облако тэгов
Сегодня залезем к себе под кожу. Покопаемся в кошмарах наших тел, чтобы понять, на чем держится по-настоящему сильный боди-хоррор? Подумаем, не получается ли так, что расчленение в нем — это всегда эксплуатация нас, зрителей?
И снимем, как скальп, покров с догадок, почему незаметные дефекты на теле пугают зрителя сильнее увечий. Возможно, мы страшимся мысли, что организм способен действовать без нашего согласия? Придется решить, где тогда граница между тем, что «нечто ужасное происходит со мной» и «ужасным, что происходит с моей плотью».
Но самое важное – мы ответим на вопрос, может ли человек управлять средой, которая влияет на его тело. И насколько боди-хоррор – про наше будещее? Способно ли человечество упредить опасные изменения в наших телах под воздействием технологией — или это уже невозможно? Теряет ли человек право распоряжаться собственным телом?
В этом нам помогут:
Алексей Петров — кино-критик. Рецензент. Один из основателей «Клуба Крик». Инициатор и соавтор проекта «Русский хоррор».
Татьяна Шуран — кандидат полит. наук от МГУ, философ. Публиковалась в антологии «Багровые иглы» от изд-ва «INOE». С ней выходили материалы в проекте «Голоса во Тьме».
Клим Заярный — переводчик, рецензент, автор канала «Sworn2Black», где выходят перевод-субтитры к зарубежным короткометражным ужасам.
А.Х.: Насколько плотно боди-хоррор связан со сплаттером? Как часто, на ваш взгляд, эти жанры пересекаются? Может ли один обойтись без другого?
Алексей Петров: Боди-хоррор – по своей сущности более интеллектуальный жанр, чем сплаттер. Он говорит не столько про визуал, сколько про философкую подоплеку страшных деформаций. В основе качественных боди-хорроров, в зависимости от конкретного сюжета, лежит тревога о потере контроля над собственной плотью, мысли о размывании границ между своими темными и светлыми половинами, между человеком и машиной, насекомым, болезнью. По сути, кровь и эффекты служат не шоку ради шока, а метафоре про распад личности.
Сплаттер – субъективно более «низкий» жанр. Хотя если характеризовать его умными словами, то это “эстетика демонстрации”. Здесь как раз шок ради шока, с акцентом на гротеск, зачастую переходящий какие угодно границы.
Обойтись одно без другого легко может, и куда чаще именно это мы и наблюдаем. Здесь я имею в виду доминирующий перевес либо в сторону боди-хоррора, либо в сторону сплаттера.
Татьяна Шуран: Я думаю, в сплаттере всегда присутствует элемент боди-хоррора – физические увечья, но боди-хоррор не сводится к сплаттеру.
В частности, если считать боди-хоррором зомби-ужасы, где превращение происходит не мгновенно, а заражённый человек проходит мучительную трансформу, то это практически бесконечный список, зомби-фильмов и сериалов – множество. Мне больше всего запомнилось «Возвращение живых мертвецов 3» (1993), близкое к романтичной готике, где девушка-зомби втыкала в себя осколки стекла, чтобы болью заглушить голод и не наброситься на своего парня. В новейших зомби-фильмах даже присутствует психологизм, как в «Мэгги» (2014), где заражённая героиня и её здоровые родственники до последнего стараются сохранить, буквально, человеческие отношения.
Клим Заярный: На самом деле со сплаттер-фильмами боди-хоррорные почти не пересекаются. За исключением треш-фильмов от японцев, где боди-хоррорная составляющая выводит в апогей то самое гротескное, о чем сказал А. Петров.
Также элементы боди-хоррора часто и уместно вплетают в creature feature фильмы про монстров или фантастику об инопланетной угрозе. Когда их смотришь, то лишний раз съеживаешься от вида безобразных мутаций и телесных деформаций.
Как примеры фильмов о монстрах сразу вспоминаются “Метаморфозы: Фактор чужого” (1990), оригинальное «Нечто» (1982) и его очевидный омаж «Падший предвестник» (2015).
Из фантастики влияние боди-хоррора имеют “Вторжение похитителей тел” (1978), “Кукловод” (1994), “Вирус”, (1999) и 2-х серийный ТВ фильм «Вторжение» (1997). Уместно будет поставить в этот ряд и «9-й район» от Нила Бломкапа.
А.Х.: Какой жанр (вне темных тоже может быть) повлиял на боди-хоррор сильнее всего? Возможно, есть жанровое / вне-жанровое направление, на которое сам боди-хоррор / тоже оказал влияние?
Татьяна Шуран: По-моему, источник боди-хоррора – сама человеческая природа. Например, есть тема секса (принуждение, рабство) с ее фиксациями, перверсиями. Она, конечно, чаще встречается в низкобюджетных порнохоррорах и эксплуатации, но и в серьёзных фильмах есть – например, «Автокатастрофа» Кроненберга по роману Джеймса Балларда.
Есть тема пыток, которых бывает великое множество. В триллере «Мученицы» (2008) как раз показывают фото человека на китайской казни «линчи», «смерть от тысячи порезов», когда от тела отрезали с большими перерывами времени маленькие кусочки. В хоррор-классике «Уроды» (1930) героиню превратили в «женщину-курицу», отрезав ей руки и ноги. В мрачном сюре «Елена в ящике» (1992) то же самое проделал хирург со своей возлюбленной, хотя в итоге это оказалось только сном. Некоторые жертвы маньяков мучились в плену много дней. Этой теме часто посвящены сплаттеры («Подопытная свинка»), экстремальные хорроры («Человеческая многоножка», «Бивень»).
И, конечно, есть более экзотическая тема незаконных медицинских экспериментов. Для Запада это идея нацистской Германии, в Азии же вспоминают японскую оккупацию («Существо Кёнсона»).
Клим Заярный: Также часто с последствиями опытов маниакальных ученых и экспедиций в малоизученные дебри сталкивались персонажи старых научно-фантастических фильмов. До сих пор в боди-хоррорах сюжет часто строится вокруг опытов над своим организмом или телом (не)удачно подвернувшегося «испытуемого».
Но, думаю, серьезнее всего на боди-хоррор повлиял весь пласт палповых ужасов и научной фантастики 1950-х. От одного только названия вроде «Невероятно плавящийся человек», веет их густым духом.
Алексей Петров: Да, список фильмов, повлиявших на становление боди-хоррора, перечислить можно долго. Из не откровенно жанровых был «Андалузский пес» Луиса Бунюэля, где зрители видят разрезание бритвой глаза, которое невозможно забыть. Как раз в «Псе» участвовал Сальвадор Дали, многие полотна которого – конкретный живописный боди-хоррор, достаточно вспомнить «Великого мастурбатора» или «Мягкую конструкцию с варёными бобами».
Что до вопроса, на развитие чего в свою очередь повлиял сам боди-хоррор? Скорее всего, на компьютерные игры. Как минимум, в голову приходит дизайн монстров «Сайлент Хилл».
А.Х.: Мы коснулись конкретных фильмов. С работами упоминавшегося выше Кроненберга зрители, конечно, сталкивались. Потому, что мастера типа него известны всем. Но какие они – имена недооцененных режиссеров в боди-хорроре?
Клим Заярный: К ним бы отнес психологически проработанные “Медовый месяц” (2014) и “Амулет” (2020). В них интересно соединили крепкую драматическую составляющую и приемы нашего жанра.
Отдельно выделил бы японских трешеделов Юдая Ямагучи с его “Мясорубкой” (2005) и Ёсихиро Нисимуру с «Токийской полицией крови» и сиквелом к фильму Ямагучи – “Кудоку: Мясорубка” (2017). Если вы подыскиваете фильмы, где безобразное уже ни в каком виде не пугает, а вызывает желание растаскать отдельные кадры на мемы – вам точно к этим ребятам.
А.Х.: Может ли расчленение в телесном хорроре быть провокационным высказыванием режиссера на сложную тему — или это всегда эксплуатация нас, зрителей?
Алексей Петров: Расчленение в боди-хорроре может быть и глубоким высказыванием, и пустой эксплуатацией. Всё зависит от контекста, интенции и исполнения. Как раз в таком понимании стоит поделить великое множество боди-хорроров на два полюса: высокохудожественные картины и низкопробные.
Татьяна Шуран: Провокационная работа с проблематикой возможна. Но мы должны понимать, что восприятие «острых» образов аудиторией – всегда субъективно. Конечно, факт отвращения говорит о том, что некие струны аудитории затронуты, но редкий зритель готов размышлять на неприятные темы. Например, судя по отзывам, я боялась смотреть «Мучениц», но однажды посмотрела, и, как ни странно, фильм оказался мне близок и понятен, потому что соотношение ужаса и идеи оказалось гармоничным.
Клим Заярный: Фильмы в этом жанре всегда довольно провокативны, так как в них все работает на отвращение от вида уродующихся людей. Но зритель почему-то выбирает их досматривать.
Думаю, зачастую дело в эмпатии, которая просыпается под первоначальным отвращением. Во многих высокоценных боди-хоррорах авторы смогли подкрепить это чувство эмпатии, дав зрителю центральных персонажей, чья история не безразлична. Такие сюжеты используют боди-хоррор лишь как форму, а рассказывают о довольно понятных проблемах: зависимостях, страхе перед врачебными ошибками и серьезными увечьями, которые не дают жить как раньше.
А.Х.: Почему минимальные, почти незаметные дефекты на теле / в организме героя иногда пугают нас сильнее увечий?
Алексей Петров: Действительно, какая-то едва заметная пульсация под кожей, странный шов, неестественный изгиб пальца зачастую вызывает куда более глубокий, прямо-таки экзистенциальный ужас, чем фонтаны крови и оторванные конечности. В хорошо снятых боди-хоррорах это крайне действенный художественный прием. Что в «Мухе», что в «Субстанции». Потому, что откровенные увечья в кино – куда более примитивная, слабее действующая пугалка, особенно для опытных зрителей.
Татьяна Шуран: Мелкая гадость в организме пугает предчувствием того, во что она может разрастись. Например, есть прогрессирующие болезни типа опухолей, от которых нет лечения, так что больной лишен надежды и стимула бороться. Есть болезни, которые разрушают глубже, нанося вред самим личности и сознанию, чем ставят под вопрос существование некоей бессмертной неприкосновенной «души» в противовес «бренному телу». Возможно, та эмпатия зрителя, о которой говорит Клим, возникает благодаря попыткам персонажей сохранить человечность, разум, мораль, несмотря на пугающие изменения.
А.Х.: Страшно ли уродующееся тело само по себе — или нас пугает мысль, что оно может действовать без нашего согласия?
Татьяна Шуран: Я думаю, самое худшее – отсутствие согласия. Если кто-то наносит себе увечья добровольно, например, в ходе ритуала или эксперимента, это менее страшно. В продолжение мысли о вреде для психики из-за телесных увечий: никогда полностью нельзя сказать, что произойдет с личностью человека под пытками – тут можно вспомнить серию «Пила», японский «Гротеск» (2009)..
Алексей Петров: Само по себе уродство в кино, как и откровенные увечья – совсем не «ужас-ужас!» для опытных зрителей. Настоящий кошмар рождается, когда тело обретает волю и отказывается подчиняться. Только мастерски реализованный «бунт плоти» в кино способен напугать прожженных фанатов хоррора.
Яркий пример, «Муха» того же Кроненберга. Там главный герой Сет Брандл ужасается не тому, что он стал выглядеть как насекомое. Его ужас наступает в моменты функционального предательства: когда он плюет пищеварительными ферментами, не желая этого, когда его рефлексы меняются против воли. Тело Брандла продолжает жить, развиваться и мутировать по своей собственной, чуждой человеку логике. Это ужас биологического детерминизма, когда у ДНК есть свой план, и ваше сознание в него не входит.
А.Х.: Насколько тесно наша психология связана с телом? Когда вы заметите, что тело ведет себя пугающе, о чем подумаете: ужасное «происходит со мной» или с плотью»?
Татьяна Шуран: Как правило, деформация тела вызывает боль, а боль влияет на сознание, вплоть до полного разрушения, так что вряд ли кто-то может абстрагироваться от своей «плоти». Если не боль, то ограничение – подвижности, свободы. Когда деформация не ограничивает возможности, а расширяет, вряд ли человек испугается. Можно посмотреть на супергероев из комиксов, они своими деформациями довольны.
Алексей Петров: Вспоминаются уроки философии, которые проходил в университете. «Я мыслю, следовательно, существую». Автор – Рене Декарт. И вот получается, что когда всё в порядке, мы, к примеру, говорим: «Я поднял руку». Тело – инструмент, четко выполнившее мозговую команду. А вот когда тело ведет себя пугающе, мы в той же ситуации говорим: «У меня дрожит рука». То есть тело в буквальном смысле уже нам полностью не подчиняется.
В кино характерные примеры – все те же фильмы Кроненберга. В «Видеодроме» герой Макс Ренн сначала думает: со мной что-то не так (паранойя, галлюцинации). Но когда на его животе появляется пульсирующая рана-интерфейс, ужас смещается: это происходит с моей плотью — но эта плоть больше не моя.
Клим Заярный: Алексей Петров точно подметил, что люди перестают себя отождествлять с собственным телом, когда его части начинают работать хуже или портят внешний вид. В обычной жизни мы бываем не просто раздосадоваными из-за не подконтрольности телесного – она часто толкает нас к аутоагрессии и самоповреждению.
Эту жесткость и отчуждение собственного «Я» от его физического продолжения часто и эффектно обыгрывают художественно. Например, в «Зловещих мертвецах 2» Эш c остервенением отрезал себе одержимую руку, а в «Пустоте» (2016) медсестра срезает с себя лицо, со словами что «оно – не ее».
А.Х.: Мы все ближе подходим к теме психологического дискомфорта. На чем сильный боди-хоррор держится по-настоящему? На визуальных эффектах или на той самой психологической подоплеке? Зритель получает большее удовольствие от «плотского» визуала или от страданий жертвы?
Алексей Петров: Об этом уже говорили ранее, и здесь вновь подчеркну: на психологической подоплеке. К ней же относятся философские и социальные концепции, о чем также упомянуто. Хотя, безусловно, визуальные эффекты тоже важны, потому что в их отсутствие боди-хоррор перестанет быть собой. Тот же «Видеодром» без визуальных эффектов потерял бы ключевую метафору. Ибо прорастающая в плоть технология должна быть видима, чтобы стать убедительной.
Клим Заярный: Действительно, «кроненберговщина» (или «боди-хоррор иносказательный») держит зрителя за счет игры с образами — и фантасмагоричностью. Нам интереснее узнавать в телесных деформациях какие-то подспудные, даже фрейдистские страхи. Но вдвойне эффектно, когда все отталкивающе на экране искусно обставлено. Когда, например, ты не просто считываешь страх перед ЗППП при просмотре «Бешенной» (1977). У тебя еще и челюсть отвисает, когда у героини из неочевидного места вылезает мясистый отросток с жалом.
Однако не думаю, что любовь к «кроненберговщине» мешает настоящему хоррор-поклоннику просто наслаждаться умело выполненной бутафорией и мехатроникой в фильмах типа «Нечто», «Чужой» или «Левиафан». Боди-хоррор всегда работает хорошо, если запечатлевает что-то живое, сочащееся и шевелящееся неестественным, но правдоподобно снятым образом.
А.Х.: Насколько важна для боди-хоррора идея вторжения Иного (инопланетный эмбрион у Р. Скотта, вирус и т.п)?
Татьяна Шуран: Это огромная ветвь научно-фантастического боди-хоррора. Например, один из типичных таких сюжетов, представленный на самой заре жанра, — фильм «Капля» 1958 года. Мерзкий инопланетный организм либо «питается» телом человека, либо «перекраивает» под себя, меняя заодно и психику. Там задействован базовый страх потерять контроль над своим телом и, как следствие, над своей жизнью. Позже, в 2006-м сняли современную версию «Капли» – «Слизняк». Как правило, главная цель таких фильмов – вызвать физическое отвращение. Мне не очень нравится такой подход. Всё-таки для меня лучший боди-хоррор — тот, который заставляет размышлять.
Клим Заярный: Боди-хоррор все меньше говорит о вирусах, заразивших нас извне. Теперь он чаще показывает паразитов, которые изначально развиваются внутри тела. Потому как от осознания, что в твое тело вторглось нечто, чему ты не можешь помешать, поднимается прямо-таки животный ужас.
Этот концепт червя, который или жрет нас или полностью подчиняет волю человека – мощный по двум причинам. В таких сюжетах, инфицирование происходит скрытно, и зло долго не проявляет себя. А когда проявит, то либо персонаж безобразно умрет, либо превратится в какую-то тварь. Тут же его собратьев по несчастью посещает мысль: «Черт, я ж мог заразиться, меня теперь то же самое ждет?». Следует мощная инъекция паранойи и страха неопределенности.
Алексей Петров: Да ,«Чужой» Ридли Скотта – наглядный пример. Действительно, инопланетный хищник паразитирует на человеческом теле, превращая его в инкубатор. По сути, использует нашу плоть против нас. Для кого-то это будет основополагающий элемент жанра. Но лично я все же не относил бы все боди-хорроры к идее «вторжения Иного».
А.Х.: С чем у вас ассоциируется «востребованная» зрителем телесность? Она сексуальная или направлена на здоровье? Что страшнее: быть здоровым, но уродливым (как поначалу в «Мухе» Кроненберга) или стать сексуальным идолом, уничтожив здоровье омолаживающими препаратами, как в «Субстанции»?
Татьяна Шуран: По сути, вопрос: что важнее, красота или здоровье? Вероятно, быть здоровым, но уродливым – страшнее. От внешности зависит социализация, успех: невзрачных людей социум не замечает, а уродливых – отвергает, им как минимум приходится бороться с предрассудками окружающих. Например, Эрик – «Призрак Оперы», монстр Франкенштейна, отвергнутые и лишенные будущего из-за уродства. Опыт показывает, что люди часто жертвуют здоровьем ради красоты.
Алексей Петров: На понятие телесности можно смотреть по-разному. По моему восприятию телесность, прежде всего, — сексуальная. И большинство жанровых режиссеров говорят в своих фильмах именно об этом. То есть в боди-хоррорах, как правило, тело – одновременно и объект желания, и объект ужаса, что создает когнитивный диссонанс. Кроме того, сексуальность в хоррорах политизирована. В кино задаются вопросы: кто имеет право быть желанным? Чье тело «легитимно» в кадре? У того же Кроненберга это так или иначе отражено во многих фильмах.
Говоря о том, что страшнее, в противопоставлении «Мухи» и «Субстанции». Лично для меня страшнее мысли, заложенные в «Субстанцию», при всем восхищении «Мухой». Во втором фильме злоключения главного героя – это следствие несчастного случая. А вот в «Субстанции» это буквально добровольное саморазрушение. Там четко заложена мысль, что мы сами покупаем препараты, ложимся под нож, голодаем, истязаем себя ради стандарта, который никогда не будет достигнут.
Клим Заярный: Боди-хоррор – это вообще широкое пространство для выведения разных тезисов. Можно как в «Субстанции» раскручивать тему бездумной погони за идеальной внешностью из-за неумения разглядеть свою самоценность. Можно, как в «Мухе», выразить страх полной потери человеческого облика и выпадения из социальной среды. Но в «Мухе» выводится еще и мораль о вреде слепых амбиций. То, что герой после скрещивания с насекомым стал агрессивнее и сексуально активнее, можно списать не только на мутацию, а и на распаленные амбиции. Он ведь реально добился прорыва в своей работе.
В двух фильмах персонажи сотворили с собой необдуманное из-за уязвленного эго, и дальше уверенно пошли на рожон. В «Субстанции» – из-за упертого непринятия «ущербной» части себя («я должна существовать только красивой»). В «Мухе» персонаж даже в запущенной стадии преспокойно изучает себя как предмет опытов. И из такого же научного интереса хочет проверить, вернет ли ему прежний вид скрещивание с возлюбленной девушкой.
Самое важное в этих фильмах – то, что из-за маниакальности люди угробили собственные тела. Внешний эффект, будь то наполненность жизнью или безупречная внешность на недельку, дал им повод недолго поэкзальтировать. Проблема в том, что на “недолго” они не согласны, и ныряют в омут с головой, игнорируя даже те последствия, что уже есть.
А.Х.: За красоту приходится платить. Становится ли монстр (насильник / убийца) в боди-хорроре страшнее, когда он физически привлекателен (как в «Титане» Ж. Дюкруно) ? Не вызывает у нас ли красота подсознательный страх («красива – значит, опасна»)? Или мы просто боимся быть уродами / жертвами на фоне других?
Татьяна Шуран: Думаю, важнее вопрос, на что готов человек ради совершенного тела. Обычно это красиво называют «бессмертие», но, по сути, имеются в виду вечная красота, сила, молодость. Здесь вспоминается роман «Портрет Дориана Грея». Пока у нас молодое, красивое, сильное тело, мы гораздо меньше тревожимся о своём поведении и моральных дилеммах. То же самое видим и во многих вампирских сюжетах. «Душу» не видно, и вообще неизвестно – есть ли она, а физическое бессмертие – это мечта, ради которой персонажи готовы убивать, буквально пить чужую кровь. Если ты бессмертен и загробное воздаяние тебе не грозит, понятия морали и греха превращаются в пустой звук, потому что при жизни злодеи обычно остаются безнаказанными. В «Интервью с вампиром» (1994) по роману Энн Райс серьёзно раскрыта эта тема, возможно, здесь секрет популярности фильма и книги. Получился некий антипод боди-хоррора: что станет с душой в идеальном теле?
Алексей Петров: Да, красивый монстр в боди-хорроре часто не просто убивает, он соблазняет. И зритель, смотря на это, испытывает далеко не радужные впечатления. Жертвы как будто сами виноваты в своих бедах. Ведь поддаваясь соблазну со стороны красивого монстра, они хотят быть рядом с ним, даже когда чувствуют опасность. Это метафора токсичных отношений, абьюза. Ну и плюс зритель как будто говорит сам себе: я ведь тоже смотрю на экран с желанием, я тоже поддаюсь соблазну этого монстра. Как будто оправдываю чудовище, потому что оно мне нравится.
Кино как раз играет на когнитивном диссонансе: в нас на подсознательном уровне заложено, что красивое – это что-то хорошее. А боди-хоррор часто показывает, что красивое – это признак серьезной опасности. То есть буквально задается философский вопрос: как что-то столь прекрасное (как красивый вампир) может причинять боль?
А.Х.: В боди-хорроре можно увидеть намеки на гипотетическое будущее – если не настоящее. Потому, что часто тела людей ломаются под воздействием агрессивной среды: бедности, тяжелого физического труда, ранения на войне. Или из-за преждевременного истощения, когда нельзя найти лекарство от тяжелой болезни, — как в зомби-апокалипсисах, где богатые выживают, а брошенные маргиналы превращаются в чудовищ (как в «Аннигиляции» Гарленда или «Дистрикте 9» Бломкампа). Может ли человек управлять средой, которая влияет на его тело? Или единственный выход – подстраиваться под нее, потому как упредить будущие изменения в наших телах невозможно? Все, что мы можем – покупать лекарства от симптомов? Насколько боди-хоррор – про наше будещее?
Алексей Петров: Наверное, истинная культурологическая ценность качественных боди-хорроров и их ужасающая суть в том, что это жанр-пророк, который уже стал диагнозом тому, что происходит. Многие из того, что ранее показывалось в классических боди-хоррорах, мы наблюдаем сегодня в реальной жизни. Так «Аннигиляция» Гарленда по сути своей — не про инопланетное вторжение. Она говорит о неконтролируемой мутации экосистемы, в которой человек — не хозяин, а звено из множества других элементов, подлежащих пересборке.
Более радикально высказывается Ричард Стэнли в «Железе» (1990), где показывает квинтэссенцию техно- и боди-хоррора: мы видим робота, который собирает себя из человеческих останков в замкнутом пространстве. Стэнли де-факто предвосхитил тревоги о слиянии искусственного интеллекта с плотью, что сегодня стали мейнстримом.
Жанр работает как ранняя система предупреждения. Он материализует тревоги, которые общество еще не готово озвучить прямо. На мой взгляд, человек не может глобально управлять средой, влияющей на его тело. Мы способны только подстраиваться, осознавая механизмы влияния. Как раз боди-хоррор разоблачает миф о том, что люди способны «оптимизировать» тело, подчинив его своей воле.
Таким образом, конечно, боди-хоррор говорит про наше будущее.
Клим Заярный: Cтрах в боди-хоррорах рождает неспособность подчинить биологическую жизнь техно-контролю. В кино отчетливо видно, как этот страх терзает центральных персонажей. С другой стороны, не скажу, что боди-хоррор уверенно обрисовывает контуры будущего, как это делает антиутопическая фантастика. На мой взгляд, в нем чаще видны опасения по поводу скрытых опасностей из-за неизученных болезней и сомнительных способов лечения. Врачебные практики чуть ли не до середины XX века оставались довольно варварскими. Часто человека оставляли инвалидом, спасая от верной смерти. Так что медицина в боди-хоррорах еще долго останется главной злодейкой.
Татьяна Шуран: Судя по кино, люди скорее надеются на улучшение тела с помощью науки, а не на рост всё новых «ужасов». О «наших» будущих телах чаще говорят в боевиках: клонирование для трансплантации органов («Остров», «Не отпускай меня»), искусственная оболочка («Суррогаты»), пересадка сознания на компьютерном носителе («Видоизменённый углерод»). К футуристическим боди-хоррорам можно отнести фильмы Кроненберга, ставшего уже притчей во языцех: кроме упомянутого выше «Видеодрома» он снял «Преступления будущего», «Экзистенцию». Там телесные трансформы связаны с идеями изменения сознания и всей цивилизации. Но вот “Аннигиляция” страшным фильмом может показаться не всем. Кто-то воспримет его как метафору необходимого обновления. И я бы не назвала боди-хоррор пророческим, скорее, он отражает существующее положение дел, изначальную уязвимость человека.
А.Х.: Теряет ли человек право распоряжаться собственным телом? Возможно ли, что в будущем, с развитием биотехнологий, тело перестанет быть нашей собственностью? Что бы вы выбрали: мутировать под препаратами, но выжить – или остаться таким, каким вас создала природа, даже если придется умереть?
Алексей Петров: Юридически тело пока защищено от утраты прав на него, а вот в философском контексте, возможно, уже нет. И боди-хорроры наглядно отражают всё это, причем, как было сказано, снятые много лет назад.
Татьяна Шуран: Здесь еще уместно сказать о популярном боевике «Потрошители» и необычном готик-хоррор мюзикле «Генетическая опера». В обоих сюжетах нас ждет служба, вырезающая из несостоятельных должников искусственные органы, которые были взяты в кредит. Думаю, такое вполне может быть. Однако, как я говорила, по большей части боевики и супергеройская фантастика смотрят на возможные мутации с оптимизмом. В хорроре же научные эксперименты над телом заканчиваются плохо. Хотя, конечно, в реальности радикальных изменений человеческого организма пока нет
А.Х.: Можно ли сказать, что главный ужас боди-хоррора — это мысль о том, что тело нам никогда не принадлежало?
Алексей Петров: Если мы говорим о том, что мысль «тело нам никогда не принадлежало» – основополагающая составляющая любого боди-хоррора, то вряд ли. Но если под понятием «главный страх» подразумевается самый действенный ужас отдельных боди-хорроров, то тогда – да. Например, в «Нечто» Карпентера транслируется вопрос: твое тело может быть идеально скопировано, заменено изнутри; только как ты теперь докажешь, что «ты» — это все еще ты?
Татьяна Шуран: Здесь многие неизлечимо больные / калеки скажут, что тело – это ловушка и тюрьма для души, а при особенно жестком стечении обстоятельств – еще и пыточная камера. Оказаться «в ловушке собственного тела» — довольно жутко. Когда тело мешает жить. Если оно сильно повреждено, это может стать подлинным кошмаром. Начиная с банального несчастного случая, который может произойти с каждым: например, перелом позвоночника – и здравствуй паралич от головы до стоп.
Клим Заярный: Для меня центральный страх в боди-хорроре – страх потери идентичности, а затем — сегрегации. Без привычного облика выпадаешь из жизни, не можешь вести любимую деятельность и поддерживать привычные контакты с близкими. Это, к сожалению, страшная реальность для многих, чья жизнь пошла под откос, после серьезных увечий.
В боди-хорроре ужас разрушения идентичности и расчеловечивания – самый грозный. Он вдвойне страшен из-за неотвратимости угрозы – от убийцы или монстра можно отбиться, спрятаться или убежать. Но куда тебе деваться, если в монстра превращаешься ты сам?
А.Х.: Что ж, во время технологических прорывов все, что нам остается – это адаптироваться, чтобы не стать «биологическим уродом», чей организм неотвратимо начнет отличаться от других людей, что уже сейчас медленно стареют и чувствуют себя здоровее за счет передовой медицины, которую не каждый может себе позволить.
Однако в такой новой реальности стоит задать вопросы. Может быть, прорыв в изменении тел – всего лишь часть того, что нас ждет? Возможно, у ДНК действительно есть свой план, в который наше сознание не входит? Скорее всего, такова правда, и мы хорошо это чувствуем, как вид. Иначе мы бы не боялись незаметных дефектов на теле. Ведь организм человека хорошо знает, что такое процесс внутри, который уже запущен…
И как бы охотно кто-то не верил в размывание границ между человеком и машиной, человек по-настоящему не может полностью контролировать среду, где находится – или оболочку, в которой живет. Тело никогда нам не принадлежало.
