и прочих лицах, причастных к его делу. Большинство проходит статистами (автор не присваивает чужих достижений), но из тысячи отсылок и намёков складывается симфония викторианства в его блеске и нищете. Уже одна только готовность – или нежелание – обратиться ярко характеризует каждую фигуру, реальную или вымышленную. Насквозь положительные Борегар и Дьёдонне смотрятся на этом фоне несколько бледно, но их история чётко выстроена и доведена до логического завершения. Стокеровские герои также отрабатывают свои роли честно и с достоинством джентльменов.

Авторские комментарии занимают четырнадцать страниц, примечания переводчика – ещё шестьдесят, и называть их приложением к тексту даже неловко. «Эра Дракулы» не «Улисс», но игнорировать такие залежи эрудиции, право же, грешно.

Впрочем, Ньюман не только всеведущий критик, знаток хоррора и сопредельных жанров, но и талантливый писатель. Без искры вдохновения весь этот карнавал остался бы красочной диорамой, собранной из чужих деталей. Всё-таки у автора были и предшественники: он охотно признаётся, что кое-чем обязан Ф. Х. Фармеру и кино шестидесятых с его «перенаселёнными бурлесками». Чем ближе к концовке, тем меньше в тексте иронии, а финальная сцена при дворе наполняет душу страхом с омерзением пополам. «Эра Дракулы» создавалась в годы, когда кресло, оставленное Маргарет Тэтчер, не успело ещё остыть. В 1980-е страна держала курс на «викторианские ценности», так что некоторые аналогии напросились сами собой. Другие Ньюман вывел самостоятельно, прибегая порой к намеренным анахронизмам. «Понятие преступления уже приобрело столь широкое толкование, что под него подпадали множество хороших людей, которые просто не могли прийти в согласие с новым режимом» – пожалуй, это уже не про Железную леди. Иные из затронутых тем теряются в общей суете, однако грандиозная развязка сглаживает эти упущения. Волна дошла до берега и сделала свое дело.

И всё же политическими тревогами книга не исчерпывается: в зеркале Дракулы человек отражается весь, до последней морщинки. Ньюман пишет о плохих людях, из которых получаются хорошие вампиры; о том, как скверно обращение сказывается на творческих способностях; о верности «своим» и правому делу; о лицемерии, глупости и злости. Его метафоры можно трактовать по-разному, но читателю оставлен выбор, как и к кому их применять. В конце концов, это всего лишь зеркало: если не нравится фас, всегда можно повернуться в профиль.

Оценка: 8
–  [  27  ]  +

Чайна Мьевиль «Посольский город»

Pickman, 15 мая 2014 г. 19:05

Если бы Чайна Мьевиль родился в другом мире и под другими звездами, прошел бы вступительные испытания и поступил в институт Специальных Технологий г. Торпы, то произвел бы, несомненно, фурор. Союзы, частицы, падежи — все это нужно и важно для универсального языка, но есть специализации не то чтобы редкие — немыслимые. Условно-повелительное наклонение как раз из таких. И все-таки находятся те, кто говорит невозможному: «Будь». И смотрят на созданное ими, и видят, что это хорошо.

Мьевиль и сам из области очевидного-невероятного. В его имени слышится голос Востока, от фамилии веет старой Европой. Зарабатывая на жизнь небылицами, он активно воздействует на реальность — как политик и публицист левого крыла. Его книги терзают читателя парадоксальными идеями и замысловатым стилем, но продаются от этого только лучше. У него татуировка на правом бицепсе (череп с щупальцами — тоже своеобразный манифест), полдюжины сережек в левом ухе, внешность благородного бандита и репутация самого сексуального литератора Великобритании. Жанровых премий ему навручали на небольшой стеллаж, но фантастическое гетто возлагает на него особые надежды — устами Урсулы Ле Гуин: «Когда он получит Букера, вся эта дурацкая иерархия рухнет, и литературе от этого станет только лучше». Что ж, для того и существуют революционеры — те, кто мыслит в условно-повелительном наклонении, транслируя свою волю в ноосферу.

«Посольский город» не подводит итогов и не притворяется «книгой всего» — это лишь очередная вклейка в пухлом альбоме тем и образов, интересных автору. С другой стороны, Мьевиль впервые обращается к чистой научной фантастике — на радость читателей и критиков, отчаявшихся классифицировать его прозу. Магический реализм, городское фэнтези, new weird, стимпанк — юркий Чайна уклонялся от ярлычков, как Нео в «Матрице» от пуль, но вот наконец остепенился и как будто притих (разумеется, следующий роман, «Рельсоморе», вернул все на круги своя). Выбор встает разве что между твердой и мягкой НФ и во многом зависит от познаний выбирающего. Очевидно, впрочем, что «Посольский город» — это книга о языке и его связи с мышлением.

В жанровой табели о рангах лингвистическая фантастика всегда стояла высоко, но сколько-нибудь отчетливых традиций в ней так и не наметилось: не существует «Лингвоманта» или «Глоссодюны», от которых протянулись бы через десятилетия ниточки к новейшим шедеврам и провалам. «Языки Пао» Джека Вэнса, «Вавилон-17» Сэмюела Дилэни, «Внедрение» Йена Уотсона, «История твоей жизни» Теда Чана — прекрасные, звонкие голоса, которые так и не сплавились в единый стройный хор. Их роднит скорее не преемственность, а общая теоретическая база, в первую очередь гипотеза Сепира — Уорфа: структура языка либо определяет мировосприятие, либо, самое меньшее, серьезно влияет на него. Для научных фантастов эта идея оказалась королевским подарком: из тех, кто всерьез разрабатывал тему контактов с чуждыми расами, обойти ее пожелали (сумели?) немногие. Там, где сталкиваются языки, неизбежны и конфликты мышления. И Чайна Мьевиль, у которого конфликт в крови, разыгрывает свой вариант этой старой драмы.

Роман переносит нас в далекое будущее, на одинокую планету на самом фронтире освоенной вселенной. Послоград, единственный город на Ариеке, слывет глухой провинцией и нечасто контактирует с метрополией, но своей захолустной жизнью вполне доволен.

Человеческое поселение, защищенное воздушным куполом, расположено посреди более внушительного города аборигенов-ариекаев и мирно сосуществует с ним. Цивилизация Хозяев, как их принято тут называть, держится на беспримерно развитых биотехнологиях — здесь плодится и размножается все, от люстр и оружия до фабрик и домов. Но истинная их уникальность заключена в Языке — неотделимом от мыслительных процессов, предельно конкретном, исключающем абстракции, ложь и, конечно же, все прочие языки. Речь Хозяев состоит из параллельных потоков, производимых двумя ртами. Их слова не обозначают — называют, и за каждым должен стоять живой разум, иначе произнесенное воспринимается как бессмысленный шум. Иногда этот шум исходит от двуногих объектов, совершающих разнообразные действия, но ведь и камень порой издает звуки.

Вот почему контактировать с ариекаями способны лишь специально подготовленные пары клонов с максимально синхронизированными сознаниями — те, кого и называют послами, элита и опора Послограда. В менее просвещенном обществе их держали бы за жрецов. Для уникальной проблемы найдено уникальное решение; заштатной колонии есть чем гордиться.

В городе живет Ависа Беннер Чо (в оригинале инициалы складываются в многозначительное ABC) — женщина, которая бороздила когда-то внешнее подпространство, но вернулась на родину, уступив желаниям мужа-лингвиста. Давным-давно Хозяева назначили ее живым сравнением — и теперь она известна как «девочка, которой сделали больно в темноте и которая съела то, что ей дали», часть Языка. Что это означает для нее? Каково это — стать сравнением? Ответов нет и быть не может, но настанут времена, когда искать их придется — когда метрополия пришлет на Ариеку собственного посла, слепленного из двух совершенно непохожих людей, когда Хозяева услышат его первые слова и все изменится навсегда.

Так разгорается конфликт, в котором никто не виноват и который устранить немыслимо. В спорах с биологией обычно побеждает биология. Чей-то тонкий расчет по случайности выливается в жестокий просчет, и жизнь превращается в ад для обеих общин. Мостики понимания между людьми и ариекаями рушатся один за другим.

И тогда автор вторгается на территорию невозможного. Болезнь, которой вчера не существовало, не вылечить вчерашними лекарствами. Если Магомет не идет к горе, то бедняжке пора отращивать ноги.

У Мьевиля с его социально-политическим мышлением персонажи всегда уступали идеям. В «Посольском городе» это особенно заметно. Несмотря на волевой характер и насыщенную любовную жизнь (сообразно вольным нравам своего времени), Ависе по большей части отводится роль наблюдателя и хроникера — то есть окошка, через которое читатель смотрит на происходящее. Ближе к финалу ее личностные качества окончательно теряют значение, героиня растворяется в тексте и становится катализатором развязки.

На деле функция главного героя достается всему социуму, сложившемуся в Послограде. И вот его-то портрет написан во всех деталях. Каждый персонаж, каждый поступок и мысль — штрих к общему полотну. Ни одно действующее лицо не существует само по себе, его смысл проявляется только в отношениях. На лингвистическом арго такое называется синтагматикой.

Как и все классические герои, этот проходит путь от благоденствия к отчаянию, от него к надежде, погружается в отчаяние еще глубже — и восстает из бездны израненным, но помудревшим. По пути Мьевиль отдает должное мотивам и темам, с которыми уже работал: чуждые друг другу культуры, существующие бок о бок («Город и город»), ожидание апокалипсиса и попытки его предотвратить («Кракен»), распределение власти в обществе, борьба с системой и ее последствия («Железный совет»). Получат свои пятнадцать минут и любимые автором подпольщики — на этот раз их усилия приведут к более предсказуемым результатам, чем мы привыкли. Не обошлось без фирменных неологизмов, разгадывать их — отдельное удовольствие, хотя в русском переводе выжили немногие. Начало романа нашпиговано ими до такой степени, что нетерпеливая часть аудитории отсеется сама собой.

И такая политика уместна, ведь стержень сюжета образован приключениями языка, который пытается выйти за собственные пределы — и выходит. Как и в прочих своих книгах, автор не склонен к милосердию: у любых перемен есть цена, а выживание не выиграешь в лотерее. Ставки придется сделать, по какую бы сторону баррикад тебя ни забросило. Порой и самих баррикад не различить, пока не вглядишься как следует. А «ложь во спасение» становится не просто красивой фразой.

Условно-повелительного наклонения не существует, но Чайну Мьевиля с его ресурсами фантазии такие мелочи не останавливают. Как и всякого, кто встретился с невозможным «если бы», но готов сказать ему: «Будь. Так надо».

Оценка: 8
–  [  11  ]  +

Антология «Лучшие страхи года»

Pickman, 28 декабря 2013 г. 11:54

В 2009 году издательский дом St. Martin’s Press принял решение закрыть фундаментальную серию «Лучшее за год: Фэнтези. Хоррор», которой Эллен Датлоу и её коллеги посвятили двадцать лет жизни. Эстафету приняло калифорнийское издательство Night Shade Books, поручив заслуженному редактору новую линейку антологий — «Лучшие ужасы за год». Как и следовало ожидать от профессионала, Датлоу справилась с задачей. Достаточно сказать, что в июне текущего года вышел пятый выпуск серии, который уже может похвастаться именами Стивена Кинга и Питера Страуба на обложке. Тем временем на русском появилась первая антология, где «ужасы» перелицованы в «страхи».

Выискивать тенденции и лейтмотивы в жанровом ежегоднике — занятие увлекательное, но неблагодарное: любое обобщение будет отражать не столько реальную картину, сколько убеждения самого рецензента. И всё же нельзя не отметить, что многие сюжеты сборника построены на столкновении человека с великой загадкой смерти. Прежде всего это повесть Лэрда Баррона, с характерной для автора экстравагантностью озаглавленная «Лагерштетт». В палеонтологии этот термин обозначает залежи особо хорошо сохранившихся окаменелостей, у Баррона — некое посмертное бытие, где души людей (или их зловещие подобия) застывают, как насекомые в янтаре. К этому образу привязано галлюцинаторно-вязкое повествование о женщине, которая переживает страшную потерю и стремительно теряет себя саму. Зыбкая поволока ужаса, окутывающая повесть, и хирургически тонкий психологизм свидетельствуют, что Баррон не зря считается одним из столпов современного хоррора и полноправным наследником Лавкрафта.

На этом фоне незатейливо выглядит «Река разливается» Дэниела Кайсена — своего рода парафраз «Шестого чувства», где героиня то и дело «видит мертвецов» — но все ли из них мертвы? «Груз» Е. Майкла Льюиса повествует о военных, которым в 1978-м выпало перевозить тела людей, ставших жертвами печально известного массового самоубийства в Джонстауне. Трогательно, добросовестно — но и только.

Именитый Глен Хиршберг в «Эсмеральде» предлагает неожиданный вариант «сумеречной зоны» — заброшенные книгохранилища. А где зона — там и сталкеры… Из этого зыбкого материала возникает эмоциональная история о человеческих утратах и дыхании иных миров. И дыхание это отдаёт смертью.

Как и «Эсмеральда», большинство рассказов сборника тяготеет к психологической ветви жанра — той, что в России принято называть «мистикой». В «Пингвинах апокалипсиса» Уильяма Спенсера герой противостоит самому настоящему алкогольному демону — и мастерство автора не располагает к шуткам о белочках и зелёных чертях. «Loup-garou» Р. Б. Рассела посвящён традиционной для современного хоррора теме утраченной идентичности, поданной по-английски отстранённо. «Человек с вершины» Адама Голаски демонстрирует, как беззащитна обыденная реальность перед вмешательством тёмных сил; впрочем, больше всего упомянутый в названии человек походит на метафору подсознания. В сюрреалистическом «Бельэтаже» Миранды Сименович доведена до ужасающего предела ещё одна метафора: весь мир — театр.

Жемчужиной сборника можно назвать «Лазы» Саймона Бествика, где автор играет на нескольких страхах одновременно. То, что начинается как триллер о горстке учителей и детей, переживших ядерный взрыв, постепенно перетекает в классический экзистенциальный хоррор, оглушающий читателя клаустрофобией и кошмарами неевклидовой геометрии. И всё это служит лишь подкладкой для ещё одной безнадёжной истории о живых и мёртвых.

Есть в антологии и рассказы попроще, не требующие глубокого погружения. Страшилки на любой вкус: от людоедства и киднеппинга до городских легенд и мифологических монстров. Особняком стоит «Девушка в нарезке» — остроумное нуар-фэнтези в исполнении Грэма Эдвардса. А Джо Р. Лансдейл в «Выброшенном на берег» дарит читателям чарующе жуткую притчу о людях и море, настоящую поэзию в прозе.

Как водится у Датлоу, в книгу включена и пара стихотворений — одно чуть получше, другое похуже, но места в вечности не видать обоим. Как, вероятно, и «Гузке» титулованной Марго Ланаган — сомнительному варианту сказки о Гензеле и Гретель. Если каннибализм присутствовал в этом сюжете изначально, то тема педофилии едва ли себя оправдывает.

Итог: не привлекая самых громких имен, Эллен Датлоу собрала довольно симпатичную и сбалансированную антологию, которая разочарует разве что любителей кровавого, экстремального хоррора. Всем остальным книга доставит немало приятных минут.

Оценка: 7
–  [  14  ]  +

Олден Белл «Жнецы суть ангелы»

Pickman, 27 декабря 2013 г. 16:52

В зомби-апокалиптике, которую все чаще выделяют в отдельный жанр, существуют свои законы и условности. Как правило, нашествие живых мертвецов (или инфицированных каннибалов, что ничуть не лучше) отслеживается с самого начала — от первых очагов и «нулевых пациентов» до кровавой анархии и всеобщего опустошения. На этом фоне существуют герои, которым приходится не только думать о физическом выживании, но и приспосабливаться к происходящему психологически; те, кому это не удается, быстро выбывают из гонки. Иногда на развалинах прежней жизни удается построить новую, но бывает и так, что все надежды идут прахом.

Четко сформулированные шаблоны — идеальная мишень для тех, кто шаблонов не терпит. Нью-йоркский писатель Олден Белл (настоящее имя — Джошуа Гейлорд) размещает своих героев в знакомых декорациях, но акценты расставляет на особый лад.

Юная героиня «Жнецов» — дитя своей эпохи, порождение нового мира. Цивилизация рухнула под натиском мертвецов еще до ее рождения. Иной жизни Темпл не видела, ностальгия ей не свойственна: все, что она знает о прошлом, почерпнуто из рассказов старших и фотографий в выцветших журналах (читать ее никто не учил). Закрывать пробелы в знаниях ей помогают от природы цепкий ум и живое воображение. За годы упадка Америка превратилась в огромный музей под открытым небом; перебираясь из штата в штат, словно из зала в зал, Темпл постигает доставшуюся ей вселенную как единое целое. «Прошлого в мире не меньше настоящего», — размышляет она.

Роман построен в традиционной для американской культуры форме «дорожной истории». Хотя государство кануло в Лету вместе с интернетом и авиаперевозками, по всей стране теплятся островки человеческого присутствия. Блуждая по пустынным просторам, героиня встречает десятки людей, попадает во множество общин. И у каждого своя правда, свой путь: кто-то надеется вернуть старое, кто-то строит новое — а кое-кто и вовсе предпочитает считать, будто ничего не изменилось. И везде Темпл чувствует себя одинаково чужой, потому что мир устраивает ее таким, какой он есть. Мир этот жесток, беспощаден, неприютен — и бесконечно прекрасен. Чудеса поджидают на каждом шагу: фосфоресцирующие рыбки в морском приливе, железный великан у нефтяной вышки, ревущая Ниагара. И все это такая же часть жизни, как и вечно голодные, вечно шаркающие пожиратели плоти — и даже в них порой обнаруживается ужасающая, босховская красота. Истина в глазах смотрящего — а глаза Темпл смотрят зорко, настроившись на волну удивительного и величественного.

Поначалу ее гонит вперед жажда странствий, потом — убийца, идущий по пятам, а затем и чувство долга — синоним больной совести. На руках ее кровь — и Темпл достаточно узнала о мифологии прошлого, чтобы разглядеть в собственной душе дьявола и возненавидеть его. А где-то там, наверху, затаился Бог — не милостивый христианский Господь, не карающая длань Ветхого Завета, а грозная первобытная сущность, для которой человек — нелюбимая игрушка. «Жнецы суть ангелы» (название, конечно же, заимствовано из Библии) — редкая книга о поисках Бога, начисто лишенная религиозного пафоса. В мире, который описывает Белл, присутствие этой силы естественно и даже необходимо — как звездолеты в космической фантастике.

Манера изложения, избранная автором, напоминает о живом классике американской литературы — Кормаке Маккарти. Та же задумчивость, неторопливость, та же тягучая меланхолия — и жестокая прямота, прорывающаяся всплесками насилия. Как и Маккарти, Белл безжалостен к своим немногословным героям. Как и он, не стремится к условному реализму, а точными мазками рисует высокую трагедию. Оставаясь законченной и ясной, история Темпл насыщена символами и допускает множество толкований — и это тоже нетипично для производственного в своей основе жанра.

К сожалению, на русском языке «Жнецы» звучат далеко не так стройно. Сложности начинаются уже в эпиграфе, где цитата из кинговского «Кладбища домашних животных» приписана некоему «Пету Сематари». Поэтичный стиль Белла расплывается в безвкусный канцелярит, ключевые фразы меняют смысл на противоположный, «почва» (soil) мутирует в «душу» (soul). Вот наивно исковерканная «аэродинастика» в устах неграмотной Темпл «исправляется» переводческо-редакторской командой на «аэродинамику» — и убит целый эпизод. Право же, эта книга заслуживает лучшей участи — но мудрая не по годам Темпл первой заметила бы, что справедливость не из тех чудес, какие можно встретить на этой земле…

В итоге имеем сильный, насыщенный идеями и смыслами роман-путешествие, который может отпугнуть читателей, привыкших к непрерывному действию и одномерным героям. Весомый вклад в копилку жанра — книга, в которой находится место и степному закату, и кровавой бойне, и мыслям о вечном.

Оценка: 8
–  [  14  ]  +

Владимир Аренев «Мастер дороги»

Pickman, 26 июня 2013 г. 22:10

Если допустить, что у серьезного писателя всякая книга – автопортрет, то сразу напрашивается несколько аналогий. Скажем, роман – это монументальная скульптура или изображение в полный рост; масштабное, но грубое, набросанное щедрыми импрессионистскими мазками. Стихотворение – эскиз перед зеркалом (иногда и полноценный рисунок, но это у избранных). А вот сборник малой прозы – детальный портрет, прописанный до последней черточки. Это особенно верно, когда тексты в книге разделяют годы и десятилетия; тогда портрет обретает объем не только в пространстве, но и в четвертом измерении – времени.

«Мастер дороги» как раз из таких полотен, так что присмотримся повнимательней к творческому лицу Владимира Аренева (хотя это и псевдоним, называть его личиной или маской не хочется: пока что автор не давал ни единого повода для сомнений и поразительно похож сам на себя).

Во-первых, это доброе лицо. Персонажи Аренева могут быть смелыми и робкими, трудолюбивыми и праздными, вредными и понимающими – но злых среди них не найдется. Кто-то скажет, что это эскапизм и благодушие – да полно вам! Переберите в уме своих знакомых. Много ли среди них душегубов? Мошенников? Воров? Если да, то вам крупно не повезло – но статистика все же против вас.

Отказываясь от темных оттенков, автор отнюдь не заваливает читателей сладкой ватой. Даже в самых ироничных текстах героев ожидают испытания – и для каждого припасена своя мера ответственности. Выдержат этот груз не все, а некоторые не станут даже и пытаться – но лучшие вещи в сборнике не о них.

Во-вторых, это умное лицо. Аренев, словно любознательный турист, разгуливает по разным мирам и эпохам. Где-то он явно успел обжиться и стал своим, где-то ограничился видом из окна и кратким отзывом о гостинице и сервисе. Проще говоря, однообразию в этой книжке места не отыскалось. А вот досадный схематизм временами проглядывает. Особенно это заметно в заглавной повести, построенной на концепциях Джозефа Кэмпбелла – столпа сравнительной мифологии. «Мастер дороги» представляет собой пространную философскую сказку-притчу, персонажи которой вызывают не больше симпатии, чем олицетворения добродетелей и пороков в средневековых аллегориях. Сложность замысла сыграла с автором злую шутку: увлекшись широкими метафорами и играми со структурой, он забыл привнести в свою вселенную хотя бы толику тепла – и от бледных фигур, обитающих на страницах повести, веет искусственностью. В «Оси мира» Святослава Логинова (чье влияние Аренев охотно признает) схожие мотивы обыграны естественнее и удачней.

С другой стороны, рядом мы видим рассказ «В ожидании К.», в котором идеи того же Кэмпбелла воплощены изящно и органично, более того – незаметно для глаза (со смысловой подкладкой так и надо: не годится, чтобы костяк выпирал из-под кожи, такие подробности не для публики). Ареневу удается то, что пытались вслед за Нилом Гейманом сделать многие: взять образы, отложившиеся у каждого из нас в подкорке (мифические или сказочные), и вывести их в реальность. Пытались многие, преуспели единицы – и Аренев среди них. Это тем удивительнее, что основа у рассказа довольно неожиданная – произведения Корнея Чуковского. Персонажи и мотивы «Крокодила», «Краденого солнца», «Тараканища» и других классических историй изящно переплетаются на фоне современного (альтернативного) Петербурга, образуя причудливые порой, но крепкие сочетания. При этом «В ожидании К.» – один из самых актуальных текстов в сборнике, пропитанный невыдуманными эмоциями и небанальными страстями.

Кстати об эмоциях. Если вы еще не догадались, Владимир Аренев – человек неравнодушный. Среди ранних рассказов еще можно встретить незамысловатые истории, по сути – анекдоты, затеянные ради остроумной развязки («Первое правило свинопаса», «Каморка под лестницей», более поздний «Зачет для избранного»). Но чем ближе мы подбираемся к Ареневу сегодняшнему, тем острее становятся конфликты, живее – человеческие чувства, труднее – нравственный выбор, встающий перед героями. Так, в «Деле о детском вопросе» нетипично переосмысленная биография Шерлока Холмса (хотя место ли ей в антологии с говорящим названием «А зомби здесь тихие» – большой вопрос) служит лишь ключиком к другой загадке, несравнимо более сложной – взаимоотношениям отца и сына. И смесь оказывается действенной, разве что небезупречной в пропорциях. А вот к повести «Душница» никакие «разве» не применимы. Такой стройности, такой обманчивой простоте позавидовали бы и некоторые классики. И, кажется, никто еще не писал так о вечной проблеме живых и мертвых. Этот мир очень похож на наш, только существование души в нем – непреложный факт. После смерти человека душа помещается в специальный шар наподобие воздушного и хранится сперва у родных усопшего, затем — в специальном сооружении-некрополе, той самой душнице. Сколько в этих мертвецах от людей, которыми они когда-то были?.. Красивая фантастическая метафора становится поводом поговорить о памяти и помнящих – и рассказать об одном обыкновенном мальчишке, которому пришлось совершить нечто необыкновенное… и повзрослеть. Повесть еще только начала собирать урожай заслуженных премий, но их все равно будет недостаточно; под заголовком «Душница» вполне уместно смотрелись бы слова «Хьюго», «Небьюла» и «Локус».

Тема посмертия притягивает Аренева издавна: рассказ «Единственная дорога» (первый в его карьере), также включенный в сборник, мог бы служить приложением к «Душнице» – как взгляд «с той стороны». Простота сюжета и его воплощения вполне компенсируется искренностью автора. Иное дело «Нарисуйте мне рай» – вещица тоже из ранних, но исполненная с цельностью и надрывом поздних. Загробная жизнь оказывается неотличимой от жизни обычной – и если кто-то вырастил бы из этой мысли социальную сатиру, то у Аренева получилась маленькая драма, в которой поднимаются очень серьезные вопросы, а ответ зависит лишь от читателя.

Впрочем, помимо философского серого в палитре Аренева имеются и другие цвета. К примеру, «Часы с боем» представляют собой увлекательный мистический почти-что-триллер, круто замешанный на вудуизме и перипетиях эмигрантской жизни. «Вкус к знаниям» – забавная экскурсия в эпоху победившего ктулхианства, хотя Лавкрафта в ней заметно меньше, чем затейливо преломленного университетского быта (не будем забывать, мы имеем дело с преподавателем).

Разглагольствуя о темах и цветах, мы чуть было не упустили главную черту портрета – а она-то и бросается в глаза первой: Владимир Аренев из тех писателей, что постоянно растут, опровергая аксиому о прыжках выше головы. А значит, следующие портреты будут еще лучше, без клякс и ломаных линий – но и сейчас не возникает сомнений, что кисть попала в правильные руки.

Оценка: 7
–  [  34  ]  +

Стивен Кинг «11/22/63»

Pickman, 12 мая 2013 г. 12:24

В нашем племени любят рассказывать истории. Часто это истории о людях, которые путешествуют во времени. Такие, например:

«Простой школьный учитель (а лучше – менеджер или программист, но тоже непременно простой) чудесным образом переносится из современной России в XIX век. Смелость, везение и смекалка не только помогают ему освоиться в чуждой обстановке, но и прокладывают путь к вершинам власти. Ум и воля, помноженные на знание грядущего, позволяют герою направить мировую историю в новое, благодатное русло. Кроме того, он спасет жизнь Александру II. Или его внуку, последнему из Романовых. А может быть, Ленину. Или Сталину. Так или иначе, имя героя останется в скрижалях».

Но иногда и такие:

«Джейк Эппинг, простой школьный учитель, переносится из современной Америки в 50-е годы XX века. У него есть пять лет, чтобы предотвратить убийство Джона Ф. Кеннеди – и направить мировую историю в новое, благодатное русло. Таков, по крайней мере, замысел. Да и тот – не его. Джейку интереснее и важнее изменить судьбу человека, которого он знает лично. Это ему удается, и тогда…»

И тогда начинаются трудности, потому что скрижали истории – штука чертовски неподатливая; чтобы заменить «А» на «Б» на такой-то запыленной странице, ума и смелости не всегда достаточно. С волей еще хуже, потому что у прошлого есть своя – и посильнее. В конце концов, Джейк – простой школьный учитель; не лучший выбор для вершения мировых судеб, что бы там ни говорили в нашем племени.

Но и не худший, быть может?

«Жить в прошлом» невозможно, как и в учебнике истории. Даже личность, замкнутую на самой себе, рано или поздно затянет в водоворот настоящего. Джейк Эппинг не агент разведки и не мономан, способный годами существовать в вакууме. Никогда не забывая о конечной цели, он все же втягивается в повседневную жизнь эпохи, обзаводится связями, привязанностями и работой (в школе, само собой), а потом и встречает любовь. И в этой точке великая миссия Джейка отходит на второй план, из двигателя сюжета превращается в досадный противовес. В развязке Кеннеди и Ко наверстывают упущенное, но в эмоциональном фокусе находятся уже совсем другие проблемы, мало свойственные темпоральной фантастике. Они же определяют и концовку, окрашенную в тона светлой грусти – фирменную гамму Рэя Брэдбери. Сходство это не случайно: как утверждает автор, идею финала ему подсказал сын, Джо Хилл – не менее талантливый писатель, чей талант рос и креп под мощным влиянием Брэдбери (не избежал его, конечно, и сам Кинг).

Вопреки названию, «11/22/63» – это не только и не столько роман о далеком ноябрьском дне, потрясшем мир. Не более, по крайней мере, чем «Чужак в чужой стране» – о беспорядочных половых связях.

Это роман о давно минувших днях, когда бензин стоил сущие гроши, а в пище было меньше химикатов и больше вкуса. Когда женщины носили красивые платья, а мужчины – шляпы из фетра. Когда двери в сонных маленьких городках оставались открытыми по вечерам. Когда, наконец, будущий автор «Сияния» и «Зеленой мили» носился по улицам на велосипеде и дул в кафетериях имбирное пиво. Как и любая подобная книга, «11/22/63» – это маленькая машина времени, и первый ее пассажир – сам автор. Но на блаженные пяти-/шестидесятые смотрят уже взрослые глаза, и они замечают множество других, не столь привлекательных «когда». Ведь это были еще и годы, когда пропасть между белыми и цветными не заполнялась даже политкорректностью (возлюбленная героя, далекая от активного расизма, охотнее поверила бы в Интернет и однополые браки, чем в темнокожего президента). Когда женщину, избитую мужем, было принято не поддерживать, а порицать. Когда во всех общественных местах, от ресторанов до автобусов, стояла пелена табачного дыма, а экология была не более чем словом. Когда у порога топталась ядерная война… Иными словами, это было лучшее из времен, это было худшее из времен – не лучше и не хуже нашего. Уютной или невыносимой эпоху делают не декорации, а люди – а с ними уж как повезет. И Джейку чаще всего везет – но ровно до тех пор, пока он играет по правилам эпохи и не вспоминает о своей миссии. Тогда прошлое намекает ему, что не желает меняться – тумаками и травмами. А ломать кости в эпоху Кеннеди умели не хуже, чем сейчас; увы, если константы и существуют, то насилие одна из них.

Еще это роман о том, как Стивен Кинг ходит по кругу. У него в запасе не так-то много сюрпризов, зато предостаточно старых трюков, милых сердцу Постоянного Читателя (именно так, с большой буквы – кажется, только Кинг умудрился сделать из собственной аудитории персонаж, кочующий из книги в книгу). Как водится, по тексту разбросаны отсылки к другим произведениям, главным образом – к краеугольному камню современного хоррора, «Оно». В начале своей ретроодиссеи Джейк навещает городок Дерри, чтобы уберечь нескольких людей от страшной участи, и встречает между делом героев классического романа. И если в схватке с обыденной жестокостью ему сопутствует умеренный успех, то развеять тень абсолютного зла, окутавшую город, не в его силах. Идея зла, отделенного от человека, и поныне не дает Кингу покоя – а может, это лишь эхо его прежних воззрений, машинально переносимое в новые тексты. Даже Ли Харви Освальд, историческая фигура и основная цель Джейка, предстает в романе то жертвой обстоятельств, то агентом темных сил. Разумеется, мы видим его глазами главного героя, склонного к ошибкам и страхам, но картинку на этой сетчатке рисует автор.

Присутствует в «11/22/63» и пара привычных кинговских психопатов, с которыми связана столь же традиционная – и неразрешимая – тема насилия над женщинами. А еще – кошмарные сны, предвещающие кошмарную явь. Странные слова и фразы, наделенные зловещим смыслом. Беспрерывный поток брендов и прочих потребительских маячков, призванных наметить знакомую читателю реальность – или воссоздать реальность прошлого, что важнее и сложнее. Дежурные уколы в адрес политических и религиозных фанатиков. И так далее, и так далее: мы на известной территории, можно снимать противогазы.

Сохранилось и главное: завораживающий голос автора. У Кинга много общего с Диккенсом: о чем бы оба ни писали, читать это можно ради одной только музыки языка – мелодии слов, сложенной прирожденным рассказчиком. Увы, в переводе Виктора Вебера многоголосие исходного текста преображается в восьмибитный канцелярит. Кинг по-русски – это скучно. Сквозь пыльное окошко небеса покажутся серыми и в самый ясный день.

Есть плохие новости и для тех, кто читает в оригинале: без длиннот, характерных для мэтра в последние годы, не обошлось и на сей раз. Неинтересных подробностей для него не существует; кажется, Кинг готов изводить страницы на любую мелочь – как Марсель Пруст когда-то выудил семитомную эпопею из куска размокшего печенья. Даже ветераны пера нуждаются в хороших редакторах – хотя бы для устранения ляпов, несовместимых с репутацией мастера. Так, в представлении Кинга фраза «Pokhoda, cyka!» означает на русском «Пошла, сука!»; мелочь, а неприятно.

И все-таки, если откинуть внешнее и лишнее, то «11/22/63» – это прежде всего история о жертвенности и о настоящей любви. Отсылки отсылками, но духовно роман ближе к другому классическому тексту Кинга (о чем он сам может и не подозревать), самому гуманистичному и одному из самых трагичных – «Мертвой зоне». У Кинга-1979 школьный учитель, предвидящий будущее, пытается в одиночку предотвратить политическую катастрофу. У Кинга-2011 почти то же самое – только о прошлом и гораздо пространнее. Общим остается и еще кое-что: цену великим делам определяет человечность, без нее самая захватывающая авантюра – лишь строчка из дурно рассказанной басенки. К тем же выводам приходит и Джек Финней в романе «Меж двух времен», упомянутом в послесловии к «11/22/63». Что ж, Стивен Кинг может позволить себе быть старомодным; как показывает опыт, мода циклична, а черное в отсутствие белого быстро наскучивает.

В нашем племени любят рассказывать истории о странниках во времени. Иногда их рассказывают, чтобы отрезвить, чаще – чтобы одурманить. У какого костра провести ночь, каждый выбирает сам…

Оценка: 8
–  [  18  ]  +

Антология «Кетополис: Киты и броненосцы»

Pickman, 4 марта 2013 г. 13:59

Однажды Грэю Ф. Грину приснилось, что он – стайка бабочек, порхающих над лугом. Но вдруг он проснулся, удивился, что он – Грин, и не мог понять: снилось ли Грину, что он – стайка бабочек, или бабочкам снится, что они – Грин…

Авторство «Китов и броненосцев» перестало быть тайной чуть раньше, чем обрела очертания фигура Грэя Ф. Грина, он же Халлдор Олафур – да обрела ли? Родился то ли в 1955-м, то ли в 1965-м; по-английски то Gray, то Grey; то ученый, то авантюрист; сын то рыбопромышленника, то профессора. На деле отцов и матерей было дважды восемь – от Шимуна Врочека до Карины Шаинян, – но все как один предпочли не заявлять о родительских правах и спрятаться за масками переводчиков. Свидетельствующими акушерами выступили Дмитрий Володихин и Андрей Лазарчук, а также несколько сайтов Рунета. Состоялась ли мистификация? И да, и нет. Да – для тех, кто склонен верить людям и не жалует поисковые системы. Нет – для любителей сложить два и два, получив четыре. Самая яркая стекляшка в мозаике, повесть об инспекторе Баклавском, была впервые опубликована в ежегоднике русской фантастики – с пометой «пересказ такого-то», которая для знакомых с классикой не хуже лакмусовой бумажки.

Но пока текст не затерялся в толпе отцов и нянек, посетим сам Кетополис – город-государство, разлегшийся на угрюмом острове где-то в Тихом океане. В «Китах и броненосцах» мгновенным снимком запечатлен единственный день из альтернативного 1901 года. До ближайшей европейской столицы тысячи миль, но миллионному Кетополису знакомы все язвы и радости нового века: затяжные войны, буйная индустриализация, грязные рабочие кварталы, изнеженная богема, контрабанда, танго и немое кино. Есть и местная экзотика: в туннелях под городом ютятся мутанты-подземники, с легкой руки молодого Уэллса прозванные морлоками – и в самом деле, без них шестеренки городского хозяйства разом встали бы; им приписывают похищения детей, их боятся – но без них не могут. По улицам ковыляют жертвы Вивисектора – безумного хирурга, мастерящего из людей машины. В трущобах хозяйничает клан плетельщиц – слепых чародеек, сведущих в магии сетей. За религию отвечает орден ионитов, дружный с китовой символикой; еще в городе верят, что киты поют, и песни эти предназначены для людей – а услышать их помогут запрещенные сомские бобы, коими, впрочем, промышляют и обычные наркоманы. В культурном авангарде вместо поэзии главенствуют графические романы. Во дворце прожигает дни монарх, но реальная власть над островом принадлежит одноногому Канцлеру. Его жгучая ненависть к китам прорывается ежегодно Большой Бойней, мало отличимой от войны, – и океанские волны буреют от крови…

И так далее, и так далее: фон романа соткан из множества реалий и фантастических допущений, между которыми пропущены ниточки отдельных историй. Рушатся репутации, теряются и находятся люди, мужчины получают по зубам, женщины – по заслугам, приключения трусят друг за другом плотной вереницей. Погони, похищения, предательства – всё, чем богат большой город. Говоря о «Китах и броненосцах», невозможно не сбиваться на списки, и одно только перечисление главных героев потребовало бы отдельный абзац: журналист, актриса, уголовник, разумная обезьяна, аристократ, не в меру любопытный парижский буржуа… Каждому из них отведено по несколько часов на первом плане, далее – случайные сцены и камео, и здесь текст отрывается от литературных корней, сближаясь с фильмами наподобие «Вавилона» и «Магнолии», где несколько человеческих судеб встречаются во времени и пространстве, преображая и стесывая друг друга. (Не) вовремя завернув за угол, можешь изменить чью-то жизнь; только не жди за это благодарности… Но здесь же начинаются и проблемы. Балки, на которых возведена сюжетная конструкция, пригнаны друг к другу неплотно; в зазорах скапливается воздух и, что досаднее, вода. Не все встречи работают на сюжет, редкие – на идею, а некоторые не работают вовсе. Кетополис порой сравнивают с котлом – и действительно, в рисунке «Китов и броненосцев» больше от туземного варева, нежели от загадочных сетей, опутывающих квартал плетельщиц.

На сюжетный костяк наслаиваются артефакты эпохи – пересказы либретто и сценариев, стихи и песни, фальшивые цитаты из Виктора Шкловского и «Острова сокровищ», обрывки научных статей и газетных заметок. В них несколько больше задора, чем в типичной кетополийской новелле, но и здесь болтаются незакрепленные концы – мостки, переброшенные к последующим книгам, которых может и не стать… простите, не быть. Для текста-левиафана, развалившегося на семистах страницах, в «Китах и броненосцах» слишком многое припасено на будущее. Наскоро обменявшись приветствиями, герои расходятся каждый своей дорожкой и уплывают в закат – иначе говоря, в никуда. Вместо одного романа – ворох из шестнадцати фрагментов, несхожих по качеству и настрою (от хемингуэевской романтики до напевной притчи о материнстве). В голове Грэя Ф. Грина находится место и махаонам, и простым белянкам – не это ли и называют цветной волной?

Чем скрести по донышку (это занятие оставим историкам и фанатам), взглянем лучше на махаонов. Числом их три. Прежде всего – «Прощание с Баклавским», эхо классического нуара. История, настоянная на утратах, загубленных надеждах, негнущемся чувстве долга – и на любви, для крепости. От нее веет интонациями совсем другого Грина – создателя «Тихого американца». Тот же трагизм без слез и пафоса, та же спокойная обреченность, то же благоговение – со страхом напополам – перед непостижимой Азией. И все же «Прощание» не припишешь ни Грэму, ни Грэю: на ее флаге единственное имя, которое тоже стоило бы запомнить, – Иван Наумов. И повесть, уже отмеченная несколькими наградами, становится той линзой, что разом вбирает в себя всю пеструю сущность Кетополиса, если не порождает ее. Всё остальное – разложенный свет; разница в одной лишь степени дисперсии.

Следом идет история офицера – «Мое имя Никто». В рубленом ритме, в острых как бритва эпитетах, в буйной кинематографичности проступает знакомый почерк Шимуна Врочека. Монолог-воспоминание лейтенанта Козмо Дантона, станцевавшего танго с собственной судьбой, охватывает весь роман кольцом – и берет если не связностью, то страстью. А что еще нужно для танго?

Наконец, «Тени целлулоида» – история женщины, вычеркнутой из реальности. Скромная в средствах, небогатая на события – и все же одна из самых цельных. А еще в ней, единственной из всех (не считая «Баклавского»), проступает не только буква, но и дух источника, более прочих вдохновлявшего кетополийцев, – дух «новых странных». Если вычесть из «Китов и броненосцев» Джеффа Вандермеера и Чайну Мьевиля, останется разве что изобретательное предисловие Лазарчука да названия отдельных глав – но книге далеко и до дерзких постмодернистских экспериментов первого, и до идейных высот второго. Амбра, «город святых и безумцев», поглотила бы Кетополис без остатка – список соответствий занял бы несколько страниц; в Нью-Кробюзоне его сочли бы монохромной копией (не меньше найдется пересечений и с недавним «Кракеном», но это скорее случайность). И все же новелла о несчастной актрисе сошла бы за свою и в этих мирах; быть может, вы еще услышите ее в кабачке на бульваре Олбамут или в Барсучьей топи.

В Кетополисе есть всё: сиамцы, поляки, итальянцы (диаспорами); Чехов, Есенин, Мелвилл, Лавкрафт (отсылками); Васко да Гама, Джон Сильвер, Шаляпин (собственной персоной). Есть даже третий Грин – тот, что Александр Степанович; измените в «Сером автомобиле» несколько названий – вот вам и семнадцатая бабочка. Нет только одного – единого повествования, скрепляющего мозаику. Это не игра, даже не расстановка фигур – это шахматисты похрустывают костяшками, разминаясь перед схваткой. Зрителям остается вглядываться в узор доски, пытаясь сложить собственную историю из черных и белых клеток.

Так кто же кому приснился? Нам, наблюдающим этот сон со стороны, судить несколько проще – однако и выбирать приходится не из двух вариантов, а из трех. И грустный шорох последней страницы подсказывает, что верен именно третий, что автор «Кетополиса» – не бабочки и не Грин, а некая иная сущность. Не ты ли, читатель?

Оценка: 6
–  [  48  ]  +

Дэвид Вонг «В финале Джон умрёт»

Pickman, 9 мая 2012 г. 22:07

Если две змеи пожирают друг друга, то какая закончит раньше – та, что движется по часовой стрелке, или та, что против?

В мире Дэвида Вонга инь и ян находятся в состоянии войны: если в нашей реальности черное и белое сливаются в изящный символ, который можно изобразить сливками на черном кофе, то в вонговской кофе безжалостно перемешан, пересыпан перцем, разбавлен кубиками льда и в конечном счете выменян на водку с апельсиновым соком. Высшая гармония – в отсутствии гармонии.

С виду, впрочем, слово на букву «г» едва ли применимо к книге, в которой правят бал летающие собаки, гориллы на крабах, сосиски мобильной связи, загадочные мешки с салом и другие атрибуты кошмарного сна, увиденного поклонником Дугласа Адамса после посещения выставки сюрреалистов.

А начиналось все безобидно, если не пасторально: в один апрельский вечер двое двадцатилетних разгильдяев, прожигающих юность в безымянном городке на американском Среднем Западе, выбрались на загородную вечеринку с алкоголем, женским полом и рок-н-роллом. Один – тот самый Дэвид Вонг – по итогам ночи разочаровался в себе, перепугался до смерти и чуть не опоздал на работу, другой – тот самый Джон – провел время с большей пользой, а именно:

а) попробовал «соевый соус» – невиданный прежде наркотик, снимающий завесу с человеческих глаз и делающий ад (измерение Икс, Зен, метавселенную – как только ни называли его наивные люди) немного ближе;

б) ушел живым из некоего странного дома, гостей и хозяев которого полицейским экспертам пришлось соскребать со стен;

в) обзавелся невидимым (или видимым только ему) домашним питомцем, склонным к агрессии и непохожим ни на один из видов, известных биологической науке;

г) выскочил за пределы пространственно-временного континуума, познал тайны бытия и научился вселяться в собак.

Стоит ли говорить, что ко всем этим и многим другим радостям пришлось приобщиться и Дэвиду – хотел он того или нет? На то и существуют лучшие друзья – по крайней мере, в представлении Джона.

То, что произошло дальше, можно описать разными способами. Скажем, пройтись по алфавиту: астральные тела, Библия, видения, галлюцинации, двойники, ералаш, живые мертвецы, Зантхк Алл-Бззки'л Шадд'ууул'л Л'лууу'ддас Л'икззб-лла Кхтназ ( sapienti sat !), искусственный интеллект, клоны, люди-тени, мутанты, неведомое зло, огнеметы, параллельные миры, растаманы, слизняки, телепортация и топор, убийство, фабрика клонов, хаос, цензура на отдыхе, черви, шутки ниже пояса, щупальца, экзорцизм, юмор, ясновидение.

Еще можно перечислить жанровые столпы, на которых покоится шатер этого цирка: «Фантазм», «Зловещие мертвецы», «Вторжение похитителей тел», «Автостопом по Галактике», «Восставший из ада», «Звездный путь», «Сумеречная зона», полное собрание сочинений Г. Ф. Лавкрафта, избранные романы Дина Кунца, а также Half — Life , Doom и другие легенды игровой индустрии.

Однако первозданную прелесть этой книги не в силах передать ни одна классификация; подчиняясь воле автора, два и два упрямо дают в сумме пять, а золотистые ретриверы садятся за руль и жмут на педали.

Силы хаоса вырвались на свободу в 2001 году, когда скромный офисный работник Джейсон Парджин, спрятавшись за еще более скромным псевдонимом (по его словам, «Вонг» – самая распространенная фамилия на планете), выложил в Интернет короткую историю «о себе, своем друге и монстре, сделанном из мяса». История прижилась, обросла поклонниками и продолжениями и превратилась в итоге в полновесный роман. За публикацией в мелком издательстве «Пермьютед пресс» и неожиданно высокими продажами последовали издание массовым тиражом, предложение от именитого режиссера Дона Коскарелли («фантазмовские» гены сработали как часы) и культовый статус. Дальше Джона, Дэвида и сопутствующий им бестиарий было уже не остановить.

Хотя временами в тексте и проглядывают швы, скрепляющие несколько последовательных сюжетов в единое целое, отдельные нестыковки теряются на фоне выложенной Вонгом мозаики, пестрой и богатой на детали. Заметнее всего выделяются две составляющие – страх и смех, сплетенные теснее, чем нити ДНК. Ужасное здесь неотделимо от комического и подпитывается им; устоять перед чарами романа тем сложнее, что он успешно эксплуатирует две из трех сильнейших человеческих эмоций (третья, любовь, тоже не забыта). В свою очередь, основные цвета дробятся на оттенки: юмор – от пародии на компьютерные игры и кишечно-генитальных хохм до скрытой сатиры на религию и общество потребления, хоррор – от кровавого сплаттерпанка до тонкой поволоки сверхъестественного, достойной классиков жанра.

На подобных контрастах построен весь каркас романа. В нескольких интервью Вонг-Парджин с наигранным смущением называет себя «человеком без филологического диплома», однако легкость, с которой он балансирует между абсурдом и серьезностью, приключениями тела и психологическими дилеммами, говорит о писательских качествах, нечастых даже среди мастеров. Само название книги – ящик с двойным дном; если искать плохо, останешься ни с чем.

Идеи и метафоры, небрежно разбросанные по тексту, могли бы составить еще один список, а краткая подборка цитат потребовала бы под себя отдельный блокнот. Здесь и живые наркотики, которые проникают в человеческое тело по собственному почину; и размышления о массовой культуре, формирующей особый взгляд на нашу действительность и ее гипотетических соседок; и тема насилия как неотъемлемой части вселенной и главной утехи богов. По ходу действия главный герой из неуклюжей тени, сопровождающей обаятельного Джона в его выходках и безумствах, превращается в трагическую, многогранную фигуру – и некоторые из этих граней отсвечивают гагатовой чернотой.

При всем этом книга остается увлекательным чтением, нафаршированным чудовищами, стрельбой, небылицами, сюжетными сюрпризами и анекдотами о пенисах (не всегда удачными, но природа предмета такова, что даже половинная отдача – успех). Поддавшись высокомерию, легко сбить фокусировку – и смотреть, говоря словами героя, «не на дорогу, а на грязь, прилипшую к ветровому стеклу». Почти так же легко, как поверить в змей, пожирающих друг друга назло законам естества.

Впрочем, тварям, ползающим по изнанке бытия, безразлично ваше мнение об их реальности – вполне достаточно, чтобы к ним повернулись спиной.

Оценка: 10
–  [  24  ]  +

Стивен Холл «Дневники голодной акулы»

Pickman, 9 мая 2012 г. 20:42

Давным-давно, когда литература носила панталоны и длинные юбки, один грустный скандинав писал сказку о далекой стране, которой никогда не видел: «В небольшой коробке лежал искусственный соловей, весь осыпанный брильянтами, рубинами и сапфирами. Стоило его завести, и он начинал петь одну из тех песенок, которые пел живой соловей, и поводить хвостиком, отливающим золотом и серебром».

Небывалой игрушке повезло с потомством. Годы сменялись десятилетиями, литературные популяции рождались, разрастались и чахли, но заводной ген, переживая катаклизм за катаклизмом, упорно рвался к эволюционному превосходству.

Его звездный час настал на заре двадцатого века, когда поэты из парижских кафешантанов побросали лиры и принялись увлеченно конструировать вирши в форме будильников и голубей. Это назвали модернизмом. Позднее появился обычай растаскивать на части старые сказки и собирать из них новые – не всегда жизнеспособные, но осыпанные брильянтами, рубинами и самоиронией. Это назвали постмодернизмом.

В эру Интернета последние течения и манифесты смыло валом массовой культуры, и сборка заводных организмов стала обычным делом. Увы, изначальная птичья форма оказалась слабо приспособленной к новой среде, и в моду вошли книги-рыбы – холодные, изящные и легко контролируемые.

Не последним образцом этой породы служит дебютный роман Стивена Холла, переведенный на несколько десятков языков, номинированный на премию Артура Кларка, неистощимый на выдумки и не зацепивший всерьез ни аудиторию, ни критиков.

История этого текста поучительна и печальна.

К чести молодого британца, он сделал все, чтобы Википедия-2020 назвала его книгу культовой. Двигателем сюжета избрана амнезия – волшебная палочка, позволяющая строить персонажа с нуля. На палочку накручены килограммы сладкой ваты – приключения, монстры, тайны, игры со шрифтами и даже анимашки блокнотного типа. Все это весело жужжит, искрит и позвякивает, но по сути маскирует пустоту.

И начинается все с нее же: герой приходит в себя на полу спальни, совершенно не представляя, кто он такой. Водительские права подсказывают, что зовут его Эрик Сандерсон. От психотерапевта он узнает, что страдает диссоциативной амнезией и теряет память не в первый раз. Наконец, ежедневные весточки от предыдущего Сандерсона (предвидевшего скорое растворение в эфире) намекают, что их общий недуг медицине неподвластен, а за выживание предстоит побороться.

Растерянный Эрик выбирает бездействие и живет тихой растительной жизнью. От доктора ему известно, что его девушка, Клио, трагически погибла на отдыхе в Греции; возможно, ее смерть и спровоцировала амнезию. Но в доме героя не сохранилось ни одной вещи, напоминающей о ней – даже фотографии; мало того, стерилизовано все его прошлое, все связи оборваны под корень. Коротая дни в одиночестве, Сандерсон Второй становится формой без содержания, тенью Сандерсона Первого.

Однако метафизической акуле-людовициану, пристрастившейся к воспоминаниям Эрика, спокойная протоплазма нравится ничуть не меньше активной. И вскоре его существование наполняется смыслом, выразить который можно в трех слогах: вы, жи, вай.

Людовициан, по Холлу – опаснейший из видов концептуальных рыб. Как и все прочие, селится в коммуникативных потоках, каналах межличностных связей и океанах бессознательного. Охотится в одиночку, отхватывая куски от болезненных сознаний. Территориален, избранной жертве верен до конца. На страницах романа появляется, по преимуществу, в натуральном виде (изобразить акулу средствами Word проще, чем кажется), реже – описательно: «Идеи, мысли, сны и воспоминания… взрывчато выбрасывались из травы. Концепция самой травы начала… гнать волну в виде длинного пенистого гребня. На вершине этого буруна что-то пробивалось сквозь пену – …прекрасно развитый идейный плавник».

Легкомысленный читатель посмеется над идейными плавниками и «длинными толстыми кольцами вины», но Эрику не до веселья: он бежит по собственным следам, восстанавливая хронику потерянной жизни. Предшественник оставил ему богатый защитный арсенал, в частности – технику мимикрической маскировки личности и бездивергентную концептуальную петлю (аналог пентаграммы: записываем на пленку бормотание незнакомых друг с другом людей, расставляем диктофоны по углам – и спим спокойно). Но покончить с напастью раз и навсегда может лишь таинственный доктор Трей Фидорус – а найти его не проще, чем малька в мутной речке…

Ангелом-хранителем Эрика становится Скаут – девушка с татуировкой смайлика (на пальце ноги) и всеми качествами подростковой мечты. А еще она до боли напоминает Клио, какой та предстает в зашифрованных посланиях Эрика Первого. И в этот момент роман сбрасывает научно-фантастическую личину, демонстрируя оскал мелодрамы.

Самым острым упреком этой кукольной любви становятся именно фрагменты, повествующие о прошлом. На тридцати страницах умещается больше нежности, тревоги и живого чувства, чем во всех остальных главах. И в этом есть логика: в конце концов, Второй – лишь отражение Первого, рябь на воде. Но зачем писать о копиях, когда есть оригиналы?

Тема самоидентичности, утраты и обретения себя выписана в романе жирными плакатными мазками. Инертный, непонятливый, толстокожий Эрик отчаянно хочет стать настоящим мальчиком – и мы так же отчаянно хотим, чтобы акула избавила его мучений. Так сочувствуют Фредди Крюгеру.

У Холла вообще все пышно, по-восточному. Если образность, то буйная («Это было всем, и в самой сердцевине всего пребывало простое, совершенное вот так, как оно есть» – и переводчик тут ни при чем, хотя грехов за ним немало). Если продвижение, то на всю катушку: сразу после выхода романа стало известно, что у всех 36 глав имеются «негативы» – фрагменты разного объема, проясняющие и дополняющие основной текст. Часть была опубликована в Интернете, часть в забугорных изданиях, один «какое-то время находился под скамейкой в окрестностях Манчестера». Впрочем, игра не заладилась: обсуждения на форумах угасли в считанные месяцы, а две трети фрагментов так и засахарились на жестком диске своего создателя.

Но кости и плоть «Дневников» – в аллюзиях. Вот герой читает книжку Пола Остера – у него Холл перенял интерес к сдвигам идентичности и причудам памяти. Вот эпиграф из Мураками, у которого он научился почти всему остальному. Вот мистер Никто – новейший тип зомби, сделанный по лекалам Лавкрафта. А вот зловещий коллективный разум, выросший из экспериментов викторианца по имени Майкро(со)фт Уорд. Обязательные «Алиса» и «Волшебник страны Оз». Орфей с Эвридикой, Клио, Ариадна. Дзэн, Дарвин, теория струн – даже Пелевин. Апофеозом всему – заключительная часть романа, до кадра дублирующая финал «Челюстей». Так выглядит охота на гигантскую акулу в общественном представлении, поясняет автор. Люди на концептуальной лодке бьют концептуальными гарпунами по концептуальному хищнику; очевидно, бритва Оккама не рассчитана на рыбью чешую.

Целя на лавры хитреца, Холл превращает роман в чернильное пятно: что хочешь, то и видишь (оригинальное название, The Raw Shark Texts , прямо отсылает к тесту Роршаха). Прежде всего это касается концовки, размытой до белого шума; ответы ищите в парке под скамейкой. Но неопределенность расползается по всему тексту, как инфекция. Что за история спрятана за всеми этими милыми пустячками – «Задверье», «Мементо», «Страна Чудес без тормозов», «Вечное сияние чистого разума», «Город мечтающих книг»? Что угодно, только не «Дневники голодной акулы».

Об истинном предназначении этой книги свидетельствует киносценарий, в который она преобразилась вскоре после публикации. Свидетельствует молча, лежа на дальней полке. А жаль – концептуальным акулам и миногам вольготнее было бы на экране, в полновесном 3D, чем под плоской книжной обложкой. Усидеть на двух стульях Холлу не удалось.

Может ли заводная птица петь живые песни? Случай Джойса наводит на утвердительный ответ, но тонкая настройка требует умелых пальцев. Вот и эта рецензия – без минуты акростих; не рядиться же теперь в постмодернисты.

Оценка: 6
–  [  18  ]  +

Шимун Врочек «Танго железного сердца»

Pickman, 8 ноября 2011 г. 12:57

Если б меня попросили описать эту книгу одним словом, я ответил бы вежливым отказом. Если бы просьба повторилась, я изменился бы в лице и указал просителю на дверь. Если бы тот не отступился и в третий раз, я выдавил бы из себя слово «лукавство» и выставил бы наглеца вон, а потом пошел бы в ванную и застрелился.

Ну вот и я начал лукавить. Оказывается, это заразно.

Врочеку удается сочетать несочетаемое – иронию с пафосом, постмодерн со жгучей искренностью, Ктулху с советскими подводниками, мишек в сосновом лесу с перерезанными венами. И никак не поймешь, с верной ли стороны ты смотришь на очередную монету, вышедшую из-под его рук – может, глядеть-то надо не на аверс и не на реверс, а на самое что ни на есть ребро, где мастер и оставил свое неуловимое клеймо.

Порой лукавство переходит в коварство – как и требуют законы жанра, в котором самозародился некто по имени Шимун Врочек. Читатель будет долго вертеть в руках некоторые рассказы, тыкать в них отверткой, стучать по ним молотком, бить об угол стола – пока кудесник-интернет не подскажет ему, что батарейки и прочая начинка будут в следующей серии, а до тех пор придется довольствоваться изящным корпусом – гладким, блестящим, не хуже всяких там импортных гейманов. Иначе говоря, автор вручает нам главы из недописанных романов (ладно бы еще сцены из несуществующих фильмов — чем не жанр), обрывки незаконченных повестей, берет расписку в получении – и с довольным хохотом убегает. Таковы «Комсомольская сказка», «Животные» и «Мы – стена» – лакомые кусочки от невиданных тортов, которых мы можем и не дождаться.

Бывает, Врочека сносит на хмурые просторы традиционной фантастики, где некуда сесть и нечего съесть. Такие тексты дельно смотрятся в уютненьких рамках сетевых конкурсов, но на бумаге быстро превращаются в гербарий. А гербарий – это, знаете ли, мертвая натура. Чтобы писать про банкиров-людоедов («Ипотека»), не обязательно быть Врочеком. Чтобы писать про сумасшедших вивисекторов («Мокрые»), достаточно быть Колоданом (не то чтобы это плохо).

А вот там, где нет ни хитромудрия, ни засушенных травок, начинаются чудеса. Книжные страницы расползаются, уплывают куда-то влево и вверх – и жертву затягивает в сумасшедшую вселенную, над которой властвует безумный (или просто УМНЫЙ) демиург. В этом мире возможно всё, потому что слеплен он не из мыслей и логики, а из эмоций – самого текучего и самого надежного материала в литературе. В их тепле даже безжизненная химера вымахивает в красивого, рослого зверя – и не поверишь, из какого барахла ее состряпали. Что уж говорить о привычной реальности: углы заостряются, резкость подскакивает до предела, цвета ударяют по глазам. Действительность, пропущенная через соковыжималку; осторожно, концентрация психоактивных веществ может превышать рекомендованные Минздравом нормы.

Вот боевой робот, работающий на парУ и авторской фантазии. Прежде он вгонял в ужас и янки, и конфедератов – а теперь стережет груду золота, аки дракон под горою. Но нужно ему совсем иное – то, чего не нашлось бы даже у волшебника страны Оз… А вот люди-куклы. Откуда они здесь, не из книжек ли Гофмана? И как отличить человека от мешка, набитого магической трухой? Ответ у Врочека есть – а как с ним быть дальше, дело хозяйское. Вот ностальгический дизельпанк: механические гибриды с человеческими чувствами, разбитые сердца (даром что из железа) – и порох в пороховницах, что не сыреет ни на каких морях. Вот угрюмый феодал, затеявший игру с собственной смертью. А вот моряк, который обязательно вернется домой. И небритый тип из Калифорнии, стиснувший рукоятку револьвера…

Хоровод лиц, личин, обличий – выбирай любое. Можно обратиться в Грэма Грина и взглянуть в глаза геноциду. Притвориться Эдгаром По – и да свершится месть! Вернуться в прошлое Голливуда, беспощадное к погасшим звездам. Поиграть в попаданцев – и переписать правила набело. Будет страшно, будет горько и радостно – только скучно не будет. Каждая фраза – как крючок, на который нас подцепляют, чтобы утянуть в веселую и жуткую бездну. И срываться совершенно не хочется...

БАХ! Врочек обрушивает на нас каскады слов, сплавленных в колдовское целое.

БАХ! Припечатывает чеканной стилистикой.

БАХ! Ослепляет разноцветьем сюжетов.

И мы убиты. Но непременно восстанем из могилы и явимся к автору, чтобы покарать за гордыню и лукавство. И приговор наш будет суров: писать, писать, писать. Не все еще песни спеты, не все патроны растрачены, не каждая пуля — в цель. Ктулху шевелится во льдах, лихой люд рыщет по лесам...

А значит, повоюем. Танцуйте с нами.

Оценка: 8
–  [  16  ]  +

Антология «Вампирские архивы»

Pickman, 10 октября 2011 г. 09:29

У тех, кого при слове «вампир» передергивает, появилась отличная возможность оглянуться назад — и увидеть, как хорошо всё начиналось и как по-разному продолжалось. В большинстве произведений, собранных под этой обложкой, вампиры предстают роковыми злодеями, безжалостными социопатами или прожорливыми чудовищами. В некоторых они выведены в роли жертв — тоже не особенно почетной. И лишь в считанных рассказах вампир становится поводом, чтобы рассказать историю любви — но чаще всего любви трагичной, с самого начала обреченной на крах.

Составителя антологии есть в чем упрекнуть. Среди находок, раскопанных им в старых книгах и журналах, попадаются настоящие бриллианты – но их блеск несколько теряется на фоне однообразных викторианских страшилок, построенных по отлаженной схеме. И пыльной букинистики здесь будет в избытке – покойники не требуют авторских отчислений и готовы работать за еду… пардон, за публикацию.

Другой кол в жирное тело антологии – расовая непоследовательность. Иные рассказы превращаются в задачку «Найди вампира» – увы, не имеющую решения. Хотя тех, кто ищет не вампиров, а увлекательного времяпровождения, это не смутит. Живые мертвецы, зловещие гипнотизеры, демонические художники и деспотичные мамаши – не менее почтенная публика, чем Дракула (Рутвен?) и его литературное потомство.

Третий кол – это чувство, которое словами можно выразить только по-французски (дежавю). Многое из представленного в этих томах мы уже читали по-русски – и кое-что перечитывать не хотелось бы. Но есть и такие знакомые, каждая встреча с которыми – в радость.

И потому кола номер четыре (прощального) не будет. При всех своих недостатках, «Вампирские архивы» – это шанс проследить историю одного образа от зарождения к расцвету, от расцвета – к упадку, от упадка – к ренессансу и переосмыслению. Менялись эпохи и режимы, страхи и надежды человечества – и вместе с ними менялись вампиры. И даже если им теперь не узнать самих себя – нам от них уже не отделаться…

P. S. Авторы лучших рассказов: Амброз Бирс (только поищите другой перевод), Танит Ли, Кларк Эштон Смит, Ф. Марион Кроуфорд, М. Р. Джеймс. Дэвид Г. Лоуренс, Артур Конан Дойл, Стивен Кинг, Рональд Четвинд-Хейс, Лиза Татл, Брайан Стэблфорд, Клайв Баркер, Фриц Лейбер, Дэн Симмонс и Гэхан Уилсон.

Оценка: 8
–  [  14  ]  +

Антология «Повелители сумерек»

Pickman, 11 мая 2011 г. 08:03

Как бы клыкастые ни хорохорились, каких бы барышей ни собирали в прокате фильмы о бледных мальчиках и бедных девочках — а прежней репутации вампирскому племени не видать как своих ушей. Из жгучей специи фигура вампира превратилась в разменную монету литературы. Кажется, ни один другой типаж не выказал еще подобной живучести и универсальности. Кровососы лихо перескакивают из одного жанра в другой, не гнушаясь ни политикой, ни эротикой, ни ироническими детективами. Если так пойдет и дальше, то из конкретного образа вампир рискует превратиться в абстракт, болванку — нечто вроде части речи.

В этом смысле «Повелителей сумерек» можно воспринимать как своеобразную перепись вампирского населения, проживающего на русскоязычном пространстве. И результаты, как заведено в наших широтах, радуют многообразием национального состава.

Впрочем, в представлении многих авторов Россия и вампиры оказываются вещами несовместными. Сергей Чекмаев и Пауль Госсен, развивая нехитрый сюжет о целебных свойствах вампиризма, выбирают местом действия Центральную Европу, а героев импортируют из Америки. В бюджете Виктора Точинова не нашлось средств на пару билетов через Атлантику, так что события его повести, пародирующей «Секретные материалы», Рекса Стаута и самое себя, разворачиваются в штате Мэн. Дальше всех заходит Даниэль Клугер, забросивший своих подопечных в отдаленную звездную систему — и все ради того, чтобы продемонстрировать в финале сюжетный финт, обкатанный еще Уэллсом (увы, инопланетные кровососы «Войны миров» не читали, и поделом).

Другие географическим зигзагам предпочитают экскурсии в прошлое. У Натальи Резановой вампиры (в широком, впрочем, понимании) с комфортом устраиваются во Франции XVI века и разыгрывают на историческом фоне «Золушку». Двуединый Генри Лайон Олди сыплет стилистическими ватрушками в Неаполе («Остров, который всегда с тобой»), балансируя, как всегда, на грани между лиризмом и садизмом. Сергей Удалин в ироничной миниатюре «Большая разница» переносит читателя в Трансильванию XVIII века — откуда, как нам с неудовольствием предстоит понять, не так-то далеко до современной России. Лучше всего это понимает Сергей Жигарев, украсивший антологию вкуснейшей постмодернистской диковинкой «Отцы и овцы». В небольшом рассказе ладно уживаются цитаты из Тургенева, игривые аллюзии на «Дракулу», рассуждения о судьбе России и прекрасный литературный язык. А еще в нем с особой четкостью схвачен вектор, о котором пишет в статье «Вампиры, упыри, носферату» составитель антологии, Василий Владимирский: вампир как символ режима, носитель власти.

Елена Первушина в философско-городском фэнтези «Убежище. Ночь и день», незаурядном и чутко скомпонованном, прокидывает мостик в «здесь и сейчас». И вот удивительное дело — на местной почве вампирская поросль разрастается сочнее, конфликты делаются глубже, а сюжеты — увлекательней. В обоих рассказах Майка Гельприна (один создан в соавторстве с поэтом Александром Габриэлем) вампир предстает философской фигурой, в одном случае сродни ангелу, в другом — демону. И стоит ли говорить, что привлекает таких существ не кровь, а куда более тонкая и неуловимая субстанция — свойства человеческой души? Так и «Шлюха» Далии Трускиновской оказывается не похотливым суккубом а-ля Лорел Гамильтон, а созданием, способным давать любовь — не щадя ради нее ни себя, ни других…

«Мальчик-Вампир» все того же Точинова представляет собой прямолинейный, но донельзя действенный хоррор, с самого начала отсекающий слабонервных как аудиторию. В «Охоте» Марии Акимовой, «Объявлении» Кирилла Бенедиктова и «Дожде над Ельцом» Николая Калиниченко ставка сделана на психологию, которая с успехом вытягивает более или менее типичный сюжет (вряд ли вы узнаете из этих историй что-то новое о вампирах). У Юрия Гаврюченкова, примыкающего к этой троице, психология остается в проигрыше, а в байках Владимира Аренева и Ники Батхен, больше похожих на раздутые анекдоты, отсутствует как класс.

Итог переписи подводит Святослав Логинов, с фирменным лукавством подселяя упырей в текущую реальность и венчая миф с наукой — или тем, что иной доверчивый читатель готов за оную принять. И столь гармоничным кажется этот союз, что достаточно одного взгляда на прочитанные страницы, чтобы с уверенностью сказать: пускай в СССР не было ни секса, ни вампиров — первое уже наверстали, скоро преодолеем и второй рубеж. Антология Владимирского не лишена слабых мест, но малокровием не страдает определенно.

Оценка: 7
–  [  29  ]  +

Дэрил Грегори «Пандемоний»

Pickman, 9 мая 2011 г. 19:31

В комнату входит священник. Выглядит он точно так, как и должен выглядеть экзорцист: суров, сосредоточен и до зубов вооружен облатками, четками, пузырьками со святой водой и благоволением Господним. Из-под мохнатых седых бровей зорко смотрят серые глаза.

А посмотреть есть на что. На кровати сидит уродливое создание, которое неделю назад было обычным ребенком — девочкой лет десяти. Губки бантиком, косички, скобки на зубах. Теперь волосы ее растрепаны, постель измазана испражнениями, а на лице застыла хитрая лисья ухмылка. Так и положено выглядеть жертве бесов. Таковы правила.

Враги узнают друг друга. Ухмылка становится шире… морщинистая рука крепче сжимает распятие…

Все мы знаем, что произойдет дальше. Это очень старая игра.

Увы, играют в нее не во всех мирах.

В мире Дэла Пирса людям отказано в роли шахматистов. По доске переставляют их самих — если доска и правила существуют. Но об этом лучше не задумываться.

В жизнь человечества они вошли в сороковых годах ядерного века. Средневековые сказки об одержимых в один миг стали явью. Подоспевшие ученые выудили из обсосанных до костей пальцев ворох имен: мнемонические образы, прецедентные личности, вариации синдрома одержимости, социально-сконструированные альтернативные личности.

Прижилось, однако, простое словечко «демон».

Никаких явных целей они не преследуют — не более, чем камень в свободном падении. Прыгая из тела в тело, каждый с упорством механизма выполняет одну и ту же нехитрую программу. Их нельзя увидеть и потрогать, так что забудем про копыта, рога и крылья. Новой эпохе — новую демонологию.

Вот Джонни Дымовая Труба. Он предпочитает комбинезоны, голубые рубашки и кепки с длинным козырьком. И крепкий табачок, само собой. Джонни знает толк в локомотивах и железнодорожных байках. Будьте спокойны: он доставит ваших пассажиров из пункта А в пункт Б даже быстрей, чем им (и вам) хочется. Если только поезд не слетит с рельсов… но этого Джонни не обещает.

Вот Правдолюб. Его можно узнать по черному плащу и шляпе. Впрочем, сойдет любое тело, при котором имеется пистолет, а лучше — два. Охранник в зале суда? Почему бы и нет. У нас никогда не было столь весомых причин говорить правду и ничего, кроме правды. Апелляций и взяток демон не принимает, а приговор его всегда одинаков.

Вот Капитан — парень с щитом в руках и звездно-полосатым сердцем бойца. На десять минут он сделает из вас непобедимого героя. И не беда, что противник будет делать из вас решето. Капитан уйдет лишь тогда, когда разорвет врагов свободы в клочья. А ваш доблестный труп, быть может, покажут по телевизору.

А вот Ангелочек. Белокурая девчушка в ночной рубашке, дарующая смерть безнадежно больным. Говорят, ее поцелуй избавляет от страданий. И все же нет такой медсестры, которая обрадуется, увидев ее в больничном коридоре.

Поначалу приходилось нелегко, но с годами люди привыкли — как привыкли к терроризму. В ресторанах и кафе оставляет специальные столики для прожорливых Толстяков. В аэропортах Художники выкладывают на мраморе картины из попкорна, сахара и цветного стекла — не слишком часто тасуя сюжеты. Демонам посвящают научные конференции. У них появляются фан-клубы. Их проклинают христиане. Дуайта Эйзенхауэра убивает демон-камикадзе, и Ричард Никсон приходит к власти на тринадцать лет раньше срока. Верный роли политического пугала, господин президент устраивает охоту на демонов… и японцев. И кончает, как водится, плохо.

Однако жизнь идет своим чередом. Пылают БТРы в горячих точках, расцветают культы, дорожает бензин. В конце концов, двадцать тысяч случаев одержимости за семьдесят лет — не столь уж много для такой страны, как Америка. Индии с ее асурами достается не в пример больше.

Но Дэла Пирса статистика волнует меньше всего. Тварь, что скребется ночь за ночью в его черепе, не дает мыслям сбиться на праздный лад.

Для него «демоны прошлого» — не броская метафора, а жесткая реальность. В нашем мозге поселился замечательный сосед… и остался на всю жизнь. О, Хеллион — тот еще сорванец, перед заточением он успел славно повеселиться! Неспроста же миссис Пирс разорилась на стеклянный глаз — ну какое озорство без рогатки? А стреляют одержимые детки куда как лучше обыкновенных. И смыслят кое-что в поджогах, разбитых окнах и прочих проказах.

Тем летом в бюджете Пирсов появилась новая статья — «экзорцизм». И седовласый пастор обратил захватчика в бегство. Так думали все.

«Изгоняющего дьявола» смотрели все.

А потом был ясный летний день, когда подросший Дэл разбил голову о бортик бассейна. И черный колодец без дна, едва не утянувший его в бесконечность. И шумы в черепной коробке, сводившие с ума. И долгие свидания с психиатром.

И все закончилось, чтобы годы спустя начаться вновь. Неважно, четырнадцать тебе лет или двадцать пять. У демонов, в отличие от людей, сроков годности не бывает. Им не надоест тебя мучить, пока ты жив.

Теперь выбор прост. Излечиться, очиститься, спастись. Или воспользоваться отцовским кольтом, всегда готовым лечь в руку. Иногда дом сносят вместе с жильцами.

Так Дэл попадает на международную конференцию по одержимости — карнавал масок, под которыми прячется старое доброе невежество. Надежда улыбнулась одному лишь доктору Раму — неврологу, задумавшему выскоблить демонов из человеческого мозга при помощи скальпеля. Как ни печально, кто-то выскабливает его самого из мира живых, и одиссея Дэла Пирса продолжается.

В поисках избавления он встретит героев, чудищ и злодеев. На шкале, отделяющей человека от демона, нет ни одной незанятой отметки. Иные только и ждут, чтобы в их душах прописались чужаки. Другие бегут от них всю жизнь. Третьи вступают в войну с одержимостью, не жалея сил и разума — особенно разума. «Вот так всегда, — гласят хроники Пирса. — Сегодня ты задрипанный менеджер, завтра — пророк с доступом к вечной истине». Возьмите десяток сумасшедших, подкиньте им фантастическую книжку о телепатах (чем Ван Вогт с его слэнами хуже Хаббарда с его «тетанами»?), дайте денег — и теория заговора готова. Жаль, демоны книжек не читают. И к глупцам безразличны так же, как и к остальной части людского стада.

Ближе всех к разгадке подобрались юнгианцы. В первобытном море коллективного бессознательного плещутся твари, которых боялся даже Юнг. Кто же ты, бесовское отродье, как не древний архетип, высунувший уродливую башку из воды? Не мы ли тебя вытянули из черной бездны между мирами? Что делаешь ты, двухмерная тень, в трехмерной вселенной сознания?

«Кто ты?» — спрашивал на экране священник.

«Я никто. Нас много», — шипело существо на кровати.

Ответ всегда один и тот же, кто бы ни таился в твоей душе — дьявол или гость из мира грез.

Но и эта правда — предпоследняя.

Рано или поздно Дэл столкнется в своих странствиях с удивительным созданием — демоном, который притворяется человеком, который выдает себя за демона. Будь тот человек жив, он усмехнулся бы иронии собственного бытия. Но Филипа Дика, счастливого безумца, больше нет — осталось лишь его тело. И остался бессмертный ВАЛИС, воплощение чистой мысли, ставший для всех Филипом Диком. «Всевышнее вторжение» закончилось аннексией. Человек растворился в божестве, как в кислоте. Не о том ли он мечтал?

Только соприкоснувшись с ВАЛИСом, Дэл сделает финальный шаг к главной тайне своей жизни. Тайне, которая сметет перегородки между ним и тварью, запертой у него в мозгу. Тайне, которая раскроет его место на шкале. Тайне, которая звучит очень просто:

Никаких демонов не существует.

По крайней мере, так утверждают те из них, что стали людьми.

Оценка: 9
–  [  11  ]  +

Лоран Ботти «Однажды случится ужасное...»

Pickman, 17 ноября 2010 г. 11:07

Однажды случилось ужасное, и гордого, яростно ревущего зверя, имя которому Стивен Кинг, выловили в лесах штата Мэн, утянули на скотобойню — и наделали вкуснющих гамбургеров, которых пестрому населению планеты должно хватить в аккурат до времени, когда мир сдвинется с места. До тех же пор издательские аналоги «Макдональдса» будут исправно снабжать человечество отменной североамериканской дичью, обреченной томиться в майонезных объятиях булочек с кунжутом, а не наслаждаться компанией вишневого соуса и изысканного гарнира в «Нобеле», шведском ресторане для избранных.

Вдохновившись вкусом привозного фастфуда, европейцы, россияне и азиаты дружно кинулись открывать собственные заведения, надеясь относительной дешевизной и умеренно ощутимым местным колоритом выманить клиентов из лап американского корпоративизма. Преуспели, увы, немногие: ни тщательно перерисованная рецептура, ни продуманный сервис (посетитель получает только то, к чему привык — никаких сюрпризов) не смогли возместить утрату главного ингредиента — натурального мяса. В итоге выбор у среднестатистического едока невелик: либо уныло жевать подкрашенную сою местного производства, либо привычно направить стопы в местечко с желтой литерой «М» на вывеске.

Одним из тех, кто ловчился приготовить гамбургер по-королевски и потерпел неудачу, стал француз Лоран Ботти. Справедливо рассудив, что Европе, в отличие от Нового Света, есть о чем вспомнить, автор развернул действие в древнем французском городишке, где нет и пяди земли, не оскверненной кровью невинно убиенных. Рядом с Лавилль-Сен-Жур старому доброму Дерри впору захлебнуться слюнями от зависти: сатанизм, тайные общества, ритуалы с участием детей младшего школьного возраста, самосожжения, парочка маньяков (орудовавших, правда, на парижских угодьях), орды безмолвных призраков, нескончаемый туман и обязательные горгульи на готическом соборе в центре города. Надо признать, все эти радости европейской жизни рассеяны по книге вполне равномерно, без фанатизма, и все же читателя нет-нет да и пробирает зябкое чувство — да может ли существовать такое место на земле?

Оказывается, может, и вполне благополучно — с точки зрения местных. А вот приезжим, среди которых почти все положительные герои (не по-детски серьезный мальчишка, потерявший брата; молодая красивая учительница, у которой муж хочет забрать сына; неуклюжий, но чертовски сообразительный комиссар полиции — французский собрат лейтенанта Коломбо), ничего хорошего здесь не светит. Лавилль тщательно охраняет свои тайны и не дает спуску тем, кто на них посягает… ну и далее по сценарию.

Большую часть повествования Ботти отдает на откуп двум авторитетам — уже упомянутому Стивену Кингу и своему земляку Жану-Кристофу Гранже. От первого в «Однажды» внимание к топографическим деталям, маловыразительная мистическая составляющая (будем честны, это не конек Стивена) и тщательно выписанные персонажи — настолько тщательно, что меньше всего они походят на живых людей (а вот здесь Стивен блистал даже на заре туманной юности).От второго — теория заговоров, легкая чернушность и напряженная, но при этом несколько сумбурная детективная интрига. Завершается действо, полное бесконечных разоблачений, уединенных разговоров шепотком и молочной осенней мглы, относительно смелой концовкой, в которой у Ботти наконец-то прорезается собственный голос: Гранже и Кинг, несмотря на имидж мракоделов, редко отказываются побаловать читателя слащавым хэппи-эндом.

Если рассматривать «Однажды случится ужасное…» как проверку на профессионализм, то автор (далеко уже не дебютант), вне всякого сомнения, проходит ее успешно, без лишнего лепета и шпаргалок. Вот только питательная ценность романа невелика: соя остается соей, как ни выдавай ее за телятину…

Оценка: 5
–  [  25  ]  +

Стивен Кинг «Стивен Кинг идёт в кино»

Pickman, 8 ноября 2010 г. 15:32

Если вас обвесили в магазине, можно пожаловаться в общество защиты потребительских прав. Не факт, что виновных накажут, но у вас как минимум будет чем заняться. А что делать, если вам недоперевели книгу? Увы, ответ неутешителен: либо учить английский язык и выписывать из-за границы оригинал, либо состроить оскорбленную физиономию и молчать в тряпочку (да и тряпочка-то — за ваш счет).

Именно так и обстоит дело с этим сборником. Самое смешное, что и в английском варианте он ничего особенного собой не представляет. Как известно, Стивена Кинга много (и не слишком качественно, к сожалению), экранизируют. Так или иначе, но почти все его романы и две трети рассказов/повестей получили путевку на экран. Для нового сборника были отобраны пять образцов кинговской малой прозы. По какому принципу — утверждать не берусь. Эти вещи не объединяет ни художественная ценность, ни жанровая принадлежность, ни год выпуска, ни кассовость экранизации, ни... Продолжать можно долго. Может быть, в случайности выбора и кроется изюминка этой книги.

Перед каждой из пяти историй Кинг обязался вкратце рассказать о создании соответствующей картины и своем отношении к ней. Интересно? Да какой вопрос! Публицистику Кинга читать едва ли не увлекательнее, чем романы и рассказы. Но когда сборник поступил в продажу, радость фанатов сдулась, как шарик Пеннивайза («Они все летают! Когда не плавают...»). Кинговское «вкратце» не было преуменьшением: в лучшем случае каждому фильму оказалось посвящено три страницы крупным шрифтом, в худшем — одна. Всего таких страниц набралось с десяток. Добавим сюда список десяти экранизаций, которые сам Кинг считает наиболее удачными, и... всё. Маловато изюма, для вчерашней-то булочки.

Увы, АСТ пошло еще дальше и лишило русских читателей даже этих крох. Из заветных десяти страниц в переводе сохранилось... две — те, что предваряют первый рассказ. Все остальное попросту опущено. В итоге имеем сборник старых вещей в старых переводах, с традиционно сомнительной полиграфией и со старой обложкой (издательство использовало данную картинку и для сборника Андрея Дашкова «Все писатели попадают в ад», выпущенного в 2004 году). И только название сияет новизной — хоть вырезай и на стенку вешай.

В итоге книгу можно порекомендовать лишь двум категориям читателей:

а) сумасшедшим коллекционерам, которые покупают книги не для чтения, а для того, чтобы ставить их на полку, раскладывать на кровати, обмахивать метелочкой, показывать родственникам и т. п.;

б) новичкам. Сборник можно назвать удачным лишь в том смысле, что Кинг предстает в нем практически во всех своих ипостасях: как чуткий реалист («Побег из Шоушенка»), как мастер классических историй о сверхъестественном («1408»), традиционного кровавого хоррора («Давилка»), триллера («Дети кукурузы»), как магреалист и автор «Темной Башни» («Люди в желтых плащах»)

В целом эти пять историй дают неплохое представление о Кинге как о писателе — хотя далеко и неполное.

С издательством АСТ все обстоит с точностью до наоборот...

Оценка: 7
–  [  18  ]  +

Алексей Константинович Толстой «Семья вурдалака»

Pickman, 3 ноября 2010 г. 12:14

Давным-давно, когда Химкинский лес не назывался еще Химкинским и рос себе припеваючи, а по российским дорогам ездили не «калины», а конные экипажи, в нашей стране уже писали страшные истории, от которых и по сей день можно словить не каких-то там мурашек, а полноценных гигантов-мурашищ. Сказанное в полной мере относится к «Семье вурдалака» Алексея Константиновича Толстого — новелле, финал которой украсил бы любой современный фильм ужасов, причем дополнений и сокращений не потребовалось бы (собственно, попытки экранизации предпринимались, но ручаться за них я не стал бы). И это несмотря на то, что в наше время подобные сцены стали общим местом и упрямо эксплуатируются кинематографом... При желании в «Семье вурдалака» можно разглядеть и корни «Салимова Удела», одного из знаковых романов Стивена Кинга: в центре обеих историй — уединенное селение, захваченное вампирами. И хотя у меня нет сведений, что Стив так или иначе знаком с творчеством Толстого (в отличие, конечно же, от Брэма Стокера, влияние которого мэтр охотно признает), у каждой книги, как было известно еще древним римлянам, своя уникальная судьба — и кто знает, какими окольными путями мог проникнуть толстовский сюжет в кинговскую неспокойную голову. Как бы то ни было, за прошедшие годы повесть не утратила ни капли обаяния и по-прежнему исполнена суровой, не вполне уже романтической жути.

Оценка: 9
–  [  13  ]  +

Уильям Хоуп Ходжсон «Карнакки — охотник за привидениями»

Pickman, 30 октября 2010 г. 21:40

Из классиков литературы ужасов Ходжсон ступил на российскую землю последним (отдельные рассказы не в счет), и поэтому логично будет представить его читателю через сравнение с другими мэтрами.

Многое роднит литературного отца Карнакки с его соотечественником М. Р. Джеймсом: оба действию предпочитают факты, сюжету — атмосферу, объемным персонажам — почтенных джентльменов, основная функция которых состоит в красочном переживании испуга. Оба подчеркнуто неторопливы и непритязательны в стиле: обстоятельность и детализация ставятся выше, чем игры с языком и яркие метафоры. Вместе с тем Ходжсон, человек трудовой профессии (солидная часть его жизни прошла в море), далек от исторических и библиофильских изысков, присущих автору «Рассказов антиквария». Во многих рассказах о Карнакки зло коренится не в прошлом, а где-то извне — в чуждых нам слоях бытия.

Внешне цикл близок к историям Элджернона Блэквуда об оккультисте Джоне Сайленсе, однако последние не страдают от недостатка психологизма и, что особенно важно, однообразия. В отличие от старшего коллеги, Ходжсон строит повествование по единому шаблону, отчего рассказы приобретают сходство с распространенным типом квестов «Выйди из комнаты»: Карнакки — набросанный, кстати, более скупыми штрихами, чем доктор Сайленс — является в помещение, облюбованное потусторонними силами, и методом проб и ошибок докапывается до истины. Иногда та оказывается обыденной — и здесь автор верен традициям Конан Дойла, который предпочитал не сталкивать мистера Холмса с тайнами, неподвластными человеческому разуму.

Лавкрафту, одному из своих литературных учеников, Ходжсон ощутимо проигрывает в увлекательности и масштабе. Джентльмен из Провиденса едва ли не все свои полотна писал на фоне безграничной Вселенной, его же предшественника мысль о ничтожности человека привлекает не так явно, хотя многие описанные им существа из «внешних сфер» могли бы занять не последнее место в ктулхианском пантеоне.

С Артуром Мейченом, наиболее одаренным из творцов «черной фантастики» начала XX столетия, Ходжсона сближает самая сильная его черта. Как и знаменитому валлийцу, ему свойственна поразительная достоверность в изображении сверхъестественных явлений. В лучшем из рассказов о Карнакки, «Свинье», манера автора приближается к документальной, если не протокольной; с беспристрастностью научного прибора он описывает чувства героя и происходящую вокруг него чертовщину, блестящим образом избегая штампов, которыми кишат нынешние аналоги. Описание это, растянутое на сорок с лишним страниц, иного читателя может вогнать в сон: рассказы Ходжсона требуют непрерывной работы ума и воображения, без которых получить удовольствие от этой своеобразной прозы невозможно. Однако тех, кто переборол себя, ждет настоящее пиршество духа — и страх как он есть.

Оценка: 7
–  [  12  ]  +

Маркус Хайц «Ритуал»

Pickman, 4 сентября 2010 г. 14:00

Знаменитое немецкое качество на литературу распространяется не всегда. За пять лет Маркус Хайц написал что-то около тридцати романов, с легкостью бабочки порхая от ужасов к фэнтези и околонаучной фантастике. Чтобы раз в два месяца создавать толстую и притом хорошую книгу, нужно быть либо гением от рождения, либо талантом в расцвете сил. «Ритуал» доказывает, что к Хайцу ни то, ни другое не относится.

Эта книга – жанровый уродец, помесь хоррора, исторического романа и бондианы. Представление об ужасах у автора примитивное, и задачи кого-то напугать он не ставит. Тварь, за которой герои будут гоняться весь роман, появляется во всей красе уже в первой главе и до конца остается неизменной. Никаких тебе откровений о Звере из Жеводана – кроме того, что это оборотень. Казалось бы, отвращение внушить легче, но Хайц и здесь бессилен. После тридцатого изувеченного трупа на тридцатой же странице вести отсчет становится скучно. Знаем, плавали.

Действие романа развивается в двух временных пластах, весьма хлипко связанных между собой, – Франции XVIII века и Европе наших дней. Видимо, единственными источниками, которым Хайц пользовался при создании исторического фона, послужили сказки Шарля Перро и фильм «Братство волка»: трактиры, мушкеты (судя по скорости, с какой герои из них палят, полуавтоматические), мальчики-пастухи и прекрасные монашки, которые мыслят вполне современными сексологическими терминами. Посреди этого абстрактного быта радостно носится легендарный Зверь, наводя на жителей Жеводана ужас, а на читателей тоску.

С XXI веком автор выкрутился еще проще: вооружил героя-мачо до зубов, усадил его за руль «кайена» и выдал в напарницы грудастую красотку, сочетающую в себе узкоспециальные познания в биологии и широкий… кругозор. С таким арсеналом крошить оборотней легко и приятно. Пока Эрик фон Кастелл разбирается с очередной дюжиной недругов, боевая подруга (Магдалена Херука, для друзей Лена) читает ему трогательные лекции о месте волков в экосистеме.

В изображении оборотней Хайц подчеркнуто консервативен. Зараза передается через укус; превращение происходит за считанные секунды; в полнолуние вервольфы особенно опасны. И уж само собой, убить их можно только серебряными пулями, чем и занимается Эрик от заката до рассвета, мстя за поруганную честь семьи. Дневная выработка его предков, отца и двух сыновей Шастелей, гораздо ниже – в те времена про подвиги Бонда и Баффи еще не слыхали.

«Ритуал» вообще нашпигован общими местами, как немецкая колбаска чесноком. Имеется в романе клон Ван Хельсинга – правда, зовут его Виргилиус Малески, и родом он из Молдовы, но издательская аннотация услужливо переселяет его в Трансильванию. Не обошлось без ссылок на Древнее Проклятие: как выясняется, к появлению ликантропов на свет приложил руку не кто-нибудь, а сам Зевс. Разумеется, буйно расцветает теория заговоров. Героям противостоят не только вервольфы, но также эзотерический Орден Ликаона и Сестринская Община Святой Крови…

Персонажи убивают оборотней, превращаются в них, ищут противоядие, сажают друг друга на цепи, занимаются сексом и снова убивают оборотней. Все это великолепие обрывается буквально на полуслове: «Ритуал» оказывается псевдороманом, который самостоятельного значения не имеет. Предполагается, что его продолжение, «Sanctum», даст ответы на все вопросы. Но чем все закончится, ясно уже сейчас: Хайц, добрая душа, интриговать и обманывать читателей не хочет или не умеет.

Лучше последовать примеру автора и не относиться к этой белиберде серьезно

Оценка: 1
–  [  11  ]  +

Мария Галина «В конце лета»

Pickman, 18 августа 2010 г. 10:02

В художественной литературе под монтажом понимают обычно метод, при котором произведение составляется из сцен и эпизодов других произведений. Техника сложная, требующая большой усидчивости и чуткости к материалу, но в конечном счете — чистая механика.

«В конце лета» у Марии Галиной мы видим совсем иной монтаж, не имеющий ничего общего с заимствованиями и близкий к монтажу в его кинематографическом понимании. Но только близкий, потому что речь здесь идет о чем-то неизмеримо более сложном и неподвластном разуму.

Потому что это монтаж человеческой жизни.

Если Бог существует и пользуется тем же приемом, когда распоряжается нашими судьбами, то его жестокость неизмерима. Если только он не делает этого с той же подспудной душевной болью, что и Мария Галина.

Попросту говоря, автор создает героя, протягивает киноленту его жизни от рождения до смерти, а потом... вырезает длинный, лет на десять кусок — и наклеивает его на более ранний участок, совмещая несовместимое. И тогда автор смотрит, что у него получилось.

А получается трагедия. Потому что зачастую человек не может справиться даже с тем, что приходит к нему в срок — что уж говорить о весточках из будущего. Потому что нам ко всему нужно привыкать. Потому что даже великую радость мы примем враждебно, если не звали ее в свою жизнь. Даже если нам казалось, что мы ее не звали...

Страшно, но ни о какой открытой концовке тут говорить не приходится. Кинолента, склеенная в два слоя, обязательно застрянет в проекторе, перекрутится, изорвется — и багрово-черное THE END опустится на убогий целлулоид раньше времени.

Лето закончится.

Оценка: 8
–  [  10  ]  +

Г. Ф. Лавкрафт «Грибы с Юггота»

Pickman, 11 августа 2010 г. 12:43

Сам Лавкрафт был довольно высокого мнения о своих поэтических опытах, но автор, оценивающий собственное творчество, в четырех случаях из десяти обманывается, еще в трех откровенно врет, в двух попросту тушуется и только в одном говорит правду. При всей народной любви к отцу-основателю Инсмута и других новоанглийских городов, в отстраненном и беспристрастном самоанализе его заподозрить трудно, а потому мы можем смело отнести его к первой категории. Большая часть лавкрафтовских стихотворений смотрится бледновато и неуклюже даже в сравнении с поэтическим наследием его современника и соратника Кларка Эштона Смита, не говоря уж об Эдгаре По, шедевры которого (наравне с прозаическими фантазиями лорда Дансени и некоторых других авторов) во многом и вдохновляли чудака из Провиденса на подвиги во славу самой ветреной из муз.

«Грибы с Юггота» можно рассматривать как своего рода срез лавкрафтовской поэзии, позволяющий в достаточной мере оценить сильные и слабые места творческой манеры Лавкрафта-стихотворца. Есть свидетельства, что сам автор не рассматривал представленные здесь сонеты как единый цикл; в пользу этого говорит и их тематическая пестрота. В то время как первые четыре, от «Книги» до «Узнавания», связаны общим последовательным сюжетом, добрая половина остальных представляет собой миниатюрные «страшилки» в стихах (отдельные из них вполне органично звучали бы в устах Горшка из «Короля и Шута», если бы не более высокий литературный уровень, далекий от пэтэушного), каждая из которых могла бы стать серией какой-нибудь «Сумеречной зоны» или «Баек из склепа»... если бы что-то подобное снимали в 30-е годы. В других Лавкрафт перестает играть в поэта и СТАНОВИТСЯ поэтом — это заметно не только в искренних лирических вещицах вроде «Истоков», но и более мрачных этюдах, чаще всего основанных на кадато-ктулховской мифологии (кое-какие экспонаты из лавкрафтовского зверинца упоминаются здесь впервые — например, шогготы). Сильный художественный эффект достигается прежде всего за счет интересной образности, поскольку с точки зрения техники «Грибы с Юггота» ничего выдающегося собой не представляют и грешат многочисленными шероховатостями. По-настоящему эти сонеты оживают, когда читательское воображение попадает в одно русло с авторским и резонирует манящими картинами дальних и близких миров.

Но всё это в оригинале — на наших же просторах карты легли по-иному, в очередной раз подтверждая старую истину, что перевод, как и жена, может быть либо верным, либо красивым.

На бумаге можно оценить только версию О. Мичковского. Лавкрафт в его переложении приобретает чуть ли не пушкинскую благозвучность и гладкость — что, между нами, не слишком его портит. С другой стороны, при таком подходе теряется масса деталей (второстепенных и не очень), но тут уже сказываются объективные ограничения, с которыми неизбежно сталкивается любой переводчик поэзии.

Зачастую Мичковский перебарщивает с мелодрамой и восклицаниями, а еще — откровенно злоупотребляет могильно-готической эстетикой, к которой Лавкрафт прибегает с осторожностью (и неслучайно, надо думать). Для нас важнее, впрочем, что такого переводчика не обвинишь ни в небрежности, ни в отсутствии техники и поэтического таланта.

Другую версию «Грибов» без труда можно найти в Сети. Денис Попов, надо отдать ему должное, не только перевел цикл (и ворох других лавкрафтовских текстов, прозаических и поэтических), но и потрудился снабдить каждый сонет подробными комментариями, проясняющими многие понятия и историю публикации стихотворения. Работая над самими сонетами, Попов сделал попытку передать их смысл с минимальными потерями... и на этом плюсы заканчиваются. Самый большой и жирный минус приходится на корявый синтаксис, из-за которого многие сонеты не поддаются нормальному прочтению — все-таки в русском языке предложения строятся иначе, чем в языке Диккенса и Эминема. Одним из самых неудачных примеров служит сонет XXXIV, к тому же и криво озаглавленный «Взятием обратно» (в оригинале, для справки, «Recapture», у Мичковского — «Призванный»). Для наглядности достаточно процитировать первое четверостишие:

«По мрачной пустоши тропа вела,

Где в сером мху лежали валуны,

И брызги, столь тревожны, холодны,

Из вод взметались, бездна что гнала».

По всем параметрам, кроме пресловутой точности, Попов проигрывает Мичковскому с аргентино-ямайским счетом — тут и небогатый словарный запас, и сомнительное чувство ритма, и нелады с гармонией. Но если ваши познания в английском не идут дальше общения с плохо локализованным мобильником, а отведать грибочков по-югготски все-таки хочется, то настоятельно рекомендую вам ознакомиться с обоими переводами — и тогда, быть может, из-за неприспособленных для космических откровений русских словес вам блеснет лучик истинной лавкрафтовской поэзии... сверкающей красотой, как чаша Птолемеев, и столь же тяжеловесной.

P. S. См. также отзыв witkowsky на этой же странице.

Оценка: 8
–  [  20  ]  +

Лорд Дансени «Боги Пеганы»

Pickman, 18 июля 2010 г. 15:00

У священных книг есть свойство, за которое их ценят даже те, у кого их святость доверия не вызывает: всеохватность. На скромном текстовом пространстве умещается и человек со всеми его радостями, горестями и чаяниями, и устройство вещей, и громогласно-тихая поступь богов. Можно поспорить, что картина всегда неполна, что никаким писаниям не под силу вместить жизнь во всей ее полноте. Но ведь и чертеж машины не дает нам представления о шероховатости ее корпуса, о блеске металла на полуденном солнце, о тоне и ритме ее песен — а все-таки в черно-белых схемах заложено достаточно знаний, чтобы машина из умозрительной заготовки стала частью реальности и предстала перед нашими глазами.

Так и в «Богах Пеганы» содержится ровно столько мудрости, сколько нужно, чтобы с чистого листа набросать небольшую вселенную. Если бы судьба призвала меня стать основателем новой религии, я бы предал имя Дансени забвению и высек бы его слова на двунадесяти двенадцати каменных плитах — и кто знает, не стало бы тогда в мире больше добра, не растворилось бы без остатка зло в простом и разумном порядке вещей. Ибо боги и пророки Пеганы не учат безгрешности, не ворошат, подобно опавшим листьям, хитросплетений нравственности: призывают они лишь к примирению с тем, что нас окружает и составляет. В мире нашлось место и жизни, и смерти, и взрывам веселья, и минутам покоя — и, быть может, «это очень мудро со стороны богов», как сказал бы Лимпанг-Танг, бог радости и сладкоголосых музыкантов. Но правил, по которым играют они в свои игры, нам не понять. Остается лишь принимать мир таким, какой он есть — и помнить, что в сердце его…

Красота. Не бледная чахоточная особа, которой восторгался Уайльд; не пухлая земная человекородица, которую живописал Рубенс; не гибрид из силикона и плоти, что смотрит на нас с глянцевой обложки. Нет, эта первородная красота открывается лишь тому, «с кем во время одиноких ночных прогулок говорят боги, склоняясь с расцвеченного звездами неба, тому, кто слышит их божественные голоса над полоской зари или видит над морем их лики». Это красота бога, что гладит кошку, и бога, что успокаивает пса; красота человека, бессильного в схватке с мирозданием и сильного в своем бессилии; красота конца времен — неизбежного, непостижимого и не окончательного...

Проза лорда Дансени — не самый безопасный из наркотиков, но ведь дозу рискуешь получить в любую минуту — достаточно летней ночью оказаться в поле и услышать голос ночной птицы; выглянуть январским вечером в окно и увидеть танец снежных бесов; замереть на скалистом берегу, вглядываясь в круговорот безумных волн. То, о чем писал Дансени, всегда рядом — это мы далеко...

Оценка: 10
–  [  97  ]  +

Питер Уоттс «Ложная слепота»

Pickman, 10 мая 2010 г. 07:39

Представь себе, что ты человек.

Ну же, дай простор фантазии.

Загляни в хранилище бесполезной информации, что заменяет тебе память. Кликни по кнопке «Поиск».

Вот оно.

Червь без права на свободу воли — по завету древних иудеев.

Двуногое без крыльев — по Платону.

Мозг на ножках, не нуждающийся в костылях морали — по версии маньяков-просветителей.

Набор функций, еще не подвластных машинам — по Питеру Уоттсу.

Три тысячелетия «без» и «не». Каникулы в бездне.

Представь, что после трудов полуденных ты готовился почить в хрустальном гробу, разменять надоевшую праздность на блистательную вечность в виртуале. Матрице не понадобилось тебя порабощать — ты сам подставил ей затылок. Ты старательно смыл макияж условностей, на которых твои предки зачем-то строили жизнь — научился скреплять супружеские узы гормональным клеем, принимал материнский инстинкт в таблетках, потным ласкам и неловким телодвижениям предпочитал высокотехнологичный онанизм. Проехавшись на волне прогресса, ты с гиканьем рухнул в искусственный рай, идентичный натуральному. Буэнос ночес, сингулярность.

Ты стоял уже одной ногой в желанной могиле, когда тебя сфотографировали из космоса. 65536 огоньков, равномерно раскиданных по меридианам и параллелям, запечатлели твою наготу во всей убогости — и рассыпались в пыль, перед гибелью переслав негативы куда-то в запредельные выси. Квантовые компьютеры и тоскливое чувство страха подсказали тебе, что явление папарацци — всегда к беде.

И вот ты в спешке снарядил корабль, под завязку набил его умной техникой и запулил за орбиту Юпитера, где ожидал найти заказчика фотосессии. Ты даже умудрился не промахнуться. Пятно Роршаха размером с город повернулось к тебе фасадом, и контакт состоялся. По крайней мере, так тебе показалось…

Ах да. На борту земной посудинки были люди. Что делать — от иных привычек тяжело избавиться, даже если они не в ладах со здравым смыслом. Поддавшись минутной сентиментальности, ты разбавил машинный интеллект человеческими, слишком человеческими эмоциями, амбициями и психозами. Но следует отдать тебе должное — ты сделал все возможное, чтобы успех миссии не слишком пострадал из-за причуд живой плоти. Солдату ты дал синтетические мускулы, из биолога сделал живую лабораторию, лингвиста расщепил на четыре отдельных личности, чтобы диалог с пришельцами не превратился в перепалку. Сам себе волшебник Изумрудного города, ты даже воскресил своего эволюционного врага — собрал из набора заблудившихся генов упыря и назначил его капитаном. Ты слишком хорошо себя знаешь, чтобы полагаться на мужество и выдержку. Когда дело доходит до исполнения приказов, ужас всегда предпочтительнее.

И вот теперь ты смотришь на то, чего не можешь понять. До боли в хрусталике фокусируешь взгляд, но какой от этого прок, если изъян лежит в самом восприятии? Раз за разом проникая внутрь исполинского электромагнитного бублика, у которого подозрительно много общего с полузабытыми сказками о Боге, ты постепенно съеживаешься в собственных глазах, из свадебного генерала на технологическом балу превращаешься в дрожащую амебу. Ты снова — мясо, снова глядишь из пещеры на пугающий танец теней. Как двуногому без крыльев договориться с многоногими без мозга — фантомами, кишащими на чужом борту?

Не спеши закрывать глаза — взгляни на пятого члена экипажа. В нем блеск и нищета твоей цивилизации отразились, как лицо Нарцисса в воде. Он — синтет, бесполезный наблюдатель. Его дело — выжимать информацию из каждого клочка пространства, даже из движения твоих век. Его зовут Сири Китон, но имя для него — точно такой же конструкт, как и все остальное в его логичном мире. Представь Шерлока Холмса, у которого вместе с половинкой мозга вырезали способность к сочувствию, возведи его в куб, отшлифуй остатки человеческого, оставив только глупость — и портрет готов. Бесстрастный автомат, строящий отношения с жизнью и людьми по четким алгоритмам. Тошнота, от которой бежал Сартр, для него — норма. Пока другие цепляются за пережитки прошлого — сигареты, власть, юмор, чувство вины, — он медленно ползет по паутине настоящего, подводя теорию под каждый свой шаг.

Но смерть и боль индивидуальны, в них нет закономерностей. И чем туже стягивается вокруг Сири их кольцо, чем неотвратимей нависает в иллюминаторе зловещая громада «Роршаха», неприветливого гнезда пришельцев, тем больше в нем от маленького мальчика, мозги которого спустили когда-то в унитаз. Вот только вселенная не знает искупления, человек. Трепет твоей души не выразить в ее категориях. Ты с твоим драгоценным самокопанием — уродец, опечатка в книге эволюции.

Страшно? Прости, но научная фантастика — не школа оптимизма. Скорее, концентрат из сотен тысяч не озвученных еще выпусков новостей, спрессованных в одну убойную таблетку. Красная или синяя? «Ложная слепота» или фальшивый «Аватар»? Решать тебе. Уоттс не предложит тебе бегства от реальности: его видения писаны молниями на газовых полотнах, но под злобной маской будущего проглядывает знакомый оскал настоящего. В пятне Роршаха ты узнаешь собственную размытую личину.

Ты уже — Сири, разве ты не понял? «Победителей быть не может. Есть только те, кто еще не проиграл».

…Но я вижу, ты утомился.

Хорошо.

Представь напоследок, что ты читаешь настоящую научную фантастику.

Если в твоих руках книжка Питера Уоттса, долго терзать воображение не придется.

Оценка: 10
–  [  8  ]  +

Михаил Елизаров «Кубики»

Pickman, 8 мая 2010 г. 14:38

Существует мнение, что отечественной литературе ужасов предстоит развиваться совсем по иным законам, нежели западной — если, конечно, у нее в принципе есть какое-то будущее. Англоамериканская традиция выросла, грубо говоря, из абстрактных страхов людей, страдавших от избытка фантазии и свободного времени. Со временем в жанр влилась свежая кровь (социальные, экономические, политические фобии), но основа его осталась неизменной: в жизнь более или менее благополучного человека вторгается нечто враждебное, чуждое. А российский кошмар — это обшарпанные подъезды, «обезьянники», лабиринты коллективных гаражей, гопники в подворотнях и соседи-наркоманы. Иными словами, это страшный и безрадостный быт, в котором личность растворяется без остатка. С этим можно поспорить (получить перо под ребра несложно что в Кызыле, что в Ливерпуле, что в Гарлеме), однако тенденция уже обозначилась, и сборник «Кубики» Михаила Елизарова — яркое тому подтверждение.

Нет, вряд ли молодого автора всерьез интересует, что там станется с неуловимым русским хоррором. Елизаров на роль мессии жанра не претендует — он решает собственные задачи, с классическим образом фантаста несовместные. Но в мире «Кубиков», выписанном серо-коричневыми красками убогости и тления, ужас становится фундаментом бытия, посрамляя и материю, и дух. Тон сборнику задает одноименный рассказ, где малолетнему герою открывается главный закон мироздания: Вселенной правит смерть — не та равнодушная сила, которой так боялись экзистенциалисты, не верная служанка Бога, а ненасытная Падаль, которая разъедает самую суть вещей. Человеческие души поддаются ей в первую очередь. В самом деле, грязные спортивные костюмы, ржавые ножи и пустые холодильники кажутся у Елизарова гораздо живее и реальней их жутких хозяев. Даже Джордж Ромеро с его апокалиптическим мышлением ужаснулся бы тем легионам зомби, что населяют безобразные кубики российских многоэтажек. Они изъясняются столь же мертвым, как и они сами, языком милицейского протокола («…ко мне подошел ранее незнакомый мне Чигирин и в грубой форме потребовал половой близости»), духовные пустоты заполняют водкой, вместо икон почитают чресла порноактеров. «Выпей», «изнасилуй» и «убий» — главные заповеди их небытия. И живут они «без глаз, с одним зрением», каждым поступком своим и словом подпитывая Падаль.

Из общего ряда выбиваются лишь два рассказа — «Ясные, светлые» и «Украденные глаза». И если первый представляет собой сюрреалистический коллаж с привкусом кафкианства, то второй сводится к незатейливой страшилке про семейство колдунов, которая на фоне бытовых кошмаров может показаться смешной (как и чудовища из рассказа «Дзон»). Но если вдуматься, у Елизарова вообще на всякое «реально» напрашивается приставка «псевдо-». Да, групповые изнасилования, педофилия, пьяные драки — это, увы, не писательский вымысел. Однако в «Кубиках» достижения российской антицивилизации сбились так плотно, что разглядеть в этом клубке червей хотя бы крупицу правдоподобия очень сложно. «Вся жизнь — мочилово. Мы погружены в него», — говорит автор в одном из интервью. Но ведь это, по сути, то же бегство от действительности — только перебрался Елизаров не в светлый край эльфов и единорогов, а в собственными руками построенный ад.

И построенный, надо сказать, со знанием дела. Легко ли образованному человеку воспроизвести на бумаге речь отморозка, от похоти и алкоголя потерявшего остатки разума? Елизарову это удается блестяще — настолько, что читатель рискует в шкуре этого самого отморозка накрепко завязнуть. Воображением автор тоже не обделен: безумный обряд по изгнанию Импотенции, воплотившейся в земной женщине («Доброгаевой Ларисе, восьмидесятого года рождения»), заставил бы Клайва Баркера плакать кровавыми слезами зависти.

И все же: стоила ли овчинка выделки? Прожорливые глаза бездны, о которых писал когда-то Ницше, превратились у Елизарова в «эти глаза напротив». «Кубики» звучат — быть может, вопреки воле автора — тоскливым гимном разложению и скотству, своего рода каталогом язв многоэтажной России. И главный посыл сборника прост: «Всякий человек — мразь». Право же, исчерпывающим это определение не назовешь.

Оценка: 7
–  [  16  ]  +

Антология «Вампиры. Опасные связи»

Pickman, 4 мая 2010 г. 08:56

Осенью 2009 года в западном хоррор-сообществе разгорелся скандал. По чьему-то скорбному недосмотру в сборнике интервью с мастерами жанра ужасов, подготовленном Британским обществом фэнтези для одного из конвентов, шестнадцать из шестнадцати опрошенных авторов оказались мужчинами. Не прошло и двух дней, как на провинившегося редактора посыпались, словно фрикадельки из недавнего мультфильма, обвинения в сексизме. В ход пошли даже знамена с ликами блаженных Мэри Шелли и Анны Радклифф. Стоит ли говорить, за кем осталась победа?

Стивен Джонс, в отличие от иных своих коллег, твердо усвоил уроки политкорректности: его антологии, тщательно подогнанные под принцип разнообразия, ни одному комитету бдительности не по зубам. На случай, если стандартных мер все-таки окажется недостаточно, в активе ветерана британских ужасов в 2001 году появилась антология «Рассказы о вампирах, написанные женщинами». На российский рынок она проникла под видом внучатой племянницы великого романа Шодерло де Лакло, самым сексистским образом избавившись от исходного названия.

Нелегко в это поверить, глядя на бескрайние лотки с книгами Стефани Майер, но сейчас вампирский жанр переживает мучительный кризис. Существа, некогда наводившие на читателя трепет, стремительно лишаются характерных признаков, только благодаря которым и можно отличить вампира от абстрактного сверхчеловека. Паразитировать на устарелой атрибутике (гроб, чеснок, плащ с подбоем) давно уже не продуктивно, отказываться от нее — чревато расплывчатым смыслом и недоумением читателя. Большая часть рассказов, представленных в «Опасных связях», так или иначе распределяется между этими полюсами. Печально, но жертвой в противостоянии двух начал чаще всего оказывается элемент хоррора: в погоне за новизной о страхе забывают, а в более традиционных этюдах его не набирается и на самопародию.

Впрочем, портить себе кровь жанровым пуризмом — дурной тон. Чтобы оценить всю прелесть «вампиров по-женски», нужно лишь отринуть некоторые предрассудки — и кровавый кристалл заиграет всеми красками. Вампиризм здесь предстает как зеркало Великой французской революции (Джема Файлс) и метафора зыбкой вседозволенности (Фреда Уоррингтон), оттеняет звериную сущность человеческой природы (Сторм Константайн) и лицемерную жестокость цивилизации (притча Элизабет Мэсси «Навсегда, аминь» — одна из главных удач сборника), возвышает личность (Лиза Татл) и разрушает ее (Нэнси Килпатрик). В глазах Пэт Кэдиган клыки упыря сливаются со шприцом наркомана, а Гвинет Джонс видит в детях ночи символ легкомысленной красоты. Нэнси Коллинз с присущей ей жесткостью и мрачноватым юмором анатомирует одержимость байроническими кровопивцами как культурный феномен (название «Вампир-повелитель для цыпочек-готов» довольно красноречиво). Маститая Танит Ли умудрилась обвенчать в одном певучем рассказе Венецию, Венеру и вампиров, а Элизабет Хэнд в «Князе цветов» живописует маленького, но прожорливого любителя алой жидкости, у которого есть неплохие шансы прописаться в ваших кошмарах. Наконец, самые сильные рассказы антологии повествуют о вампиризме психологическом, если не бытовом: под взглядом Мелани Тем, Мэри Э. Уилкинс-Фримен и Роберты Лэннес известный каждой деревенской гадалке мотив расползается в три несхожих истории с философским подтекстом.

Как водится в подворье шутника Стивена Джонса, не обошлось и без курьезов. Чтобы заподозрить вампира в «Разлучнице» Поппи Брайт, требуется недюжинная сила воображения, ибо означенная дама высасывает из людей не кровь, а… нестандартную сексуальную ориентацию (в городе, где та стала стандартом). В рассказах Кристы Фауст, Ивонн Наварро и Гэлы Блау правит бал незамысловатое порно, а вполне себе «сумеречная» повесть Энн Райс, коронованной королевы мистики, звучит оглушительным пшиком.

Но как бы ни разнились результаты, одно можно сказать с уверенностью: женская половина дома ужасов хорошо представляет, чего хочет, и не нуждается в том, чтобы кто-то тянул ее за юбку на пьедестал. В конце концов, клыки в шее — это не верх политкорректности.

Оценка: 6
–  [  19  ]  +

Антология «Нежить»

Pickman, 7 февраля 2010 г. 21:42

Литература веками искала универсальное зеркало, в котором человек отразился бы весь, без купюр и фиговых листиков. В начале двадцать первого века оно было найдено… и пахнет от него гнилью.

Ни один образ не дает писателю такой творческой свободы, как зомби, живой мертвец. Это первый вывод, который напрашивается после чтения «Нежити». Тут же и второй: составитель антологии, Джон Джозеф Адамс, не зря ест свой хлеб. Подборка получилась без малого образцовой.

Разумеется, ударную группу образуют произведения, так или иначе следующие канонам «зомбокалипсиса», заложил которые еще Джордж Ромеро (кстати, мэтр лично появляется на страницах антологии – в рассказе умницы Джо Хилла, на котором природа, всем поговоркам наперекор, и не думала отдыхать). Но общность декораций не порождает сюжетного однообразия: каждый автор в заданной ситуации находит какую-то неповторимую грань. У Дэна Симмонса учительница из школы для умственно отсталых детей не оставляет миссии педагога и после конца света – только азы математики и географии она теперь преподает маленьким зомби, ею же самой закованным в кандалы… без надежды на успех. Нэнси Килпатрик справедливо подмечает, что все истории «о последнем человеке на Земле» в сущности повествуют о последних мужчинах, и закрывает этот пробел глубокой психологической драмой «Время печалей». «Стокгольмский синдром» Дэвида Таллермана ярко описывает процессы, которые запускаются в человеческой психике под гнетом одиночества и постоянного страха. Адам Трой-Кастро идет еще дальше, оставляя своему герою единственный способ выжить – мимикрию. Завораживает «Почти последний рассказ» Скотта Эдельмана – жемчужина антологии, портрет художника в ужасе; увлекательная, нетривиальная форма сочетается в нем с целой гаммой смыслов, скрытых и явных. То же касается и Джона Лэнгана, ухитрившегося вместить все грани зомби-хоррора в одну оригинальную пьесу «Закат».

Создателей остальных рассказов – как и настоящих зомби – никакие рамки уже не сдерживают. Для звезд и новобранцев научной фантастики (Майкл Суэнвик, Харлан Эллисон, Джордж Мартин, Уилл Макинтош, Дейл Бейли) оживленные мертвецы – полезная метафора, вносящая в раздумья на философские и социальные темы мощный разряд эмоциональности. Маргиналы вроде Келли Линк видят в зомби отличный повод повалять дурака, классики хоррора и смежных жанров (Лорел Гамильтон, Дэвид Дж. Шоу, Джо Лансдейл) – затопить кровавую баньку. Кто-то воскрешает убитых проституток, кто-то порномоделей – с разными результатами, само собой. «Мертвый мальчик» Даррелла Швейцера топает по дорожке, которую проторил когда-то Стивен Кинг в повести «Тело», а лукавый Джеффри Форд в «Зомби доктора Мальтузиана» разыгрывает классическую историю с двойным дном и великолепным финалом, достойным Эдгара По. Поппи Брайт и Брайан Эвенсон устраивают читателю экскурсию по аду; в первом случае он замаскирован под Калькутту, заполоненную кровожадными покойниками, будто вшами, во втором – под бескрайнюю прерию, по которой бредет отряд обреченных конкистадоров.

Особняком стоят «Горькие зерна» Нила Геймана, где сочетание «живой мертвец» фактически переворачивается с ног на голову, и жуткая притча Нэнси Холдер «Страсти Господни» – ответ истинной веры на религию, забывшую о человеке.

За вычетом детсадовской страшилки Дэвида Барра Киртли и пары наивных басенок о «мести из могилы», очевидно слабых звеньев в антологии Адамса нет. Даже те, кого от имени Ромеро перекашивает в пародию на его излюбленных героев, должны что-то для себя найти. Ведь глаза мертвецов – зеркало. Было бы кому смотреться…

P.S. Рецензия была впервые опубликована в сетевом журнале «FANтастика».

Оценка: 9
–  [  15  ]  +

Юн Айвиде Линдквист «Впусти меня»

Pickman, 5 февраля 2010 г. 12:27

Любая экранизация проигрывает литературной основе по крайней мере в одном отношении: сама природа кино такова, что за кадром остаются многие детали (диалоги, мысли, описания), из которых и сплетается ткань хорошей книги. В свою очередь, талантливый режиссер восполняет эту потерю при помощи средств, которые свойственны только кино и его языку — вот почему так редко удаются фильмы, где создатели думают о букве, забывая про дух. В том, что картина Томаса Альфредсона стала не только отличной экранизацией, но и одним из главных кинособытий 2008 года, сейчас сомневаются уже единицы — да и тем в конце концов придется сложить знамена. Вот только будет ли после выверенного, по-скандинавски зябкого зрительного ряда, после пронзительной музыки Йохана Сёдерквиста, после невероятной игры детей-актеров — будет ли книга восприниматься как нечто самостоятельное, оформится ли картинка в мозгу читателя?..

Главный козырь Линдквиста — оригинальная задумка, которую он с любовью, как хрупкое деревце перед холодами, укутывает в человеческую психологию. Разумеется, дотошному критику не составит труда докопаться до корней этого сюжета (самый очевидный, но от этого не менее неожиданный, источник — история Малыша и Карлсона), и все же писателю удалось избежать удушающих объятий англоязычного хоррора с его усредненным набором ситуаций и решений. У девяти из десяти западных авторов вампир вторгается в жизнь людей как нечто изначально чуждое, но Линдквист парадоксальным образом вписывает эту фигуру в быт. Его девочка-вампир живет не в замке, не в гробнице и даже не в заброшенном доме, а в самой обычной квартире в сердце самого заурядного спального района — по соседству с матерями-одиночками, опустившимися алкоголиками и подростками, нюхающими клей. Унылый фон стокгольмского пригорода ближе и понятнее россиянину, чем прилизанная картинка «одноэтажной Америки» с ее газонокосилками и барбекю, и благодаря этому история двух одиночеств, рассказанная в романе, пролезает в душу без приглашения и смазки (если не считать крови и некоторых других телесных жидкостей, которыми текст не обделен).

Главный промах Линдквиста — неумение удержать сюжет в одном русле, неспособность сосредоточиться и отсечь лишнее, которая с головой выдает его дебютантство. Литературная ипостась «Впусти меня» страдает избыточным весом: здесь и множество героев, не вносящих ничего в сюжет (яркий пример — трудный подросток Томми, линию которого можно было бы изъять из романа без всяких последствий для его цельности), и ворох бесполезных сцен, и не до конца продуманная смысловая составляющая (так, тема советской подводной лодки, севшей на мель у побережья Швеции, не получает развития и фактически брошена на полпути), и некоторая громоздкость в изображении чувств и мыслей героев. Как и всякий неопытный автор, Линдквист слишком много делает сам и слишком мало оставляет на долю читателя. Впрочем, фигуру умолчания он освоит несколькими годами позже — когда будет писать сценарий для экранизации, и вот тогда мощная сюжетная основа, помноженная на талант съемочной группы, даст ошеломительный результат. Там, где писатель с тщательностью зануды-отличника размазывает по бумаге очевидное, режиссеру и оператору хватает нескольких кадров, чтобы сказать зрителю неизмеримо больше.

И все же не стоит быть слишком строгими к старине Йону: к счастью для мира, он из тех литераторов, что проторенной колее предпочитают шишки самостоятельного пути. Пускай местами под шведской краской просвечивает-таки бессмертное «Здесь был Стив», пускай не все в этой книге уместно и естественно — главное, что в душе Линдквиста живет искорка, которая с самого рождения литературы отличала творца от ремесленника и подвигала читателя закрывать глаза на любые недостатки. Человечество стало богаче еще на одну вечную историю, и этого даже слащавой обложке под «Сумерки» скрыть не под силу.

Оценка: 8
–  [  6  ]  +

Стивен Кинг «Взаперти»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:58

Хотя в предисловии к «Ночным кошмарам и фантастическим видениям» Кинг открещивается от ремесла фокусника, факты выдают в нем первоклассного мастера. Правда, для извлечения кроликов он использует не цилиндр, а все, что под руку попадется. «Взаперти» демонстрирует, как при некотором навыке можно вытащить кролика… пардон, немолодого гея из покосившейся туалетной кабинки, успев попутно насмешить и шокировать зрителя и увенчав номер неожиданной концовкой. Аплодисменты!

Оценка: 8
–  [  6  ]  +

Стивен Кинг «Аяна»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:57

В «Зеленой миле» мастер уже пробовал изобразить чудо, рожденное вне религиозной веры. В «Аяне» эксперимент повторяется с той же мерой успеха. Есть ли Бог, нет ли его — в реальности вещей, которые мы связываем с его образом, сомневаться не приходится. И грешен тот, кто не верит в очевидное.

Не в первый уже раз от Кинга веет Диккенсом... Все тот же добрый волшебник, но уже без искорки в глазах.

Оценка: 7
–  [  16  ]  +

Стивен Кинг «Немой»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:56

С некоторых пор мораль стала в литературе персоной нон-грата. Причин много: одним надоело учить, другие не желают (или будем честнее с собой — не могут) учиться. И все же находятся смельчаки, которые скрытно, на манер террористов, проносят в литературные угодья зерна нравственности — и охотно заражают ими уязвимые читательские души, открытые для любого влияния. В «Немом» партизанская сноровка Кинга проявляется особенно четко: усыпив доверчивого посетителя сочными психологическими подробностями и еле слышимым юмором, в концовке он извлекает из пухлых клоунских штанов молоток и огревает несчастного по голове. Итог — один потрясающий рассказ и один прояснившийся разум.

Оценка: 9
–  [  1  ]  +

Стивен Кинг «Кот из ада»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:54

В соседстве с более молодыми товарищами по сборнику «Сразу после заката» этот рассказ, ускользавший из когтей Постоянного Читателя тридцать с лишним лет, смотрится чуть неуклюже — как сельский интеллигент, нежданно для себя очутившийся на светской вечеринке. С другой стороны, он станет благословением для тех, кто соскучился по раннему Кингу, и среди жутких быличек, созданных мастером на заре карьеры, занимает не последнее место. Поверьте, пролезать человеку в душу (и не только) этому коту не в новинку. Хоррор как он есть.

Оценка: 7
–  [  30  ]  +

Стивен Кинг «Н.»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:53

Кинг не единожды пытался сыграть на лавкрафтовском поле, и всякий раз результаты были как минимум удовлетворительными (а то и блестящими, если вспомнить «Крауч-Энд»). В «N.» наш способный ученик пошел дальше и бросил вызов фигуре не такой известной, как Лавкрафт, но во многом более сложной — Артуру Мейчену (ему и посвящена коллекция «Сразу после заката»). В те дни, когда вопрос о серьезности жанра даже не поднимался, этот человек писал шедевры ужасов, не желающие тускнеть и в наши дни. Увы, дотянуться до «Великого бога Пана» у Кинга не вышло даже на цыпочках: как ни странно, с ним сыграла злую шутку привычка к лавкрафтовской системе координат. «Отшельник из Провиденса», переняв лучшее у Мейчена и других грандов черной фантастики, создал собственную школу, в которой сплелись в единую ДНК-спираль две ветви литературы о пугающем — психологическая и приключенческая; в потомстве Лавкрафта чистых экземпляров уже почти не встречалось. Вот почему Кингу так сложно уловить ритм мейченовской прозы: ему недостаточно показать тени монстра — по правилам игры тот должен показаться целиком, пускай хрупкий флер необъяснимости будет развеян. Во всех прочих отношениях «N.» строго каноничен — начиная с классической (дневниковой) формы и заканчивая предсказуемым финалом. Не стоит, впрочем, забывать, что в руках новичка или даже профессионала менее высокого уровня традиционный сюжет мог рассыпаться набором штампов. В случае Кинга этого не произошло, и его неспокойный гимн обсессивно-компульсивным расстройствам (а также тварям из внешних сфер) заставит недовольно сдвинуть брови лишь того, кто давно и безнадежно отравлен кристальным ужасом Артура Мейчена.

Оценка: 8
–  [  11  ]  +

Стивен Кинг «После выпускного»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:52

Если позаимствовать у Клайва Баркера удачную метафору и представить жизнь в виде сплетения — безгранично сложного и удивительного — разноцветных нитей, то в этом рассказе, самом коротком в сборнике, речь на самом деле ведется о чудовищных ножницах, способных обрезать все нити разом и оставить за собой лишь бессмысленную пустоту. Бездушной стали все едино — что белое кромсать, что черное, что красное, что зеленое… Выйди «После выпускного» лет на двадцать раньше, у него были бы все шансы блеснуть на советском пространстве в какой-нибудь антологии зарубежной фантастики (в переводе Норы Галь). Сейчас таких не составляют — и жаль, потому что угроза, о которой пишет Кинг, нависает над человечеством и поныне.

Оценка: 7
–  [  5  ]  +

Стивен Кинг «Вещи, которые остались после них»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:51

Идея этого рассказа посетила Кинга примерно через месяц после катастрофы, потрясшей Америку и мир. При желании можно увидеть в «Вещах» попытку самоизлечения, бегства в художественную реальность, где у всякого события есть причина, следствие и смысл. Если такого желания нет, понять авторский замысел будет гораздо проще — хотя такие излияния человеческого сердца, как это, в пояснениях и комментариях не нуждаются… даже если вы не американец.

Оценка: 9
–  [  12  ]  +

Стивен Кинг «Велотренажёр»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:50

Вообще говоря, писатель должен быть честен с теми, кто его кормит… не стоит только понимать это правило буквально и лишать читателя удовольствия быть обманутым. В показательном примере надувательства, именуемом «Велотренажером», Кинг затрагивает привычную для себя тему соотношения реальности и творческого вымысла. «Баллада о гибкой пуле», «Дорожный ужас прет на север» и «Дьюма-Ки» выросли на тех же дрожжах, однако в них не было доступа иронии. Здесь подвох чувствуется уже в завязке: предпосылка, дающая толчок сюжету, знакома (и давно опостылела) любому пожирателю телевизионной рекламы. То, что поначалу развивается как мистический триллер на грани абсурда, заканчивается чистым абсурдом — к чести мастера, совершенно обоснованным и уместным. Такого хулиганства Кинг не позволял себе со времен «Перекурщиков». И совершенно напрасно.

Оценка: 8
–  [  9  ]  +

Стивен Кинг «Стоянка»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:50

Растянув эту дорожную притчу до размеров романа, получим реалистичную версию «Темной половины». Будем, однако же, благоразумными, и оставим все как есть — вслед за самим Кингом, которому не откажешь в даре извлекать разную мораль из одних и тех же ситуаций. А дилемма, обыгранная в «Остановке», будоражит человечество со времен Адама… или его хвостатых соперников от науки, если угодно. Верзила Стив бьет без промаха, сэй Постоянный Читатель.

Оценка: 8
–  [  10  ]  +

Стивен Кинг «Сон Харви»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:49

Чтобы по достоинству оценить этот рассказ, изобилующий полутонами и начисто лишенный событийного ряда, одного прочтения недостаточно. Не находя привычных маркеров (инцидентов и поступков), разум скатывается с текста, как с горки. Только со второго захода, цепляясь за борта и тормозя ногами, можно оценить красоты психологического пейзажа. При этом идея, образующая сюжет, банальна, даже примитивна — не секрет, что подобные ходы обожают сценаристы мистических сериалов для домохозяек. Но Кинг, верный себе, оставляет читателя без четкой концовки, и нереализованные ожидания, повиснув в воздухе, оборачиваются зябкой жутью, призрачным холодком по коже.

Оценка: 7
–  [  7  ]  +

Стивен Кинг «Гретель»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:48

Один из двух образцов саспенса, включенных в сборник — и менее удачный. Как заведено в жанре, история берет старт с психологии и финиширует безостановочным действием, но вот забавная штука: наскочив на беговую дорожку, повествование делается едва ли не статичным, замедляет ход до броских кадров, ползущих друг за другом с досадным интервалом. Здесь, однако, многое зависит от настроя читателя, но вот в опереточного психопата, сшитого Кингом с ленцой, по собственным же многолетним выкройкам, будет сложно поверить и ребенку. В определенном смысле эта фальшь даже радует: приятно сознавать, что кумиру миллионов непросто вжиться в роль серийного убийцы — значит, не так велики тараканы, нашедшие гнездовье в его голове… Впрочем, остался бы в народной памяти Колобок, не случись на его пути пара-тройка созданий с очень большими зубами? Едва ли. Так и в «Гретели» очередной американский психопат явлен лишь для того, чтобы тотальное бегство героини не протянулось в бесконечность.

Оценка: 6
–  [  13  ]  +

Стивен Кинг «Уилла»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:47

Как давно известно половине фанатов Кинга и примерно четверти критиков, истинная его сила не в «яростной эстетике тьмы» и не в обостренном восприятии мистического (здесь корону отдадим, ну допустим, Рэмси Кэмпбеллу), а в правдивом и убедительном изображении человека со всеми его противоречиями и слабостями. И если когда-то мэтр был склонен распоряжаться этим ценным сырьем, как генерал — пушечным мясом, то в последние годы в его отношении к героям, особенно молодым, чувствуется нескрываемая симпатия. Каждый такой персонаж для него — как та самая Роза из одной долгой-долгой саги, непостижимая в своей хрупкости. Сказанное в полной мере относится и к этому трогательному рассказу, в котором главное выражено через намеки, а единственным смыслом жизни (и смерти) предстает простое человеческое чувство — любовь. Только по ее отсутствию и можно отличить рай от ада…

Оценка: 7
–  [  15  ]  +

Стивен Кинг «После заката»

Pickman, 15 января 2010 г. 13:44

Выбирая название для нового сборника, Кинг шел на риск — насколько это понятие вообще применимо к писателю, книги которого продаются миллионными тиражами по всему миру. С чем в универсальной системе символов принято связывать закат (и что бывает после него), известно каждому школьнику. К счастью, уровень кинговской малой прозы позволяет забыть о неудачных метафорах, как бы тревожно они ни звучали.

Пожалуй, из всех сборников Стивена этот наиболее цельный — благодаря сквозному персонажу, который мрачным пейзажем присутствует в большей части рассказов. Этот персонаж — смерть. Чудом ускользнув от нее одним сентябрьским днем 1999 года, человек из штата Мэн до сих пор бежит от ее тени… Или, быть может, наоборот — неторопливо обходит границы ее владений, изучая неизведанную территорию, всматриваясь в тьму, поглотившую вечернее солнце? Как бы то ни было, в отношении к старой знакомой Кинг подчеркнуто серьезен. Это касается не только историй, в фокусе которых находится контакт между царством мертвых и миром живых, но и более, казалось бы, стандартных сюжетов: мастер все чаще и чаще отказывается заканчивать рассказ гибелью главных героев (или их противников, что ненамного лучше), как требует классическая модель хоррора или триллера.

Да, Кинг заматерел и остепенился (и теперь ему нет нужды демонстрировать удостоверение личности, чтобы сойти за классика), однако присущая его прозе напряженность отнюдь не испарилась — лишь сместилась из внешнего плана во внутренний. В реальном мире битвы с драконами случаются и после заката, но разворачиваются они не на выжженных пустошах, а в человеческой душе.

Вместе с тем неверно было бы видеть в этой книге концептуальную, от ума, подборку, где каждая цветная стекляшка занимает некое место, предусмотренное планом. Как и прежде, Стив предпочитает работать по наитию, и общность рассказов говорит скорее о том, что автор сейчас находится на новом этапе жизненного пути и склонен к определенным мыслям, а не о некоем четком замысле. Цельность сборника заключается не в последнюю очередь и в его разнообразии — здесь и образцовый лавкрафтианский хоррор, и лирика, и сложные нравственные метания, и капля-другая иронии, и даже пара бойких историй, заставляющих вспомнить о «старом добром Кинге», подарившем нам «Кадиллак “Долана”» и «Корпорацию “Бросайте курить”».

Проще говоря, стоит только отбросить дурные символы, и становится ясно: закат — всего лишь преддверие рассвета. Стивен Кинг, как и полагается светилу, следует этому ритму эпоха за эпохой, и с каждым новым восходом сияет если не ярче, то теплее. А значит, нам будет где отогреться после долгой морозной ночи.

Оценка: 7
–  [  7  ]  +

Шерман Алекси «Ghost Dance»

Pickman, 25 октября 2009 г. 12:29

У формальной, официальной политкорректности (в отличие от житейской, основанной на сострадании и человечности) есть две стороны: оборотная и другая оборотная. Под каким углом ни подковыливай, зеркало останется кривым.

Рассказ коренного американца Шермана Алекси торчал из западного издания антологии, как кривая стрела из зада мустанга: нелепая историйка, достойная пера третьеклассника, только что открывшего для себя Самиздат. Двое нехороших (ОЧЕНЬ нехороших) копов убивают двух индейцев (оглушительно невинных) на мемориале, и это вызывает нездоровый интерес у массово захороненных на этой земле солдат генерала Кастера. Начинается кровавый разгул… примерно в том виде, как представляет его все тот же третьеклассник со среднеразвитым воображением. А если добавить сюда молодого (!) фэбээровца (!!) с паранормальными спрособностями (!!!)...

Скажите «Азбуке» спасибо за то, что вам не придется это читать.

Оценка: 1
–  [  4  ]  +

Ханна Вольф Боуэн «С зомби веселее»

Pickman, 25 октября 2009 г. 12:25

По существу, перед нами более вменяемая версия рассказа Келли Линк. Здесь не меньше фактов о зомби и бредовых размышлений о них, но на то есть уважительная причина: все это лишь фантазии впечатлительного ребенка, который надеется добавить хоть немного красок к скучной жизни в маленьком городке. И все же полноценных «мальчишечьих ужасов», пускай даже полностью выдуманных, у Боуэн не получается. Не потому, разумеется, что повествование ведется от лица девчонки; все упирается исключительно в неопытность молодой писательницы, которая впускает в мир детства слишком много мыслей из своей повзрослевшей головы. Как, например, эту эскапистскую истину, звучащую в финале: «Нужно бежать, потому что зомби медлительны, но упорны, и еще потому что они правы. Существуют вещи худшие, чем жизнь, и зомби — лучшая из них».

Оценка: 6
–  [  12  ]  +

Брайан Эвенсон «Прерия»

Pickman, 25 октября 2009 г. 12:25

Это блюдо переварит не всякий — а кто-то и подавится. В предельно сжатых (два-четыре кратких абзацах на каждую) путевых заметках разворачивается череда сюрреалистических кошмаров, которые и хочется назвать босховскими, да не выйдет — у Босха такой жути не найти. Из предисловия к рассказу можно сделать вывод, что это журнал испанского конкистадора XVI века, пробирающегося вместе с отрядом через дикие прерии Северной Америки. В самом же тексте исторических примет минимум, так что с равным успехом это могло бы быть и путешествие по аду. Мертвецов в этих краях великое разнообразие, и банальным словом «зомби» ни одну из пород не назовешь.

Возьмите самые безумные творения Клайва Баркера (сразу приходит на ум начало «Эвервилля»), помножьте в полтора раза, уберите все детали, кроме самых необходимых — и получится «Прерия» Брайана Эвенсона. Исключительно на любителя.

Оценка: 9
–  [  12  ]  +

Норман Партридж «Во всей красе»

Pickman, 25 октября 2009 г. 12:25

То ли научно-фантастический этюд о зомбокалипсисе, то ли неправильный слэшер. Имеем в активе: пляж на уединенном острове, дом-крепость с неприступными стенами, порномагнат со вкусом к жизни и женщинам, его подружка-наркоманка, кокаин, оружие. В пассиве: дюжина грудастых существ, которых пару недель назад хотел каждый мужчина в Америке, знакомый с определенного рода печатной продукцией. Правда, сейчас они, к разочарованию упомянутого магната, мертвы — и, к его ужасу, не совсем. Но самое неприятное, что погибшие модели ведут себя гораздо осмысленней, чем большинство зомби…

Нагнетать атмосферу Партридж умеет, и в развязке напряжение прорывается яркой кровавой сценой. Поэтому вдвойне жаль, что в финале градус повествования идет на убыль — как и способность главного героя мыслить. И переступив через последний абзац, читатель уносит с собой лишь ощущение незаконченности да смутный клубок эротических фантазий…

Оценка: 7
⇑ Наверх