# Сержанту никто не звонит

Шимун Врочек

Повстанцы окружили отряд солдат правительственной армии. И если у армейцев еще есть шанс договориться с повстанцами и спасти свою шкуру, то миротворцев в плен не берут. Лейтенант Рамирес уже погиб. И все же сержант Франко Соренте не теряет надежды. Но в первую очередь ему необходимо отыскать в отряде предателя.

Семь лет прошло, а я все еще тебя люблю.

Извини. Глупо начинать рассказ с этих слов — почти так же глупо, как смотреть фильм с финальных титров, минуя начало, развитие, ударные моменты.

Лица актеров — по памяти, и к черту грим!

Капрал: Америго да Корсо.

Старший сержант: Франко Соренте.

Сержант: Рауль Моралес.

Рени, Рени, Рени…

В роли мертвого лейтенанта Рамиреса — мертвый лейтенант Рамирес.

— Сержант Соренте, — доложился я. — Прибыл на военный совет.

— А где лейтенант?

— В заречном квартале, — пояснил я любезно. — Чем занят? Лейтенант украшает собой дерево. Лицо у него почернело, язык — вывалился. Хотите знать что-нибудь еще?

— Что… что случилось?

— Он мертв. Его повесили, если быть точным.

— Как?

— За шею, полковник. Веревка пережимает дыхательное горло и человек умирает. Очень просто. Как говорили в старину: вас повесят, и вы будете висеть до тех пор, пока не умрете, не умрете, не умрете…

— Сержант!

— Полковник.

— Ваши шутки неуместны… и оскорбительны! Рамирес был хорошим офицером.

— Он был идиотом. Только идиот отправится за реку без охраны.

— В одиночку?!

— Хуже, полковник. Он взял с собой капрала Денсини и рядового Гомеса. Их повесили веткой ниже. Жаны уважают субординацию. Хорошее рождество — правда, сэр? Вы же англичанин, у вас принято уважать традиции. Жаны, за неимением ели, обошлись ясенем… или тополем? Простите, полковник. Я плохо разбираюсь в лиственных породах.

— …мы окружены, — подвел итог начальник штаба.

— Сержант, а как вы оцениваете обстановку?

Я скривил губы. Военный совет, мать вашу! Мы действительно в отчаянном положении, раз армейцев интересует мнение какого-то миротворца.

— Хватит играть в молчанку, сержант, — раздраженно сказал Джанелли. — Мы можем победить? Ответьте как специалист — вас же этому учили.

— Хорошо. Я отвечу. Вы знакомы с тактикой партизанской войны? — я оглядел присутствующих. — Вижу, что нет. Существует единственный способ победить гверилью — один единственный. Это в наших силах. Но, боюсь, он вам не понравится.

— Что за способ?

— Лишить партизан базы.

— Продовольствия, оружия? Денег?

Я помолчал.

— Людей, — сказал наконец. — Все остальное — мишура, следствие… Без населения, поддерживающего партизан, последние обречены.

— И что вы предлагаете?

— Я не предлагаю. Я констатирую факт. Наш путь к победе называется неприятно. Очень неприятно. А выглядит и того хуже.

— Геноцид, — тихо обронил О'Коннор. На него стали оборачиваться — артиллерист сидел бледный, ладони стиснули кружку. — Это же так просто… этот псих говорит о геноциде. Так просто…

Я ухмыльнулся.

— Совершенно с вами согласен, майор. Лучшие решения — простые решения.

Глухой стук. Майор уронил злосчастную кружку.

— Вы забываете, полковник, — сказал я с издевкой, — миротворцы не подчиняются армии.

— Но лейтенант Рамирес…

— Лейтенант мертв. Теперь моим начальством на этой планете является Господь Бог. Вы, — я шагнул к Джанелли и ткнул пальцем в грудь, — не он. Что, как ни странно, меня радует.

Полковник побледнел; рука поползла к кобуре. Последнее время я многих пугаю.

— Вы — маньяк, сержант, — тихо сказал Джанелли. Ты смотри, что значит академия генштаба — душа в пятках, а осанку держит. И голос почти не дрожит. — Свихнувшийся сукин сын.

— Я оставлю ваши слова без последствий, полковник. Спишу на стресс. Вы расстроены, и я могу понять, почему. Однако в следующий раз советую хорошенько подумать, и только потом — говорить.

— Вы мне угрожаете, сержант?!

— Нет, сэр. Я вас предупреждаю. Будьте осторожней — у жанов повсюду снайперы. Случайная пуля обрывала карьеру и не таких блестящих военачальников, как вы.

Терпение полковника лопнуло. Джанелли схватился за кобуру, взглянул мне в глаза и — понял. Отдернул руку, словно обжегся… пальцы дрожат.

— Полковник, сэр, — я отдал честь — впервые за долгое время. Из-за снайперов воинское приветствие отменили месяц назад. — Старший сержант Франко Соренте, 8-ая бригада коммандос, ООН, ВКС. Разрешите идти?

— Идите.

— Рауль?

Рауль аккуратно закрыл книгу. Выпрямился, заложил руки за голову — ноги в огромных ботинках вылезли далеко за спинку кровати. Рост Рауля два метра десять, сложение пропорциональное — я, только увеличенный в полтора раза.

— Да, Франко?

— Как думаешь, зачем Рамирес пошел за реку? — сказал я. — Причем в компании всего двух солдат? Он, конечно, не гений — но и не дурак. По крайней мере, связать «заречный квартал», «без охраны» и «дырка во лбу» он мог.

— Это ты можешь. А у Рамиреса всегда было плохо с логикой.

— С головой у него было плохо, — буркнул я. Рауль запрокинул голову и расхохотался. — Чего ты ржешь?!

— Кто бы говорил, кто бы говорил. Ты давно к психологу заглядывал?

— У нас и психолог есть? — приятно удивился я. — Вот уж не знал. Или предлагаешь обратиться к армейцам? Так они диагноз без всякого доктора поставят — псих и маньяк. Скоро на входе в штаб у меня будут отбирать оружие.

— Давно пора, — согласился Рауль. — А насчет психолога… Чем отец Пабло хуже? У него, между прочим, ученая степень по психологии.

— А у меня степень по психопатии.

— Нет у тебя степени, — сказал Рауль. — У тебя даже психопатии нет. Выпендрежник чертов. Все твое безумие — отыгрыш роли. Талантливый отыгрыш, признаю, но ты — не психопат.

— Пока еще нет. Но буду.

— Послушай меня, Франко, — сказал Рауль. Я стер улыбку. Когда Рауль хочет быть убедительным — ему это удается. — Это не шутка. Я настаиваю, чтобы ты поговорил с отцом Павлом. Когда нормальный человек стремится сойти с ума — это ненормально. Такая вот игра слов.

— Знаешь, почему быть психопатом — лучше?

— Судя по тону, ты во мне сомневаешься. — Рауль выпрямился. — Да, я хочу знать. Смотреть, как твой друг слетает с катушек, и не понимать: почему… Давай, Франко, ты сам напросился на исповедь.

— Когда нормальные люди творят то, что творим мы — поневоле хочется сойти с ума… И уж лучше я буду считать себя психом, чем дерьмом.

— Рауль?

— Да, Франко.

— Армейцы попробуют договориться с жанами. За нашей спиной, естественно. Жаны пообещают им свободный выход из города, — я помолчал. — И, скорее всего, не обманут. Только нам их верность слову до одного места.

— Нас не выпустят?

— Нет, Рауль. Мы же миротворцы, кровавые псы…

— Плюшевые кролики с ножами, Франко. Мы приходим и…

— Начинается праздник, — закончил я. — Ты прав, Рауль. Я что-нибудь придумаю.

— Майор О'Коннор?

— Какого черта вы меня вызвали?! Я кажется, ясно сказал…

— Не надо скрывать свои чувства, майор. Я вам неприятен? Или это еще мягко сказано?

— Ты — чертов нацист!

— Правильно, майор, — я улыбнулся. Артиллерист замолчал. В последнее время моя улыбка странно действует на людей. — А еще я псих. Думаете, ваш маленький тет-а-тет с жанами вас спасет? И вас пропустят к космодрому? Да, да, я все прекрасно знаю.

— Полковник Джанелли…

— Вопрос в другом, — мягко вклинился да Корсо. Молодец, капрал! — Вы доверяете жанам?

С минуту О'Коннор молчал.

— Нет.

Дикая горечь. Боль.

— Сержант?

Так, попробую встать. А, черт! Почти ведь получилось…

Я вытер губы рукавом и посмотрел на да Корсо снизу вверх.

— Что, капрал, первый раз видишь, как человек выблевывает свою совесть?

Молчание.

— Значит?

— Значит, я обманул нашего доброго майора. Понятно, капрал? Обвел вокруг пальца. Кинул. Облапошил.

— Сержант, вы же дали слово?

— Верно, капрал. И тем самым подставил ребят из шестой мотопехотной. Это хорошие парни… мне жаль. Но мне в сто раз дороже один зануда Джиро из второго взвода, чем вся их шестая мотопехотная.

Понимаешь, да Корсо? Есть свои и есть чужие. Нельзя любить все человечество — можно любить конкретных людей. И все. Весь мать вашу гуманизм.

— Рауль?

— Да, Франко?

— Мне нужен человек, с которым говорил Рамирес перед смертью.

— Подожди! Значит, переговоры все-таки были? Ты уверен?

— Уверен. Первым этапом армейцы сдали жанам… угадай, кого? Правильно. А лейтенант думал, что идет на переговоры… Полковник прав, Рамирес был хорошим офицером.

Я отхлебнул кофе, поморщился. Черт, опять желудок ноет…

— Рауль? Делай, что хочешь, но — мне нужен этот человек.

— Сержант! Мы ее нашли.

— Ее?!

Семь лет, Рени. И вот я здесь. Сорок второй этаж, «Тур-д'Эфель», Новый Лиссабон — а за окном идет дождь и сверкают молнии. Бутылка. Коньяк. Ты же знаешь, я почти не пью. Ты все обо мне знаешь. Пусть я хреновый рассказчик, но ты отличаешься редким умением слушать, не перебивая. Да, и я нашел твоего сына. Это было нелегко, но я нашел. Беженцев с Ла Либерти… впрочем, это уже неважно. Я видел его сегодня, но не смог подойти. Прости. Я сделаю это завтра, хорошо?

Мальчишке девять лет и у него твои глаза.

Как думаешь, хороший бы из меня получился отец?

Иногда я представляю, что мы с тобой — муж и жена. Смешно, правда? У меня работа с восьми до пяти, серый галстук, у тебя — домашние заботы и смешные белые носочки, которые сводят меня с ума. Иногда мы занимаемся с тобой любовью на кухне — и это еще лучше, чем в первые дни после свадьбы. Наш сын играет в футбол с ребятами да Корсо и ухаживает за дочкой О'Коннора — Марсией. У нее рыжие волосы и смешной короткий нос…

Да Корсо убили во время прорыва, а О'Коннор застрелился.

К нам приезжает в гости Рауль, которого все мальчишки нашей улицы зовут «дядей». Он смеется так, что грохочут стекла, и затевает с пацанами игру в супергероев…

Рауль стал большим начальником.

А вчера звонил Рамирес, которого мы за глаза зовем… Впрочем, он действительно хороший офицер. И неплохой человек, хотя и зануда.

Знаешь, меня уволили по состоянию здоровья… Впрочем, ты все обо мне знаешь.

Я помню твой смех — хотя ни разу не видел тебя смеющейся. Я помню твою улыбку, твои глаза… да я помню. Помню, как ты откидывала прядь волос и ворчала «Франко, ты невозможный!». И еще помню, что знал тебя всего двадцать семь минут. Наверное, это бред. Это точно бред.

…уж лучше я буду считать себя психом, чем дерьмом.

Я подойду к твоему сыну завтра, хорошо? Скажу: привет! Я смогу. Он вырастет и изменит мир. За да Корсо и О'Коннорса, за Рамиреса и Джиро, за нас с тобой…

И тогда у меня, старшего сержанта Франко Соренте, 8-ая бригада коммандос, ООН, ВКС, останется одна привилегия…

Любить конкретных людей. И все. Весь мать вашу гуманизм.