Одним из главных кумиров Тима Бёртона был Винсент Прайс (Vincent Price).

Бёртон написал стихотворение, посвящённое легенде ужасов, и, работая аниматором в фирме “Disney”, создал на его основе шестиминутный короткометражный фильм «Винсент» и отправил Прайсу письмо с просьбой выступить в качестве закадрового рассказчика. К радости Бёртона, тот согласился.

Трогательная встреча переросла в многолетнюю дружбу, отголоски которой можно найти в фильме «Эд Вуд» (“Ed Wood”) – в отношениях титульного героя и Белы Лугоши. Когда актёра спросили об анимации Бёртона, он сказал: «Это была величайшая награда, которую я когда-либо получал. Это было бессмертие, лучше моей собственной звезды на Голливудском бульваре».

Последней ролью Прайса была роль Изобретателя в фильме «Эдвард Руки-ножницы».

История совершает круг

В 1984 году Бёртон снял получасовой фильм «Франкенвини» (“Frankenweenie”) о мальчике по имени Виктор, который, как в классическом фильме ужасов, возвращает к жизни свою любимую собаку, сбитую машиной. Студия “Disney” решила, что режиссёр зря тратит деньги на фильмы, слишком страшные для семейного просмотра, и уволила его. По иронии судьбы, ныне студия “Walt Disney Pictures” разрабатывает ремейк «Франкенвини», на этот раз в технике покадровой анимации.

Из любви к скелетам

Актриса Шелли Дюваль (Shelley Duvall) ассоциируется прежде всего с ролью Венди, раздражительной жены Джека Торранса в фильме «Сияние».

Хотя многие зрители, увидевшие её в этом фильме, погнались бы за ней с топором, именно её рекомендация побудила Бёртона снять свой первый полнометражный фильм «Большое приключение Пи-Ви» (“Pee-Wees Big Adventure”). Энтузиазм Дюваль, сыгравшей мать Виктора во «Франкенвини», быстро передался Полу Рубенсу (Paul Reubens), эксцентричному Пи-Ви.

Во время съёмок фильма «Большое приключение Пи-Ви» начались сотрудничество и дружба Бёртона с композитором Дэнни Эльфманом (Danny Elfman), которые продолжаются и по сей день. Эти выдающиеся художники быстро нашли общий язык благодаря своей любви к фильмам Рэя Харрихаузена (Ray Harryhausen) со спецэффектами, в частности, к анимированным скелетам в фильмах «Седьмое путешествие Синдбада» и «Ясон и аргонавты».

Даффи Дак и Калипсо

«Битлджус» (“Beetlejuce”, 1988) был во многом импровизированной кинопостановкой, финал которой разительно отличается от первоначально задуманного. Внешность и поведение главного героя были идеей Майкла Китона -- журналист Джефф Бонд назвал его первую актёрскую роль «достойной мультиков Уорнера, чем-то средним между Сэмом Йосемитом и Риганом из “Экзорциста”». У актёра этот персонаж ассоциировался преимущественно с Даффи Даком.

Сцену одержимости во время ужина едва не выбросили, поскольку Бёртон остался недоволен избранной студией музыкой в стиле R&B. После многочисленных проб Кэтрин О’Хара (Catherine O’Hara) и Джеффри Джонс (Jeffrey Jones) (родители Лидии, которую играет Вайнона Райдер/Winone Ryder) предложили песню «Day-O» Гарри Беллафонте (Harry Bellafonte), которая понравилась режиссёру.

Фильм «Битлджус» (в Польше его называют «Жучиным соком» [“Sok z żuka”]; на самом деле это перекрученное написание названия звезды Бетельгейзе в созвездии Ориона) чуть было не получил другое название. Продюсеры настаивали на «Призраках дома» (“House Ghosts”) — в ответ Бёртон в шутку предложил название “Scared Sheetless” и, к своему ужасу, обнаружил, что его выходки воспринимаются всерьёз. Это доказывает, что нет настолько глупых идей, которые могут не понравиться кому-то, кто принимает решения.

Почему не Арнольд?

Выбор Майкла Китона (Michael Keaton) на роль Бэтмена вызвал бурные споры. Однако решение Бёртона было основано на простом и логичном обосновании: ему нужен был актёр, чья внешность оправдывала бы ношение грозного костюма. «Зачем такому мачо, как Арнольд Шварценеггер, наряжаться летучей мышью?» Играя роль скрытого под маской и костюмом героя, Китон доверился своей клаустрофобии, которая проявлялась всякий раз, когда он надевал костюм.

В ранней версии сценария Вики Вейл должна была погибнуть от руки Джокера. Продюсер Джон Питерс внёс это изменение, не посоветовавшись с режиссёром; он также заказал создание 12-метровой модели собора. Воспоминания Бёртона о съёмках этой сцены не самые приятные: «Когда мы поднимались на собор с Джеком Николсоном и Ким Бейсингер, где-то на полпути Джек обернулся и спросил: “Зачем я поднимаюсь по всем этим лестницам? Куда мы идём?” “Мы поговорим об этом наверху”, — ответил я, и позже мне пришлось признаться ему, что я понятия об этом не имею».

Запонки и ширинки

Поскольку соски на костюме Бэтмена в позорном фильме Джоэла Шумахера «Бэтмен и Робин» стали синонимом отстоя, Майкл Китон во время съёмок фильма «Бэтмен возвращается» попросил более практичную модификацию костюма: с вшитой в ширинку молнией.

Мишель Пфайффер, в свою очередь, за шесть месяцев съёмок сменила ни много ни мало шестьдесят костюмов Женщины-кошки. Когда спустя годы её спросили, надевала ли она когда-нибудь этот костюм для своего мужа, она заявила, что не может на него смотреть.

Кошки, сопровождавшие актрису в сцене, где её героиня возвращается к жизни, вероятно, испытывали схожие чувства по отношению к сексуальному костюму; чтобы побудить их к действию, костюм был обмазан тунцом.

Однако этих двоих превзошел Кристофер Уокен, исполнитель роли Макса Шрека; вдохновленный фильмом «Великий Гэтсби», он попросил, чтобы запонки его персонажа были сделаны из человеческих коренных зубов.

Изгой

Из всех фильмов Бёртона самый любимый для него -- «Эдвард Руки-ножницы».

Он начался с рисунка подростка Тима, изображавшего бледную фигурку с лезвиями вместо пальцев.

Хотя студия настаивала на выборе на главную роль Тома Круза, Бёртон с самого начала имел в виду Джонни Деппа. Когда этот актер впервые прочитал сценарий, он расплакался. Автором этой трогательной истории была писательница Кэролайн Томпсон. В её романе «Первенец» о нерождённом ребёнке, вернувшемся к жизни после аборта, режиссёр нашёл темы, схожие с теми, которые он хотел раскрыть в своём фильме.

Томпсон вспоминает тестовый показ «Эдварда...» как один из лучших моментов в своей карьере. Бёртон же перенёс показ хуже: он так нервничал, что большую часть времени провёл в ванной, страдая от рвоты.

Кошмар Хэллоуэна

«Кошмар перед Рождеством» (“Tim Burton’s The Nightmare Before Christmas”, 1993) изначально задумывался как детская книжка в стихах. Бёртон вдохновлялся рождественскими телепередачами 1960-х годов.

Анимация конфликтовала с другими его проектами, поэтому он передал режиссуру Генри Селику, сведя своё участие к минимуму (несколько лет спустя он также стал сопродюсером другого мультфильма Селика — «Джек и гигантский персик» [“Jack and the Giant Peach”]).

К сожалению, после тестового показа студия “Disney” решила, что фильм не подходит для детей, и резко сократила расходы на его продвижение. Более того, тот факт, что фильм – мюзикл, был проигнорирован, и в трейлерах звучали другие песни, что глубоко задело Эльфмана (Elfman), который с головой окунулся в творческий процесс. Проблемы с «Кошмаром…» стали серьёзным испытанием для дружбы Тима и Дэнни: композитор отказался от работы над следующим фильмом Бёртона «Эд Вуд». Спустя три года они помирились. В оригинальной версии одной из сцен фильма группа вампиров играла в хоккей головой Бертона — в итоге ее заменили на фонарь из тыквы.

Доктор Джекил и мистер Хайд

Намерение Бёртона снять чёрно-белый биографический фильм об Эде Вуде, «худшем режиссёре в истории кино», привело его к спору с компанией “Columbia Pictures”. В то же время он планировал снять фильм ужасов «Мэри Рейли» (“Mary Reilly”) о домработнице доктора Джекилла. Однако студия “TriStar” компании “Columbia” решила снять фильм быстрее, чем планировал Бёртон, и вместо Вайноны Райдер (Winona Ryder) в главной роли сняли Джулию Робертс (Julie Roberts). Последней каплей стало то, что студия выставила на продажу права на экранизацию «Эда Вуда».

В результате Бёртон отказался от «Мэри Рейли», и фильм «Эд Вуд» (“Ed Wood”, 1994) снимали на студии “Touchstone Pictures” (принадлежащей студии “Disney”).

(Окончание статьи следует)

Я как раз выкурил свою вторую трубку опиума и погружался в приятную задумчивость. Запах опиума, сладкий, приторный и совершенно уникальный, всё ещё висел в воздухе моего кабинета, смешиваясь с ароматом полированных книжных шкафов красного дерева и благоуханием цветов из сада. Сквозь открытое окно я видел этот сад с его симпатичными кустами и причудливыми дорожками, а за ним — красный шар далёкого солнца, погружающийся в слои розовых и синих облаков.

Моё внимание, однако, было сосредоточено на шахматной доске передо мной. Пожалуй, тут следует сказать несколько слов о себе. Я полагаю, что моё краткое участие в «ортодоксальных» экспериментальных исследованиях позволяет мне называть себя человеком науки, хотя в наши дни мои занятия носят скорее математический и дедуктивный характер. Некоторых удивит, что моим главным интересом на протяжении всей жизни была алхимия. Я сам с некоторым усердием практиковал герметическое искусство, хотя бы для того, чтобы самому почувствовать тот священный трепет и ощущение божественного присутствия, которое испытывали мои предки-алхимики при манипулировании химическими составляющими мира. Поэтому я знаю, что такое искать prima materia (которую другие называют философским камнем, являющимся корнем трансформации), и долго и глубоко размышлял над основополагающим базовым руководством — Изумрудной скрижалью Гермеса Трисмегиста.

В отличие от большинства современников, я не склонен верить в то, что алхимия устарела из-за современной науки. Скорее, её несовершенные методы и теории были временно опережены, в то время как суть этого искусства остаётся нетронутой. В не столь отдалённом будущем благоговейный поиск prima materia может вновь начаться во всём блеске символизма, но с использованием лучших ускорителей частиц. Если взгляды, которые я демонстрирую, кажутся идущими вразрез с духом индуктивной науки, то позвольте признаться, что мои мысли иногда блуждают, к добру или к худу, за пределами тех рамок, в которых обитают более активные члены научного сообщества. Я считаю, что есть смысл в том, чтобы оглядываться на историю науки так же, как и смотреть вперёд, в будущее. Я, например, не загипнотизирован успехом атомной теории, как практически все мои коллеги. Если мне будет позволено так выразиться, то возражения против атомистического взгляда на природу, перечисленные Аристотелем, до сих пор не были опровергнуты. Эти возражения всё ещё в силе, и в конечном итоге на них придётся ответить — или подтвердить их — на уровне субъядерной физики.

Опиум обладает удачным сочетанием свойств: он вызывает чувство расслабленности и благополучия и одновременно открывает внутренние двери разума в царство яркого творчества. Считается, что под воздействием опиума Кольридж увидел во сне поэму «Кубла Хан», из которой ему удалось запомнить лишь фрагменты. Благодаря опиуму я встретил своего нового, хотя, к сожалению, вскоре покинувшего меня друга — Шахматного Коня.

Шахматная доска, если повторить очевидное, состоит из 8 х 8 позиций, или клеток, расположенных в виде прямоугольной сетки. Для нас шахматная доска представляет собой своеобразно ограниченный мир. Сущности или фигуры этого мира отличаются друг от друга только своей способностью к передвижению: пешка может двигаться только вперёд, на одну клетку за раз; ладья ходит в продольном направлении на расстояние до восьми клеток, слон — аналогично по диагонали, а конь способен переместиться в противоположный угол прямоугольника 2 х 3. Для всех фигур движение всегда происходит непосредственно из клетки в клетку, при этом между клетками не существует никаких промежуточных положений: ни одна из фигур не обладает способностью к непрерывному, недискретному движению, которым мы наслаждаемся в нашем собственном мире. С другой стороны, никто из нас не обладает способностью к мгновенному переходу из одного места в другое, которой обладают шахматные фигуры, особенно конь, которому не мешают промежуточные препятствия.

Быстрая череда подобных мыслей проносилась в моей голове, пока я пристально смотрел на шахматную доску, якобы изучая сложившуюся на ней партию, которую вёл по переписке с далёким корреспондентом. Как это иногда случается при курении опиума, время внезапно замедлилось, и мысли, казалось, приходили с невероятной скоростью и ясностью. Обычно, размышлял я, человек без колебаний предположит, что наш реальный физический мир превосходит мир шахматной доски, потому что количество мест, которые мы можем занимать, не ограничено. Никакие произвольные законы не мешают мне передвигаться как угодно по кабинету, саду или загородной местности за его пределами. Но так ли это важно? Смысл шахмат заключается не в сильно упрощённой пространственно-временной среде, а в отношениях, в которых фигуры находятся друг к другу. По этому последнему критерию наша собственная степень свободы подвергается резкому сокращению: количество позиций, которые я могу занять по отношению к своей жене, друзьям или работодателю (хотя, поскольку я на пенсии, у меня нет работодателя), отнюдь не велико; по сути, оно ничтожно в сравнении с бесконечным количеством отношений, которые могли бы получиться при математической перестановке всех возможных местоположений в нашем континууме физического пространства. Таким образом, не является ли необоснованным предположение, что наш собственный мир непрерывных последовательных движений логически более фундаментален для природы или богаче по содержанию, чем мир, основанный на принципе шахматной доски, включающий дискретные переходы между непрерывными локациями?

Я дошёл до этого момента в своих рассуждениях, мчавшихся стремительным экспрессом, когда перед моими ошеломлёнными глазами шахматные фигуры, словно внезапно включённая машина, начали метаться по доске, перескакивая с клетки на клетку с резкостью мигающих световых узоров на консоли компьютера. После этого короткого суматошного представления они выстроились в чёткой формации, оставив центр доски пустым, и замерли, за исключением белого королевского коня, который замерцал среди них в своей манере угловых поворотов, описывая головокружительный, но изящный арабесковый круг по доске, прежде чем закончить движение в центре, где он повернулся ко мне, слегка поклонился и поднял голову, чтобы заговорить со мной словно бы издалека, несколько резковатым, напоминающим ржание тоном.

В моём одурманенном состоянии это событие не вызвало у меня того избытка недоумения и недоверия, который, полагаю, стал бы моей нормальной реакцией. Конечно, я был удивлён. Не каждый день шахматный набор проявляет собственную жизнь, а фигуры остаются настолько верны своей формальной природе, установленной правилами, что перемещаются из одного положения в другое, не утруждая себя пересечением пространства между ними. Добавлю для протокола: не то чтобы фигуры проявляли какую-то небрежность или лень, или срезали путь. Чтобы переместиться, скажем, с b4 на h4, ладья должна была проявиться во всех промежуточных клетках, чтобы показать, что она шла по определённому маршруту и путь был свободен, — только конь переносился в свой противоположный угол, не обращая внимания на то, что могло его окружать. Однако эти проявления были крайне мимолётными, и ладью никогда не видели в промежутке между соседними клетками — по той простой причине, что в шахматной игре нет никакого «между соседними клетками».

Но я забегаю вперёд. Моё изумление было столь велико, что я пропустил первые слова Коня, и ему пришлось повторить их. Он сказал:

— Мы с благодарностью вступаем в ваше убежище.

Его голос, как я уже сказал, звучал словно издалека, с сухим, ржущим оттенком в тоне. Но не холодным и не неприятным; напротив, он был сердечным и цивилизованным. Я ответил:

— Я не знал, что вы нуждаетесь в убежище, но раз так, добро пожаловать.

В ретроспективе может показаться, что мои слова были плодом веских раздумий, но на самом деле они были легкомысленными и импровизированными — единственный ответ, который мой мозг смог сформировать в невозможной ситуации. Так начался мой разговор с Шахматным Конём, самый странный и информативный разговор из всех, что я когда-либо вёл.

Моё изумление было настолько велико, что я с неестественным спокойствием принял заявление Коня о том, что он — исследователь космоса. Однако чувство возбуждения вернулось, когда он пояснил, что он не такой исследователь космоса, какой мог бы представиться при этой фразе в нашем воображении, а исследователь альтернативных типов пространственных структур, которых, как он заверил меня, во вселенной великое множество. То, что мы соизволим называть сидерической вселенной, то есть вся система пространства-времени, наблюдаемая нами с Земли, является лишь одной из огромного диапазона различных систем. Ещё более поразительным в тех обстоятельствах было откровение, что Конь прибыл из системы пространства, идентичной той, которую я рассматривал мгновением ранее! Она была аналогична игре в шахматы, где пространство вместо того чтобы быть непрерывным и однородным, каким мы его знаем, состоит из дискретных локаций, бесконечных или, во всяком случае, неопределённых по количеству, к которым сущности могут обращаться мгновенно и в любом порядке. Не существует протяжённой пространственной структуры, в которой эти локации упорядочены или выстроены, и все локации одинаково доступны из любой начальной точки (при условии, что они ещё не заняты). Однако сущность в данный момент времени может занимать только одну локацию, и в этом заключается принцип порядка в этом почти непостижимом мире. Структуры, системы и события состоят из запутанных арабесковых узоров, порождённых чередой перемещений, и из игровых отношений, которые связывают эти манёвры в единое целое. Аналогия «большого расстояния» у шахматных существ принимает форму особенно сложной последовательности локаций; в ином случае последовательность соответствовала бы особенно хитроумной конструкции или устройству — шахматный народ почти не делает различий между этими двумя интерпретациями.

Подобно обитателям шахматной доски, сущности этого пространства (которое я назову локационно-переходным) различаются по дальности и изобретательности своих перемещений. Примитивные организмы могут лишь медленно переходить из одной локации в другую без какой-либо схемы или направления, подобно пешкам, в то время как наиболее развитые разумные виды, такие как мой друг Конь, достигли головокружительных свершений, заложенных в возможностях этого царства. Их самым ошеломляющим достижением были путешествия в другие пространства; это осуществлялось с помощью опасной, почти бесконечно долгой серии переходов, выполняемых на колоссальной скорости и составляющих схему такой тонкости и сложности, что мой разум не мог даже надеяться её постичь. В самом деле, даже в пространственном мире Коня это понимали лишь немногие, и для их науки то был триумф, сопоставимый с высвобождением атомной энергии из материи в нашем мире.

Проницательный читатель, проследивший за мной до этого момента, может справедливо удивиться совпадению, которое привело этих причудливых путешественников ко мне именно в тот момент, когда я теоретически размышлял о чём-то, напоминающем их родное пространство. Этот вопрос также занимал меня больше всего, но, как сказал мне Конь, никакого совпадения здесь вовсе не было. Войдя в наш континуум (что Конь и подчинённые ему спутники сделали косвенно, через другие миры, не столь непривычные для них), исследователи космоса запутались и потеряли ориентиры, словно блуждая в море первородного хаоса, где не действовали никакие законы, существование которых они могли бы предположить, включая те, что были накоплены в результате их обширного опыта исследования пространственных систем. Затем, подобно слабому маяку в непознаваемом лимбе, они увидели крошечный оазис упорядоченного пространства и, проявив большое мастерство и удачу, сумели направить свой корабль к нему.

Этим оазисом была моя шахматная доска. Конечно, не сама по себе доска — десятки тысяч шахматных партий, проходивших в то же самое время, не привлекли их внимания, — а тот факт, что она была освещена и сделалась реальной благодаря мыслям, которые я лелеял, глядя на неё, наполняя её концепциями, которые, пусть и неуверенно, приближались к условиям их родного мира. Следовательно, я был обязан этим визитом менее значительному, но более правдоподобному совпадению: шахматам и опиуму.

Как бы то ни было, посадив свой корабль на доску и тем самым подчинив его действию поддерживаемых внутри него иномирных законов, они произвели простые манипуляции с фигурами, чтобы подать сигнал о своём присутствии и установить связь — при этом сам корабль и его обитатели не были для меня видимы или даже представимы, так как не имели с нашим миром общей пространственной метрики.

Читатель, всё ещё сомневающийся в моей правдивости, также наверняка захочет узнать, как это Конь говорил со мной по-английски. Ужасающие трудности, возникающие при любом другом объяснении, искушали меня решить, что на самом деле мы вовсе не говорили, а только обменивались мыслями. И всё же мои более грубые и упрямые воспоминания опровергают эту уловку: мы в самом деле говорили, воздух вибрировал и доносил до меня тонкие, сухие тона голоса Коня. Его собственные замечания по этому поводу были небрежными и сбивающими с толку. Во вселенной вряд ли существует язык, который нельзя было бы освоить менее чем за минуту, сказал он, при условии, что это язык реляционного типа , каковыми почти все они и являются. Моё собственное недоумение, казалось, немного его обескураживало. Единственный комментарий, который я могу добавить после долгих размышлений, заключается в том, что для локационно-переходного существа то, что он говорил, вполне может быть правдой. Язык, как он указал, в значительной степени касается отношений между вещами и понятиями. Для Коня реляционные связи — это сама ткань жизни, и наше собственное их понимание он счёл бы стоящим на уровне тяжёлой дебильности, если не сказать хуже.

В нашем мире владение хотя бы малой долей его понимания отношений, которые для нас так важны, но которыми так трудно управлять, сделало бы нас великими мастерами стратегии, и я уверен, что никакая сила не смогла бы противостоять такому знанию.

Но здесь кроется противоречие: Конь и его команда пришли ко мне за помощью. Они находили условия нашего трёхмерного континуума такими же непостижимыми и хаотичными, каким мы нашли бы их собственный мир. Они даже не смогли установить, что это за тип пространства, и умоляли меня объяснить его законы, чтобы суметь найти из него выход.

Имелась определённая ирония в том, что меня просили описать мир, который я знал, в тот время как я сам жаждал расспросить Коня о его мире (в самом деле, моё воображение было на грани взрыва — существовали ли в локационно-переходном пространстве галактики, звёзды и планеты? Нет, конечно, их не могло в нём быть: такие вещи были продуктом непрерывного пространства. Что же там тогда было? Какая-то параллель с нашими явлениями реального мира должна существовать, но как я ни старался, у меня никак не получалось нарисовать её в своём уме). Однако крик о помощи не может остаться без ответа, и я приступил к объяснениям.

Это было настоящим испытанием для интеллекта — описывать нечто совершенно известное существу, чьи представления абсолютно отличаются от твоих собственных. Сначала мне было очень трудно объяснить правила и ограничения, по которым мы, стереосущества (именно это слово я решил использовать для описания наших пространственных характеристик), вынуждены упорядочивать свою жизнь. В частности, до понимания Коня было трудно донести, что для перехода из точки А в точку Б базовая стратегия состоит в том, чтобы двигаться по прямой линии. Надо отдать им должное, команда шахматных существ уже экспериментировала с идеей, что может потребоваться какое-то непрерывное движение, но в их представлении естественной его формой было движение по кругу. Увидев мою шахматную доску, они направились в противоположную сторону и приблизились к ней, описав идеальный круг диаметром в несколько раз больше нашей галактики. Я не мог не восхититься математическим мастерством, которое поместило точку старта и пункт назначения на окружности этого круга.

После нескольких неудачных попыток Конь успешно освоил необходимые концепции и сумел идентифицировать класс пространств, к которому принадлежало наше. Оказалось, что с другими мирами этого типа они уже сталкивались в своих прежних изысканиях. Они считались опасными, но ни одно из них, сообщил он мне, до сих пор не оказывалось таким опасным и странным, как это, и столь трудным для передвижения в нём. Он всё ещё не мог визуализировать наше пространство, но я, по-видимому, дал ему достаточно информации, чтобы бортовой компьютер корабля проложил курс домой (компьютеры, как их, так и наши, как известно, не подвержены ограничениям воображения).

Во время разговора я, естественно, поинтересовался его мнением о различных современных теориях пространства, в котором мы обитаем: о пространстве Римана, пространстве Пуанкаре, специальной и общей теории относительности. Является ли наше пространство положительно или отрицательно искривлённым? Сферическим, параболическим, седловидным, и есть ли у него вообще какая-то кривизна? Конечно ли оно или бесконечно? Я ознакомил Коня с уравнением общей теории тяготения и предложил его прокомментировать:

Его ответ на всё это был обескураживающим. Единственным определённым фактом, который он мне сообщил, был тот, что наше пространство бесконечно. Что касается уравнения Эйнштейна, то Конь сказал, что оно даёт лишь приблизительное, поверхностное описание поведения и не раскрывает никакого закона. Он сказал мне, что в нашем континууме движение зависит от набора расширений...

«Вся наша идея анализа пространства с помощью измерений неадекватна и искусственна — сообщил Конь. — Это понятие является внутренним побочным эффектом нашего восприятия, и для любого постороннего, например, из другого типа пространства, оно не является ни осмысленным, ни описательным. Сущность пространственной структуры чаще выражается простой максимой, которая может показаться ситуативной и эмпирической, но на самом деле содержит зерно её специфического закона». При этом я не удержался и перебил его, похваставшись, что в частном порядке когда-то пришёл к такому же выводу, и что если бы мне пришлось сформулировать основной физический закон нашего пространства (которое я тогда называл Вселенной), то он заключался бы в том, что, двигаясь к любому объекту, человек неизбежно удаляется от какого-то другого. Конь похвалил меня за проницательность; его бортовой компьютер в этот самый момент выдавал следствия формулировки, весьма близкой к той, что я пришла в голову мне.

После этого Конь выразил мне благодарность и объявил о своём намерении уйти. Я умолял его остаться на некоторое время, но он ответил, что продолжение сопряжения пространственных законов корабля (то есть локационно-переходных законов) с фигурами на шахматной доске приводит к истощению силовой установки. С чувством вины признаюсь, что позволил эгоизму взять здесь верх. Разве он не был чем-то обязан мне за помощь, которую я ему оказал, рассуждал я? Неужели он и его команда не могли потратить ещё немного энергии, и действительно ли это подвергло бы опасности их жизни? Мой неэтичный шантаж был продиктован исключительно жгучим желанием узнать как можно больше, пока оставалась такая возможность. Думаю, он понял мои чувства, потому что после короткого колебания согласился остаться и побеседовать со мной ещё немного, по крайней мере, до тех пор, пока утечка энергии не приблизится к критическому уровню.

Я с нетерпением просил его рассказать как можно больше об этой огромной вселенной разнообразных пространств-времён, к которым он имел доступ, а я — нет. Для начала, где находилось собственное пространственное царство Коня? Было ли оно за границами нашего собственного пространства (за пределами бесконечности!) или находилось под прямым углом к нему в другом измерении? (Я неосторожно разболтался, забыв о том, что ранее он возражал против этого термина). Или, возможно, оно сосуществовало с нашим континуумом, оставаясь незамеченным, потому что его собственный способ существования невообразимо отличен от нашего? Конь ответил на все эти поспешные предположения, мягко упрекая меня за наивность. Я никогда не узнаю ответа, пока упорствую в таком образе мыслей, сказал он, по той простой причине, что здесь нет ни ответа, ни вопроса. Пока во мне жила способность формулировать этот несуществующий вопрос, не-ответ никогда не будет для меня очевиден.

Несколько смущённый, я задал более уместный вопрос: было ли каждое пространство-время уникальным, или каждый тип дублировался снова и снова? Насколько было известно, сказал Конь, каждое из них являлось уникальным, но они классифицировались по сходству, и некоторые отличались только в деталях или количественным значением какой-либо физической константы. К примеру, следовало ожидать, что существует ряд стереопространств-времён, напоминающих наше собственное, но с другим значением скорости света. На мою следующую просьбу описать какие-либо иные пространства-времена он пояснил, что многие из них будут для меня совершенно непостижимы и что нет способа выразить их на моём языке, будь то математическом или разговорном. Большинство пространств, известных шахматному народу, были вариациями локационно-переходного типа. В его родном мире существовала теория, что локационно-переходное (или шахматное) пространство является базовым типом пространства во вселенной, а все остальные — его перестановки и варианты; но он согласился со мной, что эту теорию можно заподозрить в предвзятости и что более глубокое проникновение космических кораблей шахматного народа во вселенную вполне может явить нам совершенно иную картину. Он добавил, что не хотел бы утомлять меня описанием бессмысленных вариаций локационно-переходного пространства, но считает, что меня больше заинтересуют те пространства, качества которых позволяют провести поразительные сравнения с качествами моего собственного мира.

Например, существовало пространство, которое при всей своей непрерывности не было симметричным во всех направлениях, а растягивалось между двумя великими полюсами, подобно магнитному полю. Движение вдоль оси между полюсами было лёгким, как и для нас, но поперечное перемещение представляло собой совершенно иное явление, требовавшее иного типа энергии и иного названия. Эта поляризация пронизывала каждое событие и структуру, которые неизменно располагались между двумя противоположными полюсами того или иного рода. Существовало стереопространство с огромными трещинами небытия, проходящими сквозь него — пропастями нулевого существования, которые невозможно было пересечь, и их приходилось огибать. Было пространство, где сущность могла беспрепятственно путешествовать по прямой линии, но при изменении направления она порождала подобных, хотя и не идентичных ей, собственных двойников, которые в дальнейшем продолжали её сопровождать. До того как я спас их, Конь и его команда полагали, что находятся именно в таком пространстве, ибо им довелось мельком увидеть женщину в сопровождении нескольких дочерей разного возраста, которые были очень похожи на неё. В том же ряду стояло и другое пространство, где образ объекта или сущности обладал теми же силами и качествами, что и оригинал. Это пространство изобиловало зеркалами и отражающими поверхностями, и сущность была способна проецировать себя во всех направлениях, подобно залпу стрел.

Если вдуматься, то необходимость находиться только в одном месте в один момент времени является довольно суровым ограничением. Существует множество пространств, где об этом законе никогда не слышали и где сущность может одновременно умножать себя в различных ситуациях без ущерба для своей психической целостности, путешествуя по миру в нескольких телах, но оставаясь единой личностью. Хамелеоны вызывают некоторое недоумение у биологов, потому что их глаза действуют независимо друг от друга; правый глаз не ведает, что творит левый, и каждый отдельно высматривает добычу или врагов. Уделяет ли сознание хамелеона полное внимание обоим глазам одновременно? Если это так, то хамелеон — ментальный гигант, с которым не сравнится ни один человек. Однако этот подвиг является совершенно естественной и обычной функцией в пространстве множественной индивидуальности, которое я только что описал.

Конь предостерёг меня от ограниченной концепции движения. По его словам, это не была идея универсальной значимости; то, что мы понимаем под движением, могло быть включено в более обобщённую концепцию, которую он назвал трансформацией, представляющую собой гораздо более обширный класс явлений. Так, имелись пространства, где уйти означало прийти, где приближаться означало удаляться, где сказать «прощай» означало сказать «здравствуй». Короче говоря, моя максима, гласящая, что приближение к одной точке есть удаление от другой — не универсальный закон, а локальный случай. И наоборот, существовали типы трансформаций, на которые не смогло бы даже намекнуть никакое коверканье английского языка. И снова Конь предложил мне не тратить наше драгоценное время на попытки разобраться в этих немыслимых вариациях.

Он потратил некоторое время на описание пространств, которые не были полностью однородными. Пространство с трещинами являлось одним из них; другим было расслаивающееся пространство с весьма странной причудой: оно разделялось на ветви, не все из которых имели какую-либо возможность связи или влияния друг на друга, даже если все они могли сообщаться с какой-то общей ветвью. Таким образом, A и B могли сообщаться с C, но для любого сообщения или частицы было бы невозможно пройти от A к B даже через C. Отдельные ветви обычно содержали бесчисленные миры, порождавшие порой весьма странные следствия.

Пространство также может варьироваться по качеству содержащегося в нём времени (Конь уверенно утверждал, что время — это вспомогательная характеристика пространства). Время не всегда необратимо, в некоторых пространствах его можно посетить вновь, повторив свои шаги. Конь заворожил меня, рассказав об одном пространстве, которое он назвал пространством ветвящегося времени, где каждое происшествие имеет не один, а несколько возможных исходов, причём все они одинаково реальны. Таким образом, пространство в этом континууме постоянно ветвится, развивая альтернативные истории; однако от представлений, стандартных для научной фантастики, это пространство отличается тем, что каждое прошлое событие извлекаемо и, следовательно, все возможные истории сообщаются между собой. Повторяя свои действия определённым образом, человек (или сущность) может вернуться к решающему моменту, определившему ход событий, и выбрать другой путь. Когда я размышлял о том, как судьба и счастье людей в нашем пространстве тиранизируются единственностью времени и жестоким метанием жребия мимолётной случайности, это царство представилось мне идеальной обителью счастья.

Очевидно, что причинно-следственная связь определяется типом пространства, в котором она имеет место. Конь упомянул, что наше пространство содержит принцип единичной причинности, который также действует в большинстве пространств-времён, и означает, что длительные и сложные процессы могут быть завершены лишь с трудом. Причина такова: если A вызывает B, а B вызывает C, из этого всё равно не следует, что A приведёт к C, потому что в промежутке после А событие B может быть изменено перекрёстными влияниями и не вызвать C. Существуют, утверждал Конь, пространства-времена расширенной причинности, где каждый процесс или проект достигает завершения и ни одна тенденция никогда не прерывается. Поскольку реализация амбиций происходит автоматически, любые усилия для достижения успеха в этом пространстве-времени совершенно излишни. Борьба и драма жизни заключаются не в попытках реализовать намерения, а в борьбе за само формирование намерений.

В этой связи Конь привёл своё единственное описание разновидности локационно-переходного пространства, где вообще не было последовательной причинности, но в котором всё происходило на чисто статистической основе. Задаваясь вопросом, каково это — находиться внутри такой стохастической страны чудес, я спросил, может ли там вообще возникнуть хотя бы малейшая возможность появления разумных, сознательных сущностей. К моему удивлению, Конь подтвердил, что оно изобилует такими сущностями: статистически разумными, статистически сознательными сущностями.

Я лишь слегка коснулся роли материи в обсуждаемых мною пространствах-временах; излишне сообщать моему разумному читателю, что материя и пространство неразрывно переплетены. Он уже догадался, что помимо бесчисленных пространств, служащих вместилищем для материи, существуют и такие, которые являются аристотелевыми в том смысле, что соответствуют ошибочным теориям этого философа: где материя вместо того, чтобы быть атомарной, непрерывна и идентична занимаемому ею пространству, а движение осуществляется посредством процессов сжатия и разрежения. В этих континуумах нет пустого пространства, как рассуждал Аристотель. По крайней мере, в одном таком континууме вся материя плотная и твёрдая, так что он представляет собой заблокированную бесконечность твёрдой скалы или металла (я не уверен, чего именно). В этом континууме, признал Конь, возможность существования сознательного разума можно не принимать в расчёт. В противоположность такой неподвижности мне особенно понравилось то, что Конь назвал «складывающимся пространством», которое я с тех пор именую «пространством оригами». Континуум оригами обладает внутренним богатством, на фоне которого наше собственное пространство выглядит пресным. Объекты можно складывать так, чтобы у них возникали и развивались совершенно новые качества. Человек (или некая сущность), сложив лист бумаги соответствующим образом, может сделать из него стул, стол, самолёт, дом, фрукт, цветок, живое животное, другого мужчину, женщину — практически что угодно. Излишне добавлять, что искусство такого складывания далеко превосходит всё, что можно найти в нашем земном оригами. Масса и размер в этом континууме не являются константами, но могут быть увеличены или уменьшены путём складывания, поэтому квадрат бумаги со стороной в один фут может в итоге стать авиалайнером, способным перевозить сотню человек.

После перечисления этих чудес Конь сделал паузу, чтобы позволить мне перевести дух. Словно для того чтобы расслабиться, он вкратце обрисовал некоторые примитивные концепции пространства-времени, в которых отсутствовала наша бесцентровая относительность. В отличие от неё они были организованы вокруг чётко фиксированного центра. Помня, что он говорил ранее о нашей версии стереопространства как об особенно жёсткой и ограниченной их разновидности, я воспользовался этим его последним рассуждением, чтобы заметить, что мир, в котором я обитаю, обладает хотя бы тем преимуществом, что он бесконечен, симметричен и не скован наличием центра. Веселье Коня было искренним, хотя и мягким. С сухим смешком он объяснил мне, что моя ошибка была классическим примером наивной самонадеянности, и с сожалением вынужден сообщить, что мой мир не обладает релятивистской симметрией, но имеет центр.

— Где же этот центр? — спросил я. В ответ снова раздалось насмешливое хмыканье Коня. По его словам, до сих пор он забывал упомянуть, что вопрос пространства также тесно связан с вопросом чисел. Наше пространство может не иметь идентифицируемого центра с точки зрения движения и направления, но что касается чисел, то тут оно строго центрировано.

Поначалу его смысл ускользал от меня. Числа — это ещё один способ классификации бесчисленных видов пространств во вселенной, объяснил он. Для каждого возможного числа существовало по крайней мере одно пространство (теорема гласила, что для каждого возможного числа существует более одного пространства), и они располагались в порядке возрастания, причём у каждого пространства был свой «центр тяжести» относительно определённого числа. Мы находимся в нижней части шкалы, так как нашим «центром тяжести» является число Один (существуют пространства, предпочитающие дроби, и по крайней мере одно, предпочитающее Ноль). Выводы из этого мгновенны и самоочевидны: в нашем мире признаком завершённости объекта является его единственность; целостное единство превыше всего, а состояние существования чего-то в двух экземплярах — лишь случайность; вещь обретает свою истинную сущность только тогда, когда она одна. Мы все принимаем эту данность с самого рождения. Каждая сущность и вещь является самой собой, приписывая себе число Один. Более крупные числа привносят дополнительные качества, но не имеют того же веса, что единица .

В пространстве, стоящем на ступень выше нас по шкале, завершённость прилагается к числу Два. «Двойственность» идеальна, а единичность неполна в том же смысле, в каком дробь или часть неполна в нашем мире. Я размышлял о том, какая началась бы массовая миграция, если бы удалось установить связь с тем миром, ибо мы тоже тоскуем по «двоичности» — смутное, мучительное стремление, не дающее нам покоя. Наша жизнь полна взаимодополняющих пар. Трагедия влюблённых в том, что им препятствует Единичность пространственной системы: каждый из них остаётся единственным и одиноким, как бы они ни старались и ни тужились полностью слиться воедино, ибо тщетная тоска влюблённых состоит не в том, чтобы стать Одним, что свело бы на нет весь процесс, а в том, чтобы быть, так сказать, неразличимо слитыми как Двое. Если бы пара охваченных Эросом влюблённых с помощью какой-то магии или науки перенеслась в то другое царство, где Два — это Всё, то их блаженство было бы неописуемым.

Где-то ещё дальше другие миры моделируют себя на основе чисел Три, Четыре, Пять и так далее вверх по шкале целых чисел до бесконечности. Кроме того, существует соответствующая шкала отрицательных целых чисел, а также миры, смоделированные на каждой возможной дроби, на иррациональных и мнимых числах, а также на группах, множествах и рядах чисел, таких как все простые числа, все нечётные целые числа, все чётные целые числа, на арифметических и геометрических прогрессиях. А за пределами этих заумных фактов лежат диапазоны миров, центрированных на числах и системах счисления, невозможных или непостижимых для нас. Единственное по-настоящему симметричное, бесцентровое, релятивистское пространство-время, сказал Конь, — это то, в котором все числа обладают равной значимостью.

Георг Кантор, сражаясь с загадкой бесконечности, открыл раздел математики, называемый трансфинитной арифметикой, в которой он разработал прогрессию чисел, аналогичную положительным целым числам, но чей первый член был бесконечностью, а последующие члены были столь же качественно отличны от бесконечности и находились за её пределами, как Два, Три, Четыре и т. д. находятся за пределами Единицы. Короче говоря, он обнаружил, что существуют числа больше бесконечности. Как и следовало ожидать, Конь подтвердил реальность этой числовой системы и соответствующего ей трансфинитного пространства. Существует целый ряд трансфинитных пространств, вероятно, даже больший, чем диапазон конечных и бесконечных пространств (поскольку общее число пространств одновременно конечно, бесконечно и трансфинитно). В этот момент Конь, казалось, решил, что мы отклоняемся от того типа описания, из которого я мог бы извлечь пользу, и предложил вернуться к рассказу о тех, которые могли быть более привычными для меня. Я отказался — предложение ограничиться лишь модификациями уже известного мне бытия было занятным, но в нём не чувствовалось настоящего вызова. В каком-то смысле я мог бы сам изобрести эти модификации. Не согласится ли Конь предложить моему вниманию или хотя бы попытаться заставить меня понять миры, не имеющие ничего общего с моим — ведь даже собственное локационно-переходное пространство-время Коня, напомнил я ему, описать было нетрудно. Я жаждал услышать что-то настолько оригинальное, чтобы мой разум освободился от всех предубеждений. После некоторого колебания и бормотания по поводу трудностей, вызванных моей просьбой, Конь согласился сделать усилие и удостоил меня следующими поразительными описаниями:

Внезапно он прервался, чтобы предупредить меня, что утечка энергии приблизилась к допустимым пределам и он не сможет задерживаться дольше. Короткое чувство паники охватило меня. Должен быть один вопрос, который нужно задать прежде всех остальных — да! Выбор был очевиден, и я не замедлил его озвучить. Была ли у шахматного народа какая-то единая, конкретная цель в их вызывающих восхищение исследованиях пространства?

Инстинкт исследования, ответил Конь, естественен. Однако существовала и главная задача, заключавшаяся в том, чтобы попытаться определить, существует ли в многообразии пространств-времён общий универсальный закон или принцип, и тем самым выяснить, как возникает и поддерживается существование.

Я проклинал себя за то, что не затронул эту тему раньше, оставив её до момента, когда стало почти поздно. Я сам много размышлял над этим основополагающим вопросом, сообщил я. И если это представляет интерес, то я однажды пришёл к предварительному выводу, что существует базовый закон существования. Он прост: «Вещь идентична самой себе». Этот принцип объяснял действие причины и следствия, утверждал я. Будучи единством, вселенная также идентична самой себе, и на деле лишь кажется, что она следует за какой-то причиной. В действительности же это части одного и того же, две стороны одной медали.

И снова у Коня нашёлся повод упрекнуть меня в недостатке воображения. Эта аксиома, безусловно, действовала в моём собственном пространстве, признал он, но из-за этого мне не следует полагать, будто она является универсальным законом. Существовало множество пространств-времён, где объекты не были равны самим себе. На самом деле даже в моём собственном пространстве этот принцип соблюдался лишь приблизительно, потому что объекты находились в движении, а движение подразумевало частичное размывание самоидентичности. Моя аксиома действовала как абсолютный закон только в тех пространствах, где движение было невозможно.

Не смутившись, я предложил второе соображение, на этот раз затрагивавшее вопрос сохранения бытия. Существовала теория, сказал я ему, которая использовала электронную аналогию и уподобляла существование телевизионному экрану и камере. Камера сканировала изображение на экране и подавала его обратно на вход того же экрана, обеспечивая таким образом вечное существование изображения. Так поддерживалось бытие; если обратная связь от камеры к экрану прервётся хотя бы на долю секунды, существование исчезнет и никогда не сможет быть восстановлено.

Доэлектронная версия теории заменяет экран и камеру двумя зеркалами, каждое из которых отражает образ бытия в другое. Полагаю, что именно в этом смысл древнего алхимического афоризма «Что наверху, то и внизу», начертанного на Изумрудной Скрижали Гермеса Трисмегиста, при условии, что зеркала расположены одно над другим. Другие авторитеты единодушно утверждают, что это относится к предполагаемому сходству между макрокосмом и микрокосмом; но я считаю, что это, помимо сомнительной достоверности, — грубая, прозаическая интерпретация, недостойная мысли великого мастера. Полный текст изречения гласит:

«То, что вверху, подобно тому, что внизу, а то, что внизу, подобно тому, что вверху, для свершения чудес единой вещи».

Нужно понимать, что сами зеркала являются частью образа, точно так же как экран и камера являются частью схемы сканирования — если спросят, как такое вообще возможно, я бы отослал спрашивающего к другому алхимическому символу, змею Уроборосу, который изображён с хвостом в пасти, поедающим самого себя.

Конь, казалось, отнёсся к этому изложению с некоторым одобрением. Гермес Трисмегист, сказал он, безусловно, был королём среди людей науки. Я спросил, какие теории или открытия были у шахматного народа на этот счёт; но Конь объявил, что время вышло и он больше не может откладывать отправление. Оставшихся нескольких секунд не хватило бы, чтобы он успел рассказать что-либо ещё; однако Конь добавил, что до сих пор он умалчивал о том, что природа пространства глубоко сопряжена с природой сознания, и шахматный народ в настоящее время переносит свои изыскания в сторону его постижения. Он упомянул пространство, где некая сущность, которой мог быть человек, была вынуждена обладать двойным сознанием — она не только осознавала себя изнутри, но и в каждый момент ощущала то, какой он кажется окружающему физическому миру, который также был наделён сознанием. Конь предложил мне поразмыслить над тем, на что было бы похоже существование в таком состоянии — но эти слова он произносил уже в спешке, и быстро попрощался со мной.

Я умолял его остаться, хотя бы ненадолго. Но он повернулся и властно оглядел шахматную доску. Фигуры начали двигаться, исполняя свой мерцающий танец на доске. Конь присоединился к ним, кружась рядом, словно танцмейстер, руководящий остальными. Когда невидимый корабль поднялся, фигуры закружили по доске, словно подхваченные вихрем, а затем замерли. Конь больше не мог говорить со мной своим сухим, дружелюбным голосом: он был лишь выточенным куском мёртвого дерева.

Вздрогнув, я очнулся от своего потрясающего забытья. После исчезновения чужеродного влияния фигуры вернулись на свои прежние позиции, готовые продолжить игру. Я отрешённо подумал, что мне не придётся писать своему партнёру, чтобы выяснить подробности случившегося.

Я отодвинулся от стола. Сладкий запах опиума всё ещё висел в воздухе. Ветерок из сада стал лишь чуть прохладнее. Далёкое солнце всё ещё опускалось к горизонту на фоне элегантного, расцвеченного всеми красками неба.

Мне было трудно признать, что прошла всего лишь минута или две, в то время как я был уверен, что говорил и слушал часами. Я никогда не смогу узнать наверняка и, разумеется, никогда не смогу доказать, что то, о чём рассказываю, действительно имело место. Я могу лишь свидетельствовать о неоспоримой истинности моих воспоминаний. Но какова бы ни была правда, она по крайней мере заставила меня заметить, что при всех наших знаниях о вселенной, даже сейчас, когда мы запускаем наши гигантские ракеты в космос и воображаем, будто наконец-то проникаем в ту первозданную пустоту, что вмещает в себе всё сущее, мы и на шаг не приблизились к пониманию тех истинных необъятностей и тайн, которые скрывает в себе бытие.

Перевод В. Спринского