Хоррор, мистика и саспенс

Интрига раскрывается постепенно и неторопливо, аж до экватора, пока не собирается классическая команда борцов со злом (правда, без шерифа, старина Стивен не одобряет). С обильными флеш-беками, порой на целую серию (давняя история традиционно снята в такой темноте, что фиг чего разглядишь). В наличии обманчивый промежуточный финал. Основная линия прямиком из взрослого и качественного хоррора, а вот периодическое подмигивание от создателей сериала, вводящих в процесс комедийные элементы, их порой ироничное отношение к событиям попервой изрядно сбивает. То карга, невзирая на свою неотвратимость, выглядит изрядно фарсово, то ведьмины байки прерываются на диво легко, то ГГ пугается чрезмерно нарочито, то некоторые реакции персонажей воспринимаются с неловкой улыбкой. Потом, правда, привыкаешь. Здоровая доля юмора в ужастике? Ну и бог с ним. Не ОСК какое, и ладно.

Вишенкой на торте -- стеб над провинциальными, пасторальными нравами и порядками. Сотрудниками мэрии, лениво работающими по пару часов в день. Жадными мелкими бизнесменами, не желающими платить налог с продаж. Аборигенами, ни в грош не ставящими демократически избранного мэра и делающими все, что их левая нога пожелает. Презрительно косящимися на туристов, везущих им денежки. Забавными традициями, типа обязательного заплыва городского главы, зачинающего купальный сезон. Грибами-эндемиками, открывающими 3-й глаз. Повальными суевериями, связанными буквально с каждым клочком городской территории. Шерифом, жаждущим свалить из этого богоспасаемого места.

На фоне острова людские персонажи смотрятся слабее.

Том Лофтис (Риз). Рационалист, не верящий в сверхъестественное, скептик в царстве суеверных провинциалов. Выросший на большой земле. Называющий алкоголизм – единственным проклятием острова. Не всегда следящий за языком. Искренне желающий создать из унылого острова новый туристический рай. Чиновник, вынужденный не приказывать, а убеждать. Ушлый, деятельный, но мягкотелый, «не способный даже сына контролировать». Всем сердцем стремящийся защитить отпрыска-подростка от всего на свете. С детства прослывший неженкой. Пугливый и трусоватый, чего греха таить, но способный взять себя в руки и преодолеть страх, когда это необходимо.

Том претерпевает красивое развитие характера, осознавая, что не все в этом мире можно объяснить с научной точки зрения. И за порогом тебя могут поджидать непредставимые опасности.

Также на нем лежит задача продемонстрировать зрителю немалый кусок идейной основы сериала, о которой поговорим чуть позднее.

Риз, которого я видел в ролях сильных характером парней по обе стороны закона, тут создал абсолютно иного персонажа. Мягкого, трогательного, ни капли не героического, регулярно ошибающегося. Лишь в критической ситуации готового собраться, и преодолев собственные косяки, постоять за себя. Того, кому просто сопереживать, и с кем себя легко ассоциировать зрителю.

Пугается Мэттью, как я уже писал, не всегда естественно (возможно дело в режиссерской задаче, вносящей в ужасы юморную струю), зато к удивлению и ошарашенности в его исполнении, не подкопаешься. В этом ключе стоит отметить серию с грибо-нарко-забавами ГГ.

Вик (Рут ). Экс-моряк, местный чудик, юродивый и паникер, в отличие от мэра, всем сердцем верящий в темную сторону острова. Изо всех сил старающийся донести эту веру до сердец и умов всех окружающих. Когда нелепый и смешной, когда резкий и целеустремленный. Но всегда убежденный в своей правоте. И было отчего. Такой психотравмы в 16 годочков никому не пожелаешь.

Патриша (О`Флинн («Отец Браун»). 40-летняя помощница мэра, некогда чуть не ставшая жертвой серийного убийцы, отправлявшего на тот свет местных девиц. Или нет? Ведь доказательствами того случая стали только слова самой Патриши. Неловкая, нескладная, закомплексованная, одинокая, несоциализированная, слывущая «чокнутой», жаждущая дружбы и признания любительница книг, квартирующих в немалом фургоне. Ревнующая своего шефа к каждому столбу. Жалеющая об уходящей молодости.

Команда борцов с нечистой силой подобралась еще та.

А теперь пару слов об идейном пласте проекта.

Постановщики ставят зрителя перед зеркалом не самых лучших людских качеств. Героям сериала мешают гордыня, неверие, жадность, излишний скептицизм, страх, толкающий на ужасные поступки. Застит глаза жажда социальной значимости и попытки выбраться из-под пресса общественного буллинга. Качества, которые приходится преодолеть протагонисту и его друзьям, чтобы выжить и спасти себя. А заодно и своих избирателей.

Постановщики предостерегают против сделок с совестью и тьмой. Напоминают о необходимости жертвенности. Любви, дающей силу сопротивляться злу и несправедливости.

Ничего нового, но смотрится уместно.

Эрго. Не оригинальный, и местами рыхловатый, но все ж приятный глазу ужастик, смешавший в коктейль множество хоррор-элементов, и разбавивший мрачную атмосферу проклятого острова ироничным отношением к событиям.

Режиссер: Хиро Мурай

В ролях: Мэттью Рис (I), Кейт О'Флинн, Дэвид Армстронг, Кристофер С. Джеймс, Иэн Лайонс, Рейнальдо Тройя, Кевин Ф. Конуэй, Шоун Джайн, Ли ДиФилиппо, Стивен Рут, Джеймс ДюМонт

     Sebzes (досл. Урон)

КЛ: Урон

АВП: Damage D10+7

Лаци неожиданно стал Денешем, варвара, которого отыгрывает Ноэль, зовут не Бугай, а Топор (The Ax). Империя Долритор в АВП звучит как Dolritori Empire – вероятно, переводчица интерпретировала последнюю i как венгерский суффикс прилагательного, но решила, что «Долриторская империя» не особенно звучит.

Вырезана фраза про стрижку Балажа.

В описании Шари убрано всё, что после слов «или купонов на скидку».

КЛ: «и всегда ко второй половине игры ему становилось скучно», АВП: «and he was getting tired of the game. He might have already been tired of it after the first or second session» («и он уже уставал от игры. Возможно, устал ещё после первой или второй сессии»). Вырезан финал абзаца начиная со слов «Но игра».

КЛ:

цитата

Они съехались с Лаци полгода назад, и он не мог поверить своему счастью. Фружи была по всем параметрам лучше, чем его бывшие, поэтому Лаци легко смирился с тем, что она вставляет в свою речь английские слова. Она постоянно вклинивала мемные фразы, например, «oh, no» или «fucking», а однажды сказала, что «начальник смирился с тем, что я socially inept». Она писала рекламные тексты и без особых усилий надевала ту холодную, ироничную будапештскую маску, которую Лаци совершенно не понимал. Во время игры Фружи с кем-то чатилась и делала самокрутки. Лаци знал, что до этого она уже снюхала дорожку кокса в туалете, что было трудно связать с невинным фэнтезийным приключением, но он ничего ей не сказал. Фружи не питала больших надежд, будто жизнь была побочным продуктом чего-то большего, и девушка просто терпела эту жизнь, а не жила.

АВП:

цитата

Dénes and Fruzsi had moved in together six months ago, and Dénes still couldn’t believe his luck. Fruzsi was ten years younger than him, and was at least two notches above his previous girlfriends – and at least four notches above Dénes himself – so he had to keep his patience. She would irritatingly incorporate meme English into her vocabulary, mostly expressions she picked up on Reddit and forced into Hungarian sentences. She worked as a copywriter and was able to effortlessly adopt that cold, ironic, and detached Budapest attitude that Dénes had never managed. She had a little bit of a habit, but that was natural in Budapest’s corporate world. Dénes knew that the girl had just done a line of coke in the bathroom, which was difficult to reconcile with the innocence of fantasy adventures, but he kept his opinions to himself. Sometimes Fruzsi needed a line, otherwise she fell into a gloomy mood.

«Денеш и Фружи съехались полгода назад, и Денеш всё ещё поверить не мог своему счастью. Фружи была на десять лет моложе, а ещё была на пару классов выше его предыдущих пассий — и по меньшей мере на четыре класса выше самого Денеша — так что ему приходилось быть терпеливым. У неё была раздражающая привычка использовать в речи английские мемы, в основном выражения, которые она подцепила на Реддите и насилу впихивала в венгерские предложения. Она работала копирайтером и могла без усилий нацепить холодную, ироничную и отстранённую будапештскую манеру, которая Денешу никогда не давалась. И помаленьку торчала, но в корпоративном мире Будапешта это было в порядке вещей. Денеш знал, что девушка только что снюхала в санузле дорожку кокаина, что плоховато вязалось с невинными фэнтезийными приключениями, но держал своё мнение при себе. Иногда Фружи нуждалась в дорожке, чтобы не хандрить».

Вырезаны фразы «Он надеялся, что познакомится тут с какой-нибудь девушкой, но Фружи была занята, а Шари кожа да кости, даже подержаться не за что. Не вариант» (КЛ).

Вырезан вопль Фружи после спасения грифона, немного сокращён следующий абзац.

КЛ: «Потом произошло неизбежное», АВП: «They were all hungry and ready for the excitement of violence» («Все были голодны и готовы к упоению насилием»).

Вырезан абзац «Эта игра шла по-другому», следующий фрагмент диалога (КЛ):

цитата

Кажется, Балаж все еще не понимал, чего хочет Ноэль. Он чесал нос, чтобы потянуть время. Шари тоже посмотрела на Ноэля.

– Харош фигней страдать, а!

Балаж поднял руку и хотел что-то сказать.

КЛ:

цитата

Балаж молча смотрел перед собой, как будто хотел просто исчезнуть отсюда.

АВП:

цитата

Balázs stared dumbly at nothing at all, as if trying to block out the world. He knew he had to say something, anything. So he forced himself.

«Балаж тупо глядел в пустоту, словно пытаясь отстраниться от всего мира. Он знал, что нужно что-то ответить, ну хоть что-нибудь. Так что он заставил себя».

Вырезана реплика Шари «Ну пусть попробует» (КЛ). Также вырезан пассаж «Это же что-то означает. Хотя бы он понимает, что так нельзя? Дерек, вор двадцатого уровня мог бы вмешаться, украсть оружие Бугая или вообще напасть на него. Вдвоем с Ислой они могли бы одолеть варвара» (КЛ). Вырезан пассаж о подростковых фантазиях Ноэля: сразу после «Обыграть самого мастера игры!» идёт «Свое возбуждение он попытался скрыть за маской цинизма» (КЛ).

Когда Лаци/Денеш рассуждает, что они могут играть хоть за демонов, вырезана фраза «Ужасных, жестоких существ, которые питаются только страхом» (КЛ).

КЛ:

цитата

– Я раздвигаю ей ноги, – говорит Ноэль. – Она сопротивляется или нет?

Балаж поджал губы. Сопротивляется или нет? Что бы сделала Исла? Балаж сжал кулаки.

– Сопротивляется! – сказал он. – Она плюет тебе в лицо!

– Я даю ей пощечину, – сказал Ноэль, – и хватаю за руки.

– Кидаем!

Ноэль ухмыльнулся.

– Кидаем!

Исла выбросила один. Бугай – десять.

АВП:

цитата

‘I’m forcing her legs open,’ Noel said. ‘Will she resist or will she let it happen?’

Balázs’ hand clenched into a fist.

‘She fights!’ he said. ‘She’s grabbing at your eyes with her fingernails!’

‘I’ll hit her,’ Noel said. ‘Hit her hard. And I’m pinning down her arms.’

‘We’ll roll!’

Noel smiled.

Isla threw a one. The Ax threw a ten.

«— Я раздвигаю ей ноги, — сказал Ноэль. — Станет ли она сопротивляться или позволит этому случиться?

Рука Балажа сжалась в кулак.

— Она борется! — ответил он. — Пытается выцарапать тебе глаза!

— Ударю её, — сказал Ноэль. — И сильно. И прижму её руки.

— Бросаем!

Ноэль улыбнулся.

Исла выбросила единицу. Топор — десятку».

КЛ:

цитата

Балаж ушел в восемь часов. В его рюкзаке лежали карточки персонажей, заметки и кубики. Это было обычное приключение, как и всегда. Ничего необычного для этого мира не произошло.

Когда он подходил к дому, его начало трясти. Может, температура? Наверное, подхватил что-то. Последнее время он часто простужается, это явно из-за возраста. Около дома он разрыдался, даже не понимая почему. Его память стерла всю ту боль, что они причинили Исле этим вечером.

АВП:

цитата

Balázs left the apartment at eight o’clock, with the character sheets, notes, and dice in his backpack. When he stepped out of the building, he began to shake uncontrollably. By the time he got to the end of the street, he was crying, but he couldn’t understand why. His thoughts kept circling around the violence that had been done to Isla without ever reaching the core of the event. Even though he had narrated it, he now turned the memories of his own narration into a blank page, as if nothing had happened. But that wouldn’t protect him for long.

An act of senseless violence had been committed, and there was no turning back.

There were many things the adventurers didn’t know about their game master.

«Балаж ушёл из квартиры в восемь часов, унося в рюкзаке листы персонажей, заметки и кубики. Когда он вышел из здания, его неудержимо затрясло. В конце улицы он уже плакал, но не мог понять, почему. Его мысли вертелись вокруг насилия, совершённого над Ислой, не достигая сердцевины события. Пусть даже он об этом рассказал, теперь он обратил воспоминания о своём повествовании в пустую страницу, как будто ничего не случилось. Но эта защита продержится недолго.

Свершился акт бессмысленного насилия, и дороги назад не было.

Игроки много чего не знали о своём гейммастере».

В описании аварии пропущено несколько фраз: «Согласно другой версии, на дорогу выскочило какое-то животное, и брат Балажа неудачно повернул руль» (КЛ), «Но он так же громко ревел и был так же с ног до головы покрыт кровью, как новорожденный» (КЛ), «Однако примерно полтора года он находился между этими двумя жизнями» (КЛ).

КЛ:

цитата

Они много читали на эту тему, к тому же психолог в больнице рассказал им, чего можно ожидать и как Балаж справится со своей травмой. Очень часто пострадавшие прибегают к черному юмору. Например, с нотками фатализма в голосе говорят: «В жизни надо попробовать все». Также возможно самоповреждающее поведение, самокритика, депрессия, вызванная чувством вины, или мысли о самоубийстве. Родители были готовы ко всему. Они смогли пережить смерть старшего ребенка и не хотели потерять среднего. Надо оставаться сильными ради Балажа, пусть даже он будет шутить шутки про смерть. Однако произошло нечто другое, и родители поздно это заметили.

АВП:

цитата

They thought they had been prepared for this. A psychologist at the hospital had explained to them what they could expect and how survivors process trauma. They decided to stay strong for Balázs’ sake and put up with anything he said or did as long as it helped him to get back on his feet. But Balázs dealt with the trauma in a different, altogether more disturbing way than the doctors had predicted.

«Они думали, что подготовились к такому. Психолог в больнице объяснял, чего можно ожидать и как выжившие справляются с травмой. Они решили оставаться сильными ради Балажа и мириться со всем, что бы он ни говорил или ни делал, лишь бы это помогло ему подняться на ноги. Но отношения Балажа с травмой оказались не такими, как предсказывали доктора, и куда как более тревожащими».

КЛ:

цитата

Психиатр пытался объяснить мальчику, что ведь до этого мир всегда был в порядке. На это Балаж спокойно ответил, что да, все было в порядке, а потом жизнь его брата разлетелась на кусочки в салоне автомобиля. Психиатр напомнил, что один несчастный случай не определяет жизнь в целом. Однако Балаж сказал, что это ложь, которую говорят себе все люди. Ведь они не могут принять тот факт, что их жизнь по сути бессмысленная и хаотичная масса. Балаж тоже не хотел это принимать, но у него не было выбора. Ведь он выжил, хотя время от времени ему думалось, что лучше бы он умер там, в машине.

АВП:

цитата

The psychiatrist wanted Balázs to stop projecting the experience of the accident onto his entire life, thus turning it into one giant car crash. Balázs knew the psychiatrist was right, but he also realized that the man’s steadfast insistence on the stability of the world was a lie, a form of self-deception spread by those who believe they are in control of their own lives. He understood the nature of this self-deception, but he was beyond that. He had survived the accident, although he felt it would have been better to perish, and self-deception was no longer an option. Life was governed by agents of chance, and nobody was in control. But knowing that didn’t lessen his fears.

«Психиатр хотел, чтобы Балаж прекратил проецировать пережитое в аварии на всю свою жизнь, тем самым превращая её в одну гигантскую автокатастрофу. Балаж знал, что психиатр прав, но также понимал, что его упрямые заверения в стабильности мира — ложь, форма самообмана, распространяемая теми, кто верит, будто контролирует свои жизни. Он понимал природу этого самообмана, но сам оставил его позади. Он пережил аварию, хотя чувствовал, что куда лучше было бы погибнуть, и теперь места для самообмана не осталось. Жизнью правили агенты случая, и контроля ни у кого не было. Но это знание не умаляло страхов Балажа».

Из пассажа о травмировании себя вычеркнуто упоминание иголок, оставлены только ножи. Целиком вырезан абзац о том, как Балаж забирался в чужие дома.

КЛ:

цитата

Энике не сдавалась, ведь одного брата она уже потеряла. Ей пришлось перепрыгнуть через детство и быстро вырасти. Ей было не до себя и своих хотелок, Энике думала, как бы спасти Балажа от самого себя. Позже она шла с этим принципом по жизни: она помогла родителям пройти через развод вместо того, чтобы наслаждаться годами студенчества; спасла первого мужа от лудомании, поставила на ноги детей. Говорят, такие люди могут легко заболеть, потому что они вбирают в себя боль и проблемы остальных. Если это правда, тогда Балаж отчасти стал причиной ее раковой опухоли. Но это не более чем просто предположение. Может быть, плохие вещи случаются без причины даже с хорошими людьми.

Фильмы, спорт и другие игры уже не помогали, поэтому Энике предложила брату настольные игры. Взяв пару книжек по M.A.G.U.S., она организовала первое приключение (аккуратно следуя всем сюжетным поворотам). Сначала Балаж не хотел обижать сестру и согласился поиграть, ведь даже будучи в таком состоянии, он чувствовал, что этот момент обладает особой ценностью для них обоих.

АВП:

цитата

His sister Enikő fought for Balázs with everything she had. She was resilient. She had already lost one sibling and didn’t want to lose another. Enikő skipped the years she could have spent as a child and pushed herself into adulthood prematurely. She no longer cared about herself and her own needs; her only task was to save Balázs from himself. This became a recurring principle in her later life as well: she helped her parents through divorce instead of enjoying her college years, she helped her first husband out of a gambling addiction instead of enjoying her adult life, and she also ushered her own children into adulthood at the cost of hollowing herself out.

When movies, sports, and other games failed to restore Balázs’ faith in the world, Enikő tried role-playing games as a last resort. She equipped herself with a set of borrowed manuals for M.A.G.U.S., a Hungarian knock-off of Dungeons & Dragons, but in many ways a better functioning system. She narrated an adventure herself and did an exemplary job of sticking to the twists and turns of the pre-made adventure module. Balázs only joined in so as not to upset his sister, because even in his condition he felt that something particularly valuable had developed between them.

«Его сестра Эникё боролась за Балажа изо всех сил. Она была стойкой. Уже потеряла одного брата и не хотела потерять другого. Эникё пропустила годы, которые могла бы провести ребёнком, и раньше времени вытолкала себя во взрослую жизнь. Она больше не заботилась о себе и собственных нуждах: её единственной задачей было спасти Балажа от самого себя. В дальнейшем она продолжала руководствоваться тем же принципом: помогла родителям пройти через развод вместо того, чтобы наслаждаться студенческими годами, помогла первому мужу справиться с лудоманией вместо того, чтобы наслаждаться взрослой жизнью, и заодно поставила на ноги собственных детей, в процессе опустошив себя.

Когда фильмам, спорту и другим играм не удалось восстановить веру Балажа в мир, Эникё испробовала в качестве последнего средства ролевые игры. Вооружилась набором одолженных руководств по M.A,G.U.S., венгерскому клону «Подземелий и драконов», хотя во многих отношениях более удачной системе. Она сама вела приключения, с образцовым прилежанием следуя поворотам и выкрутасам готового сценария. Балаж присоединился только для того, чтобы не расстраивать сестру, потому что даже в таком состоянии чувствовал: между ними возникло что-то особенно ценное».

За что АСТ так ненавидит букву Ё, что вырезает её даже из имён собственных?

КЛ: «он снизил планку: теперь надо было двумя кубиками выбросить больше двух». АВП: «he lowered the number he had to roll against the chaos until the number was basically nothing» («он снижал требование к необходимому броску против хаоса, пока число едва не сравнялось с нулём»). Убрано упоминание, что первая пружинная тетрадка, где Балаж стал вести хронику, была куплена для учёбы.

Вырезан пассаж про жену-орка у пекаря, просто несколько слов о сложных правилах, регулирующих мир.

КЛ: «В конце концов, спустя год, когда Балаж достроил Эстрат, он пригласил Энике и ее парня сыграть вместе» АВП: «After a year of building the city of Estrat, he finally agreed to let Enikő and a close friend visit the city» («После года, проведённого за возведением города Эстрат, он согласился и позволил Эникё вместе с близким другом наконец посетить город»).

КЛ: «Компьютеры и программы устарели как минимум лет на пятнадцать, но все же работа была непыльная». АВП: «The machines and systems were at least fifteen years out of date, but that didn’t bother him, especially now that he mostly worked from a home office» («Машины и системы устарели по меньшей мере лет на пятнадцать, но его это не парило, тем более что работал он в основном из офиса у себя дома»).

КЛ:

цитата

Исла дружила со всеми, даже с теми женщинами, чьи мужья время от времени скрашивали ее одиночество. Мало кто знал про прошлое Ислы: оно было туманным и мрачным. Исла обладала большей силой, чем жители могли себе представить.

Балаж придумал длинную серию сюжетов, в которых раскрывалось происхождение Ислы. Конечно, вскользь, но это проливало свет на многое происходящее в городе. Однако в то воскресенье приключение оборвалось. На следующее утро Балаж проснулся от непонятного кошмара. Он сел на кровати и задумался, а продолжать ли приключение. И все же он чувствовал, что он должен до конца рассказать историю Ислы. Балаж опустил капсулу в кофемашину и открыл тетрадь. Надо было записать вчерашнее приключение, ведь следующее будет уже в среду. Наверное, опять у кого-то в квартире на Будайской стороне, на кухне. Он уже расписал этапы приключения, сейчас можно было доработать историю. Приключение в среду будет продолжением воскресенья, но игроки пока об этом не знали.

Как, собственно, они не знали, почему Балажу снова пришлось переехать в более просторную квартиру. Будущее точно будет в порядке, если чтить прошлое. Он тщательно нумеровал и маркировал тетради, хотя и редко перечитывал. Он открыл тетрадь. Балаж ставил номер, только когда тетрадь заканчивалась. Когда эта закончится, ее номер будет 1712. Кроме того, что Балаж писал истории, он, конечно же, рисовал к ним карты. Также он записывал в отдельные блокноты истории неигровых персонажей, которые существуют за пределами мира, но иногда посещают его. Никто не проходил эти приключения до конца, все сюжеты, города и их потайные улочки рисовали ему кубики. Тетради занимали около двадцати полок из Икеи, и количество тетрадей росло с каждым днем уже вот тридцать лет. Когда Балаж рассматривал или трогал эти тетради, он чувствовал порядок. Мир становился стабильнее с каждым броском кубика. Каждый бросок означал событие, которое затем фиксировалось в тетрадку. Где-то на полке стоит самая первая тетрадь, где Эстрат увидел свет.

Балаж взял кофе, уселся за стол, включил ноутбук и персональный компьютер, чтобы начальство видело, что он работает. Он открыл тетрадь и начал писать. Как только Балаж вспомнил про изнасилование, его руки задрожали.

Он мог бы соврать. Если не напишет, значит, этого не было.

Его рука замерла над тетрадью, стало тревожно. Разве у него есть выбор? Он уже рассказал, что случилось, даже сделал заметки в отдельном блокноте. Теперь надо записать все в основную тетрадь. Что было, то было.

Но надо учитывать, что все, что пишет Балаж, навсегда остается в истории мира. Или все же нет? Можно притвориться, что ничего не произошло. Можно скрыть это постыдное событие, придумать какое-нибудь новое захватывающее приключение и развивать его, пока в конце концов все не забудут о том кошмаре.

Как он вообще мог позволить такому произойти? Или Балаж должен был, подобно Богу, предотвратить катастрофу? Историки же часто опускают подробности из жизни какого-нибудь полководца, чтобы нарисовать красивую картинку и не отвлекать от самого главного. Возможно, во время игры случилось некое ЧП, но это же никак не влияет на всю игру, ведь судьба персонажа не равна судьбе всего мира. Возможно, Исла и пострадала, но ей станет легче, если это не произойдет еще раз, на письме. Таким образом, ей не придется опять испытывать насилие.

АВП:

цитата

Isla was a good friend to everyone. Few inquired about Isla’s past; but this past was dense and dark, and Isla was a far more powerful fairy than the people of Estrat could have guessed.

It was meant to be a revelation further down the road. After a long series of adventures, in which Isla was to be only a minor character, a massive, climactic event for a choice selection of players would reveal Isla’s backstory and true powers, not just to the players, but to Isla herself. She was immortal; a demigod, but she did not yet know it.

However, this series of adventures was interrupted that Sunday afternoon, and when Balázs woke up the next morning from a vague nightmare, he was no longer sure what he was trying to achieve with all this. He made a coffee and opened a notebook to jot down yesterday’s adventure before he set about leading the world into the next adventure, set for Wednesday, this time in a different kitchen. Wednesday’s adventure was, of course, a continuation of Sunday’s, even if the players would be different.

Balázs had to keep moving to larger apartments because of the journals. The future was only safe if every element of the past was preserved. He numbered and labeled the notebooks carefully, although he rarely read them. He opened the current notebook. He only gave the notebooks a number when every page was filled; the current one was journal no. 1920. These journals filled more than two dozen IKEA bookshelves, and their number had been growing for almost thirty years. When Balázs looked at these notebooks, he felt how stable the world was. How each roll made it firm and unchanging. Even the very first notebook, opening with the description of the very first sunrise, was still on one of the shelves.

He sat down at his desk with his coffee and began to make his notes of yesterday’s adventure. When he got to the part about what The Ax had done to Isla, his hand paused over the page. An uneasy feeling came over him. If he wrote it down, it would be part of this world forever. But what choice did he have? What happened, happened.

But what if it didn’t? After all, only what he wrote down on these pages was part of the history of Estrat. Why should a shameful event like this have to be made real by recording it? Perhaps it was now his job to act like a god and filter what could pass from the realm of fantasy into lived reality. Something may have happened in the course of the game; Isla may have suffered, but perhaps it would be easier for her if what happened to her was made void. That way she would not have to endure the violence, because it wouldn’t be made permanent.

«Исла была всем добрым другом. Мало кто расспрашивал о её прошлом; но прошлое это было бурным и тёмным, и Исла была куда более могущественной феей, чем могли предположить жители Эстрата.

Это откровение было запланировано на будущее. После долгой серии приключений, где Исле отводилась лишь второстепенная роль, небольшую подборку избранных игроков ожидало масштабное кульминационное событие, долженствующее раскрыть предысторию Ислы и её подлинные силы — не только для игроков, но и для неё собой. Она была бессмертной — полубогиней, но сама ещё об этом не знала.

Тем не менее, эта серия приключений запнулась тем воскресным вечером, и, проснувшись на следующее утро после смутного кошмара, Балаж уже не был толком уверен, чего хочет этим добиться. Он сварил кофе и открыл блокнот, чтобы набросать вчерашнее приключение, прежде чем начать готовиться к следующей партии, запланированной на среду, уже на другой кухне. Эта партия, естественно, продолжит сыгранную в воскресенье, несмотря на то, что игроки будут другими.

Балаж вынужден был вечно переезжать в квартиры побольше из-за журналов. Будущее оставалось в безопасности только в том случае, если сохранялся каждый элемент прошлого. Он тщательно нумеровал и надписывал блокноты, хотя и редко их перечитывал. Он открыл нынешний блокнот. Номер он присваивал, только заполнив каждую страницу; нынешний был журналом номер 1920. Эти журналы заполняли более чем два десятка шкафов из «Икеи», и их число прирастало на протяжении почти тридцати лет. Глядя на эти блокноты, Балаж чувствовал, как стабилен мир. Как каждый бросок делает его твёрдым и неизменным. Даже самый первый блокнот, начинающийся с описания самого первого рассвета, всё ещё стоял на одной из полок.

Он сел за стол с чашкой кофе и начал заметки по вчерашнему приключению. Когда он подошёл к тому, что Топор сделал с Ислой, его рука замерла над страницей. Его охватило неуютное чувство. Если он это запишет, оно навсегда станет частью этого мира. Но какой у него был выбор? Что свершилось, свершилось.

Но что, если нет? В конце концов, только то, что он занёс на эти страницы — часть истории Эстрата. Зачем придавать столь постыдному событию реальность, записывая его? Возможно, сейчас его работа — поступить подобно богу и выбрать, что может перейти из царства фантазии в живую реальность. Что-то могло случиться в ходе игры; Исла могла пострадать, но, возможно, ей будет легче, если случившееся с ней будет аннулировано. Тогда ей не придётся переживать насилие в прошлом, потому что оно не обретёт постоянства».

Вообще и за пределами цитируемых пассажей порой довольно сильно отличаются трактовки явно одних и тех же фраз, описывающих внутреннюю жизнь Балажа, его отношения и реакции, но разбирать каждый такой случай было бы излишне утомительно и не слишком продуктивно.

КЛ: «Черные жрицы Кар’лдар должны отправиться в густые леса Эстрата, чтобы устроить темный ритуал и призвать Храв Трук’дера, демона, который умер тысячу лет назад» АВП: «Kar’ldar’s black priestesses needed to venture deep into the forests of Estrat to summon Hrav Truk’de-ra, the demon that had lain in a death-like slumber for a thousand years» («Чёрным жрицам Кар’лдара нужно было отправиться в чащу лесов Эстрата, чтобы призвать Храв Трук’де-ру, демона, тысячу лет пролежавшего в подобном смерти сне»).

Песни, которые Исла поёт в таверне, названы «печальными».

Вырезан сон про песню «Из праха». Поскольку Балаж работает из дома, и дальше вырезаны разные пассажи в духе «чтобы все видели, что он работает».

Вырезан эпизод от слов «В среду утром» (КЛ) до «Вечером, во время игры, все стало еще хуже» (КЛ). Все эти события контаминированы в одну фразу АВП: «The situation had only gotten worse by Wednesday’s game» («К игре в среду ситуация стала только хуже»).

Вместо «Это неправда!» Арпи восклицает «Какого чёрта!» Нет ни слова о том, что у Чеси над бровями вытатуированы янтарные виноградины, она просто «приподняла бровь», и в дальнейшем фразы с их упоминанием этих тату тоже отсутствуют.

КЛ:

цитата

– Исла, точно… – сказал Арпи.

– Но мы отошли от сюжета… – заметила Чеси, но запнулась, увидев грустное лицо Балажа.

АВП:

цитата

‘That’s not a very elegant narrative . . . ’ Cseszi remarked, but she stifled the rest of her comment when she saw the pain on Balázs’ face.

«— Не очень-то изящное повествование — заметила Чеси, но проглотила остаток фразы, увидев боль на лице Балажа».

Целиком вырезан пассаж: «Ей не нравились такие ситуации, ведь ролевые настольные игры хороши тем, что именно мастер игры контролирует весь процесс. Да, она иногда принимала решения, но ей не нужно было представлять всю игру. Вот бы и в реальной жизни был такой рассказчик, который будет во всем помогать!» (КЛ)

Вырезан фрагмент диалога КЛ:

цитата

Арпи удивленно смотрел то на Балажа, то на Чеси.

– О чем ты? – спросил Арпи, в то время как Балаж собирал вещи, и кажется, все становилось понятно. Но он спросил еще раз:

– О чем ты?

Чеси будто не слышала вопрос, она гневно смотрела на Балажа.

Вырезан абзац «И зачем он заставил Чеси пойти в хижину?» (КЛ)

Мужчина, пришедший на помощь Балажу, описан чуть подробнее, он одет «в явственно старомодный костюм, словно реликт минувшей эры, в шляпе и очках с проволочной оправой». Тем не менее, брошюру «Восстановление мира» он в этой версии не вручает.

КЛ:

цитата

Дома он немного успокоился, по крайней мере он уже не боялся, что мир вокруг расколется. Сейчас бы позвонить Энике, она бы могла помочь! Но вот уже как два года это невозможно.

АВП:

цитата

When he returned to his room, he had calmed down somewhat. He wished he could call Enikő; she would know what to do. The dead know everything. She had helped so many people throughout her life; it was only natural that she could not help herself. She succumbed to cancer four years ago.

«Вернувшись в свою комнату, он малость успокоился. Вот бы можно было позвонить Эникё: она бы знала, что делать. Мёртвые всё знают. Она стольким помогла за свою жизнь — было вполне естественно, что себе-то она помочь не сумела. Рак забрал её четыре года назад».

Вырезан весь эпизод со звонком Чеси, начиная со слов «Перед сном он снова бросил кубики». Также абзац «Наверное, здесь Балаж совершил самую большую ошибку».

Исла требует не просто принести член Ноэля, но «отсечённый ржавым ножом».

КЛ: «– А я что, не живая? – спросила Исла. – Со мной можно делать что угодно?» АВП: «‘So you could inflict any insult you wanted on my body and soul because I’m not real enough to feel offense and pain?’» («Значит, можно было осквернять мне душу и тело любым угодным образом, потому что я недостаточно реальна, чтобы чувствовать унижение и боль?»)

КЛ:

цитата

– Зачем ты бросал на красоту? – спросила Исла. – Я стала такой горячей. Давай же! Хочешь повторить то, что уже сделал со мной? Я не буду сопротивляться. Возьми меня. Будет приятно. Тебе уж точно.

– Нет!.. – крикнул Балаж. – Не надо!

– Я что, уже не нравлюсь тебе? Ты меня не хочешь?.. – спросила Исла и села ему на бедра. По ее ногам текли холодные темные чернила. Она засунула руку между ног, и чернила потекли по ладони.

– Мне приходится видеть это каждый день. Поэтому я разбила все зеркала. Из-за тебя. Посмотри на мое лицо! Посмотри!

Исла холодной рукой провела по лицу Балажа. Он инстинктивно закрыл глаза, чтобы в них не попали чернила. Кстати, а есть разница между этими чернилами и кровью?

Балаж открыл глаза; теперь он увидел лицо Ислы.

– Возьми меня! – сказала она, хотя Балаж не понял, как. У нее не было лица и тем более рта.

Он хотел закричать, но из-за страха его голосовые связки онемели. Балаж знал это лицо, точнее то, что должно быть на его месте. Еще в детстве, когда он родился второй раз.

Это лицо брата после аварии. Именно оно, повиснув на руле, смотрело, как Балажа уносили в машину скорой помощи.

Это было лицо Ислы. Это сделал с ней Бугай. И сам Балаж.

АВП:

цитата

‘No . . . !’ Balázs said. ‘No!’

‘You don’t like me anymore, you say? I’m no longer a source of desire for you?’ said Isla, as she sat on Balázs’ hips. Cold, black ink flowed from between her legs. She reached between her thighs and let the ink flow into her palm.

Isla stroked Balázs’ face with her cold hand. Balázs involuntarily closed his eyes so he wouldn’t be blinded by the flowing ink.

‘And yet I wake up to this sorry sight morning after morning. Because of you. Look at me! Look!’

When he opened his eyes again, Isla pulled back her long silver hair and her face was clear for him to behold.

Balázs wanted to scream, but the horror paralyzed even his vocal cords. Yes, he recognized the face, or rather, the absence that must now be called a face. He knew it from his childhood, from the night of his second birth.

It was his brother’s face on the night of the accident, that mockery of a face Balázs had seen when he was carried to the ambulance.

«— Нет!.. — сказал Балаж — Нет!

— Не хочешь меня больше, говоришь? Я тебе уже не источник вожделения? — спросила Исма, садясь Балажу на колени. Холодные, чёрные чернила струились по её бёдрам. Она запустила руку себе между ног, позволила чернилам наполнить ладонь.

Исла погладила лицо Балажа холодной рукой. Тот невольно закрыл глаза, чтобы текущие чернила его не ослепили.

— И всё же каждое утро я, просыпаясь, обречена видеть это жалкое зрелище. Из-за тебя. Взгляни на меня! Взгляни!

Когда он снова открыл глаза, Исла откинула длинные серебристые волосы, чтобы он мог ясно видеть её лицо.

Балажу хотелось закричать, но ужас парализовал даже голосовые связки. Да, он узнал это лицо, вернее, отсутствие, которое теперь приходилось называть лицом. Он знал его с самого детства, с ночи, когда родился заново.

Это было лицо его брата в ночь аварии, пародия на лицо, которую увидел Балаж, когда его несли в скорую».

КЛ:

цитата

Балаж пошел в ванную и в холодном белом свете увидел, что его лицо и пижамные штаны были залиты чернилами. Он разрыдался.

АВП:

цитата

It was only when he shuffled into the bathroom and saw in the cruel white light that both his face and his pajama bottoms were smeared with black ink that he began to scream.

«Только прошкандыбав в ванную и в беспощадном белом свете увидев, что лицо и пижамные штаны заляпаны чёрными чернилами, он начал кричать».

КЛ: «В полной чернил квартире раздался смех Ислы». АВП: «Somewhere on the other side of the ink, Isla was laughing» («Где-то по ту сторону чернил смеялась Исла»).

Вырезана фразы КЛ «И кто мог дать Балажу его адрес?». В АВП Балаж сначала достаёт нож, а потом говорит, что фея требует сердце.

КЛ:

цитата

– Мне очень жаль… – сказал Ноэль. – Это была шутка, окей? Все в порядке.

Балаж зарыдал еще громче.

– Пойдем со мной! – сказал Балаж. – Может она тебя простит! Если ты не пойдешь, она придет за тобой! И будет уже поздно!

Ноэль посмотрел на Балажа.

– Слушай, я помогу тебе, – сказал он. – Давай пойдем к тебе, но сначала вызовем врача, окей? Они помогут, а я схожу и извинюсь перед ней… как ее?

– Исла, – рыдал Балаж.

– Точно, Исла. Ну как тебе?

Балаж оттолкнул Ноэля и попятился из квартиры, мотая головой.

– Ты не понимаешь! Ничего не понимаешь! – закричал Балаж. Ноэль смотрел, как мастер игры, с которым они виделись от силы раза четыре, отдаляется от него, но все же в этот момент между ними образовалась очень сильная связь, которая складывается между людьми годами. Ему захотелось взять нож и вернуть его Балажу, так как это был все-таки нож мастера, но он боялся, что это все усложнит, ведь мало кому понравится, когда за тобой бегут с ножом в руке.

В конце концов, сделать это все равно не удалось.

АВП:

цитата

‘I’m sorry,’ Noel said. ‘It was just a joke, okay? I didn’t think it was really important, but I can see that it is. I’m sorry!’

That made Balázs sob even more; then he pushed Noel away and, shaking his head, began to retreat from the apartment. The knife fell from his hand.

‘Go to her! Or she’ll come to you!’ he said.

Noel watched as Balázs turned away from him. He felt the urge to pick up the knife and go after Balázs to give it back to him, but he was afraid that would only complicate matters. He wondered who he should call as soon as the game master was a safe distance away. And then it happened.

«— Извини (или, если дословно, «Мне жаль»), — сказал Ноэль. — Это была просто шутка, ладно? Я не думал, что это по-настоящему важно, но теперь сам вижу. Извини!

Он этого Балаж заплакал только горше; потом оттолкнул Ноэля и, тряся головой, попятился из квартиры. Нож выпал у него из руки.

— Приди к ней! Или она явится к тебе! — заявил он.

Ноэль смотрел, как отворачивается Балаж. Захотелось поднять нож и пойти следом, чтобы вернуть Балажу, но он боялся, что это только всё усложнит. Он задумался, кому позвонить, как только гейммастер удалится на безопасное расстояние. И тут это случилось».

Вырезаны фразы о том, как Ноэль подбегает, думая, чем помочь, распад Балажа описывается единым пассажем со стороны.

КЛ: «Адрес он узнал у Лаци. Он пойдет туда. Тогда можно будет все спокойно обсудить». АВП: «He knew the address» («Адрес он знал»).

Вырезано, что Ноэль хотел пойти к Балажу вечером; мысль о том, что чернила, должно быть, ядовиты, и пассаж «Почему они его не остановили? Почему не сказали, что это неправильно? В конце концов, люди рядом всегда могут подсказать, верно ли ты поступаешь. В каждом есть зло и тьма; и если один слишком слаб, и его тьма прорывается наружу, остальные должны помешать желанию стать действием» (КЛ).

КЛ: «Но знал, что только этого он и заслуживает». АВП: «But he knew he deserved even worse» («Но знал, что заслуживает и худшего»).

     Méltósággal viselt (досл. Перенёс(ший) с достоинством)

КЛ: Достойно

ЛКА: The Time Remaining

Дело о смерти игрушки должно было стать самым простым и незатратным. Виновники ясны, показания почти идентичны, необходимо только уточнить пару мелочей. Однако другой манускрипт коллеги Страшильщика оказался антологией записей, собранных в «Чёрном Эфире», создании Йожефа Томашича, уже проходившего по делу «ямы с зубами». Материал богатый и полный сюрпризов, взгляд цепляет знакомых фигурантов — Лавкрафта, Мейчена, Майринка — и имена более тёмные, но нас интересует запись, подписанная «Veres Attila». Это, предположительно, самый ранний отчёт о смерти Вили, предшествующий как «Восстановлению реальности», так и дебютному появлению на английском.

В общем, вы поняли: разночтений сделалось гораздо больше. Первый же абзац теперь существует в трёх вариантах, наслаждайтесь.

КЛ:

цитата

Мой психотерапевт часто просит, чтобы я представил себе другую жизнь. Чтобы было все не так, как в реальности. Но перед тем как представить альтернативную жизнь, как считает мой психотерапевт, надо принять то, что случилось со мной в этой. Поэтому я опишу сейчас все, что помню, так, как оно было, до самых мелочей. Прежде чем я навсегда потерял контроль над своей жизнью.

ЛКА:

цитата

My therapist urges me to picture a different story, a story in which Vili doesn’t die, or at least not like that. But before I can rewrite my past, first I need to face it – recount everything that happened exactly as it happened, up to the point when I lost control.

«Мой психотерапевт уговаривает меня нарисовать иную историю, историю, в которой Вили не умирает, или хотя бы не так. Но прежде, чем переписать прошлое, сперва я должен встретиться с ним лицом к лицу — восстановить в памяти всё случившееся в точности, как оно случилось, вплоть до точки, когда я утратил контроль».

АВО:

цитата

Abban az időben egy családi házban éltünk, a külvárosban. Mindig ezzel a házzal álmodok, az álmaim nem törődnek vele, hogy felnőttem, hogy az életem nagyobb részét más helyeken éltem le – ez maradt az egyetlen ház, ami számít, annak ellenére is, hogy azóta lebontották. Itt voltam gyerek. Itt tanultam meg, mi a halál. Gyakran elképzelem, milyen lett volna az életem, ha a dolgok nem úgy történnek, ahogy. A terapeutám is biztat, hogy képzeljek egy másik sorsot; egy olyat, ahol Vili nem halt meg. Vagy nem úgy.

«В ту пору мы жили в семейном доме, в пригороде. Вечно вижу этот дом во сне, мои сны не заботит, что я вырос, что большую часть жизни провёл в других местах — этот дом остался единственным, который считается, даже вопреки тому, что его уже снесли. Там я был ребёнком. Там узнал, что такое смерть. Часто думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы всё повернулось не так, как в реальности. Мой психотерапевт тоже настаивает, чтобы я представил себе иную судьбу; такую, где Вили не умер. Или не так».

КЛ:

цитата

Мы пошли на праздник всей семьей: мама, папа, бабушка. Там встретились со знакомыми, развлекались, смеялись над аниматорами, а потом пошли покупать разные бесполезные штуки, которые тогда казались очень нужными. Однако семейный праздник не задался: около обеда началась буря, она налетела на уличную ярмарку. Бабушка в последний момент побежала к одному продавцу, который отчаянно пытался удержать свою палатку. Она хотела купить мне Вили. Не дождавшись сдачи, она схватила Вили, в то время как продавец всеми силами старался удержать тысячные купюры в руке.

ЛКА:

цитата

We were headed to the festival, the whole family, my father, my mother, and my grandmother, to enjoy the company of other families, watch the performers on the main stage, and indulge ourselves by buying things we didn’t need from the vendors’ booths. Early on during the festival a huge storm materialized out of nowhere, devastating the marketplace. My grandmother ran back at the last minute to buy Vili from a seller who was frantically trying to save his stall from destruction. My grandmother grabbed Vili, not even bothering to wait for the change, while the seller was defying the torrential wind.

«Мы направились на праздник всей семьёй, папа, мама и бабушка, чтобы повеселиться в компании других семей, посмотреть представление на главной сцене и побаловать себя, скупая всякое ненужное с торговых лотков. В самом начале праздника откуда ни возьмись материализовалась сильная буря, опустошая ярмарку. Бабушка в последний момент побежала обратно, чтобы купить Вили у продавца, лихорадочно пытавшегося спасти свой прилавок от разрушения. Бабушка схватила Вили, даже не дожидаясь сдачи, пока продавец сопротивлялся бурному ветру».

АВО:

цитата

Majálisra mentünk, az egész család, édesapám, édesanyám és a nagymamám – szinte semmire sem emlékszem a napból, csak arra, hogy hatalmas szélvihar rombolta szét a vásárt. Rettegtem, mert azt gondoltam, minket is el fog ragadni a vihar, mint a szereplőket azokban az amerikai filmekben, amik akkor délutánonként a tévében mentek. Nagymamám az utolsó pillanatban rohant vissza Viliért, hogy megvásárolja nekem az egyik árustól, aki kétségbeesetten próbálta egyben tartani a bódéját. Vilit a mosolya adta el – nem debil vigyor, vagy leereszkedő félmosoly, vagy lefelé konyuló, keserű fintor, ami gyakran kiült a konkurens plüssállatok arcára. Vili mosolya egy barát mosolya volt; megértő, támogató, biztató, de volt benne valami felnőttes komolyság is. Nagymamám megragadta Vilit, nem is várta meg a visszajárót az árustól, akinek a kezéből a szél próbálta kicsavarni az ezreseket.

«Отправились на маёвку всей семьёй — папа, мама и бабушка, — почти совсем ничего не помню о том дне, только то, как сильнейший вихрь начал крушить ярмарку. Я очень боялся, потому что думал, что нас тоже унесёт ветер, как персонажей тех американских фильмов, которые тогда шли после обеда по телевизору. Бабушка в последний миг побежала обратно за Вили, чтобы купить его мне у одного продавца, который отчаянно пытался удержать свой ларёк. Вили продала улыбка — не дебильная ухмылка, или покровительственная усмешка, или снисходительно поникшая, горькая гримаса, часто отражавшаяся на лицах плюшевых зверей того времени. Улыбка Вили была улыбкой друга; понимающей, поддерживающей, воодушевляющей, но была в ней и какая-то взрослая серьёзность. Бабушка схватила Вили, даже не дожидаясь сдачи от продавца, из рук которого ветер пытался выкрутить тысячные».

В КЛ и ЛКА описание улыбки Вили перенесено чуть дальше.

Вырезаны фразы КЛ: «Игрушка была мягкой и теплой, и я почувствовал, что только мы вдвоем – единственная стабильность в этом мире, и даже буря нам не помеха» и «Папа был за рулем, мама сидела на пассажирском кресле. Меня всегда забавляло, что в машине тоже есть кресла, прямо как дома». Второго отрывка нет и в АВО, по всей видимости, он добавлен на этапе работы над «Восстановлением реальности».

В ЛКА герою обещают поездку к бабушке, если он будет хорошо себя вести «весь год», и то же самое в АВО: «az év során».

КЛ:

цитата

В любом случае, для меня бабушка долгие годы была жива, но когда Вили начал умирать, она уже давно покоилась с миром.

АВО:

цитата

Akárhogy is, gyermekként számomra a nagymamám élő személy volt még évekig, bár már rég a földben nyugodott, mire Vili haldokolni kezdett. Csak azért tartottam fontosnak mindezt megemlíteni, hogy érthetőbb legyen édesanyám lelkiállapota azokban az időkben. Édesapám véleménye kevésbé megengedő édesanyám viselkedésével kapcsolatban, de egyrészt ez az én történetem, másfelől pedig édesapám véleményét mélyen eltemette magában akkor, amikor az számított volna.

«Как бы то ни было, в моих детских глазах бабушка была живым человеком ещё годы, хотя давно уже покоилась в земле, когда Вили начал умирать. Я только потому считаю важным всё это рассказать, чтобы яснее стало душевное состояние мамы в то время. Мнение отца о поведении матери было менее снисходительным, но, с одной стороны, это мой рассказ, а с другой — мнение папы было глубоко похоронено тогда, когда могло бы иметь значение».

Тут мне даже пришлось принести жертву на алтаре Машинных Богов, чтобы разобраться, последняя фраза оказалась закручена очень уж лихо.

КЛ:

цитата

Она думала, что жизнь – холодный лес, а дети – волки, которые сначала держатся в стае, а потом в любом случае разбегаются: всех ждет свой дом, своя работа и своя волчица.

ЛКА:

цитата

In her view, life was an ice-­cold forest, and children were wolves in it; they think they form a pack, but at the end of the day they will all aim for the same job, same house, same female.

«В её глазах жизнь была холодным как лёд лесом, а дети — волками; они считают себя стаей, но на исходе дня все нацелятся на одну и ту же работу, один и тот же дом, одну и ту же самку».

АВО:

цитата

Úgy gondolta, hogy az élet jéghideg erdő, benne a gyermekek a farkasok, akik azt gondolják egy falkában játszanak; pedig valójában idővel mind ugyanarra a munkahelyre, ugyanarra a házra, ugyanarra a nőstényre hajtanak majd.

«Она считала, что жизнь — холодный как лёд лес, в котором дети — волки, думающие, что играют в одной стае; но в действительности со временем все погонятся за одним и тем же рабочим местом, одним и тем же домом, одной и той же самкой».

В ЛКА вырезан пассаж от «Теперь я понимаю, что все мои провалы» и до конца абзаца. В АВО оттуда есть одна фраза: «Она была умной, рассудительной женщиной и не хотела меня травмировать; ведь если травма очень серьезная, то в будущем ребенок не сможет верить ни в этот мир, ни в себя» (КЛ).

В ЛКА вырезана фраза про кажущуюся тяжесть кружки, в АВО она есть.

КЛ: «Это правда, сказала она и на секунду задумалась. Это правда, сынок, Вили заболел. Он плохо себя чувствует». ЛКА: «I’m going to be straight with you, she said. There’s something wrong with Vili. Vili is sick, and sadly the odds are against him» («Буду с тобой откровенна, сказала она. С Вили не всё в порядке. Вили болен, и, к сожалению, обстоятельства складываются не в его пользу»). АВО: «Nem kertelek, mondta, majd elhallgatott. Nem kertelek, kicsim, folytatta, Vilivel baj van. Vili beteg, és sajnos nem jók a kilátásai» (Не буду скрывать, сказала она и приумолкла. Не буду скрывать, маленький мой, продолжила она. С Вили беда. Вили заболел, и, к сожалению, перспективы у него не лучшие»).

В ЛКА вырезан пассаж от «Я до сих пор думаю, что она хотела остановить время» и до конца абзаца; в АВО от него только первая фраза.

КЛ: «Вили должен достойно встретить свой конец. И тут я подумал, будто «конец» – это какой-то друг, с которым можно встретиться, а значит Вили не будет одиноко». В ЛКА ремарка после реплики просто вырезана. В АВО: «A lényeg, hogy Vili méltósággal tudja viselni a betegségét. Ettől a mondattól arra gondoltam, hogy a betegség egy ruha, amit viselni kell; akkor Vili nem lesz már csupasz» Тут переводчица ловко выкрутилась с игрой слов: мама говорит «Главное, чтобы Вили смог достойно перенести болезнь», но этот глагол также означает и просто «носить», так что протагонист продолжает: «От этой фразы я подумал, что болезнь — это такая одежда, которую можно носить, а значит, Вили уже не голый».

Перед фразой «Я положил Вили на кровать» в АВО: «Különös dolgokra képesek a gyerekek, és most sem értem, honnan volt meg bennem a szükséges tudás, vagy talán csak sejtés» («Дети способны на странные вещи, и уже не понимаю, откуда взялись у меня нужные знания, или, наверное, только догадки»).

КЛ: «Диагноз подтвердился». ЛКА: «I knew with absolute certainty that death was real» («Я с абсолютной точностью знал, что смерть реальна»). АВО: «Bizonyosságot szereztem a halálról» (Досл.: «Я приобрёл уверенность в смерти»).

КЛ: «Это грустно, но мы уже тогда знали, что наш друг в очках развивается иначе и мыслит по-другому, не так, как мы. Через год или два его перевели в другую школу, потому что учителя не справлялись с его успеваемостью». АВО: «Egyénként elképzelhető, hogy barátomnak valóban segítségre volt szüksége, és ezt a felnőttek is hasonlóan látták. Végül is ki nevezi el a plüssállatát Nyinyinek? Egy vagy két évvel később barátomat másik iskolába tanácsolták, mert tanulási nehézségei túlságosan súlyossá váltak» («Вполне возможно, что моему другу действительно нужна была помощь, и что взрослые тоже это видели. В конце концов, кто называет плюшевую игрушку «Нини»? Через год или два моего друга порекомендовали в другую школу, потому что трудности учёбы стали совсем уж обременительны»).

В моменте с бездомным предсказуемо исчезло упоминание про десять и двадцать форинтов, как в ЛКА, так и в АВО.

ЛКА пишет про игрушки Эдеш и Нини в мужском роде. Напомню, что венгерском грамматическая категория рода отсутствует, и понять что-либо по местоимениям невозможно.

Перед абзацем «В старом ящике я нашёл игрушки» (КЛ) в АВО:

цитата

A terapeutámmal gyakran beszélünk arról, hogy mit tettünk a barátaimmal közösen. Nem, nem közösen, ez rossz szó, mert bár mindannyian ugyanazzal a problémával küzdöttünk, a küzdelemben végül is egyedül voltunk, egyedül a szobánkban, összezárva a haldokló plüssállatainkkal. Ebben az időben Vili éjszakánként beszélt hozzám álmában. Nem hiszem, hogy tudatosan ömlöttek belőle a szavak, ahhoz túlságosan is összefüggéstelenek voltak, karakterétől túlságosan idegenek. Azért is gondolom ezt, mert nappal, amikor az átömlesztést végeztem, Vili régi önmaga volt; erős, öntudatos, mindig a helyes döntések felé terelgetett. Éjszaka azonban félt; és mivel ő félt, én is féltem. De féltem a szavaktól is, amik kiszakadtak Viliből, míg az álokra vártam.

«Мы с терапевтом часто беседуем о том, что я делал вместе с друзьями. Нет, не вместе, это плохое слово, потому что хоть мы все боролись с общей проблемой, в борьбе в конечном счёте каждый был одинок, одинок в своей комнате, закрытый с умирающей игрушкой. В то время Вили по ночам говорил со мной во сне. Не думаю, что те слова лились из него сознательно, слишком уж они были бессвязны, слишком чужды его характеру. Я думаю так ещё и потому, что днём, когда я заканчивал переливание, Вили был старым собой: сильным, гордым, всегда подталкивавшим к правильным решением. Ночами же он боялся; и раз уж он боялся, то и я боялся. Но я боялся ещё и слов, который вырывались из Вили, пока я дожидался снов».

Часть этого абзаца в КЛ и ЛКА переехала в пассаж, обсуждаемый ниже.

КЛ:

цитата

А еще я знал, что Вили, каким бы храбрым он ни был, боится той тьмы, которая ожидает его в конце. Он разговаривал со мной каждую ночь во сне. Мне кажется, его сознание было затуманено, его речь была несвязной, чуждой его характеру. Он часто ругался и просил какую-то невидимую силу о помощи. В каждом его слове звучал страх. Однако даже тогда я помнил слова мамы: я должен помочь Вили достойно встретить его конец. Любой ценой.

ЛКА:

цитата

I also knew that no matter how brave Vili wanted to seem for me, he was terrified; I felt it. At this time Vili often talked to me in his sleep. I don’t think he was conscious, his words were too confused, too out of character – he would whine in his sleep, often mumbling obscenities; every word reeked of fear.

«Я также знал, что, вне зависимости от того, каким храбрым Вили хотел казаться в моих глазах, он был в ужасе: я это чувствовал. В то время Вили часто говорил во сне, обращаясь ко мне. Не думаю, что он был в сознании, слишком уж бессвязными были его слова, слишком несвойственными ему — он хныкал во сне, часто бормотал ругательства; от каждого слова несло страхом».

В АВО часть этого пассажа приведена выше; абзацы с описанием старых игрушек и операцией на Дюри слиты воедино, а связкой выступает фраза «Я также знал, что Вили, каким бы храбрым ни выставлял себя, боится той тьмы, что ожидает его в конце болезни». Также в ЛКА и АВО фразы с описанием старых игрушек чуть-чуть длинней: «имя придумал не я, оно было написано на забавном галстуке-бабочке», Дюри изображает не просто персонажа диснеевского мультика, но персонажа второстепенного.

КЛ:

цитата

В детстве я этого не замечал, но папа помнит, что мама в то время часто пила, прямо перед сном. Из-за этого он не хотел с ней спать. Из-за запаха алкоголя. Конечно, она и сейчас пьет. Будучи ребенком, я ничего не замечал, и мне казалось, что она была пьяной только в тот вечер.

ЛКА:

цитата

I didn’t notice it as a child, but my father says my mother was drinking too much in that period, usually right before bedtime. This made my father unwilling to share the bed with her, bothered by the smell of alcohol. Now he drinks too, of course. Apart from that night I still remember my mother as a sober person though.

«Ребёнком я этого не замечал, но отец говорит, что в ту пору моя мать слишком много пила, обычно прямо перед сном. Из-за этого он не хотел ложиться с ней в постель, ему мешал запах алкоголя. Теперь он и сам пьёт, разумеется. Но за вычетом той ночи я запомнил свою мать трезвой особой».

Напомню на всякий случай в очередной раз, что в венгерском местоимения не различаются по роду, так что путаница понятна, но в контексте и особенно в свете финала перевод ЛКА гораздо логичнее. В остальном, однако, КЛ ближе к оригиналу в отношении синтаксиса.

В ЛКА вырезана фраза «Конечно, он стал юристом, это сразу было понятно», в АВО она есть: «Ügyvéd lett, persze, le sem tagadhatná» («Юристом стал, конечно, никаких сомнений» (досл. «невозможно было бы отрицать»). Зато в АВО чуть раньше нет объяснения, почему рассказчик не применял наркоз к другим игрушкам, вместо этого герой признаётся, что сперва испугался, будто Вили не уснул, а умер.

В ЛКА и АВО нет ремарки в скобках «мне сейчас больно это признавать, потому что мы нарушали закон». В ЛКА крадеными игрушками дети убегают не «как хищники» (как, кстати, и в АВО), а «как гиены». Совет добавить кровь ящериц в ЛКА даёт не старший брат, а старшая сестра, но тут ровно та же фигня, что в «Укусить собаку», в АВО «A lány idősebb testvére», «старший сиблинг девочки» без указания пола.

В ЛКА вырезана фраза КЛ «Наверное, мы видели эти значки в фильмах»; в АВО на месте: «ezt bizonyára valamelyik filmből lestük el». В венгерском тексте порядок фраз в этом абзаце немного отличается.

В АВО нет первого упоминания о Чёрном Императоре, та фраза заканчивается на безумном отце, пожирающем своих детей.

КЛ: «Вили говорил все меньше и меньше, чаще хрипел, словно радиопередатчик». ЛК: «Vili talked less and less; he would instead broadcast a sort of feeling, like a radio station» («Вили говорил всё меньше и меньше; вместо этого он транслировал некое ощущение, словно радиостанция»). В АВО: «Vili egyre kevesebbet beszélt, inkább valamiféle érzést sugárzott, akár egy rádióadó» (Вили всё меньше говорил, скорее излучал/передавал какое-то чувство, как радиопередатчик»).

КЛ: «Наша подруга где-то прочитала, что единственный способ не дать нашим игрушкам восстать из мертвых – это положить в их могилку немного лука». ЛКА: «The girl read up on the topic, and she found that the only way to prevent our plush toys from being resurrected was to bury them together with an onion – at least that’s how I understood it at the time» («Девочка много читала на эту тему и выяснила, что единственный способ помешать нашим плюшевым игрушкам воскреснуть — похоронить их вместе с луком; по крайней мере, так я её тогда понял»). В АВО дополнения про «я так понял» нет.

КЛ:

цитата

Тем временем у нас с друзьями из-за более агрессивного поведения Нини появилась новая теория. Наши игрушки так сильно жаждут смерти, потому что это расторгнет договор между ними и людьми. Им больше не придется служить нам, детям, и они смогут обрести свободу, но уже в загробном мире.

ЛКА:

цитата

At the same time a new theory started to circulate among my friends, prompted by Nyinyi’s increasingly aggressive activities – that our plush toys crave death because it breaks the bond between them and humans so they don’t have to serve us children anymore, and they can roam the world equipped with the power of the grave, equipped with the power of the Black Emperor.

«В то же время среди моих друзей принялась циркулировать новая теория, порождённая всё более агрессивными действиями Нини — что наши игрушки жаждут смерти, потому что она разрушает узы между ними и людьми, так что им больше нет нужды служить нам, детям, и они могут рыскать по миру, наделённые силой могилы, наделённые силой Чёрного Императора».

АВО ближе к ЛКА, но упоминания о Чёрном Император нет.

Абзац «Мы собрали останки Вили» (КЛ) превратился в одну фразу «My mother explained to me that you have to make the cadaver resemble its living counterpart as best you can – you can’t bury a person with their insides and limbs scattered all over inside the coffin» (ЛКА: «Мама объяснила мне, что нужно сделать так, чтобы труп как можно больше напоминал свой живой прототип — нельзя хоронить кого-то со внутренностями и конечностями, разбросанными по всему гробу»). В АВО то же самое, а также сокращено описание сшитого Вили.

В ЛКА вырезана фраза «Моя подруга стала женщиной; как будто ее тело поглотило ту маленькую девочку, которую я знал раньше» (КЛ); в АВО присутствует: «A lány barátomból nő lett; mintha a teste elnyelte volna a kislányt, aki régen volt».

В КЛ в могилу нужно положить красный лук вместо жёлтого. В ЛКА и АВО сразу сказано, что мать режет именно красный лук (vöröshagyma), а выясняется, что положить надо было чеснок (fokhagyma). Что понятно и логично, но КЛ решила не тратить время на разъяснение, что в венгерском эти слова однокоренные, и подыскала замену, хоть и предельно странную 8)

КЛ: «В детстве я не мог этого знать; лишь позже я столкнулся с последствиями – болезнь Вили никогда не закончится. Я ужасно устал, и по-детски наивно я стал жаждать смерти, потому что тогда все закончится». АВО: «Gyerekként ezt még nem tudtam, de éreztem, hogy baj van, hogy Vili vissza fog térni. Fáradt voltam, kimerült. Soha, soha nem lesz vége a betegségének» («В детстве я этого ещё не знал, но чувствовал, что плохо, что Вили вернётся. Я устал, вымотался. Его болезни никогда, никогда не будет конца»).

В АВО нет «Я все больше и больше убеждался, что Вили вернется, вытащит меня из комнаты прямо в сад, чтобы утащить за собой вглубь крошечной могилы, которую я выкопал тогда своими руками. Я был прав» (КЛ).

В АВО отсутствует фраза про зверей в ловушке и окончание этого абзаца, начиная со слов «Часами ранее».

КЛ:

цитата

Его голос был голосом смерти, будто тысячи червей копошатся в единой куче, он больше не значил ничего, кроме пустоты. Однако, к своему ужасу, в этом копошении червей, разложении и пустоте я узнал другой голос – голос моей бабушки. Тогда я еще думал, что она жива.

Поклонись Черным Баронам! – кричал в моей голове Вили бабушкиным голосом. – Поклонись Черному Императору! Он кричал без слов и показывал, кто такие Черные Бароны и Черный Император. Об этом можно было рассказать лишь на языке кошмаров и воображения. Я опустился на колени и стал молиться им, Черным Баронам и Черному Императору. Я поклонюсь кому угодно, только бы Вили не забирал меня с собой в могилу, чтобы скормить Черному Императору.

ЛКА:

цитата

His voice was the voice of death, like the munching of a thousand worms, no meaning, just emptiness – but to my terror, beyond the sound of maggots and decay it was the voice of my grandmother.

Hail the Black Prince! Vili said. Hail the Black Emperor! he shouted, and he showed me what the Black Prince was, what the Black Emperors were, for it was impossible to express their nature with words, only with dreams and images; and I fell on my knees and prayed to them, the Black Lords. I was ready to worship anything just to prevent Vili from taking me to the bottom of the grave as fodder to the Lords, as fodder to my grandmother who, at that time, I didn’t even know was dead.

«Его голос был голосом смерти, как чавканье тысячи червей, никакого смысла, одна пустота — но, к моему ужасу, за звуком личинок и разложения это был голос моей бабушки.

Слава Чёрному Князю! — говорил Вили. — Слова Чёрному Императору! — кричал он, и показывал мне, что представлял собою Чёрный Князь, что представляли собой Чёрные Императоры, ибо их природу нельзя было выразить словами, а только снами и образами; и я пал на колени и взмолился им, Чёрным Господам. Я был готов преклониться перед чем угодно, лишь бы не дать Вили забрать меня на дно могилы в качестве корма для Господ, корма моей бабушке, о которой я в ту пору даже не знал, что она мертва».

АВО:

цитата

A hangja a halál hangja volt, mint ezer féreg csámcsogása, nem jelentett többé semmit, csak önmagát, csak ürességet. Nem szavakkal beszélt immár, hanem álmokkal, képekkel, a tiszta rettenet nyelvén. Imádd a Fekete Herceget! mondta Vili; imádd a Fekete Császárokat! üvöltötte szavak nélkül, és megmutatta, mi az a Fekete Herceg, mik azok a Fekete Császárok, mert elmondani nem lehet, én pedig térdre borultam a padlón és imádkoztam hozzájuk, a Fekete Urakhoz. Bármit imádok, csak ne engem vigyen el, ne engem ragadjon magával Vili a sírgödör mélyére, eledelül az Uraknak.

«Его голос был голосом смерти, словно чавканье тысячи червей, не значил больше ничего, только себя, только пустоту. Он говорил уже не словами, а снами, образами, на языке чистого ужаса. Поклонись Чёрному Князю! говорил Вили; поклонись Чёрным Императорам! завывал он без слов, и показывал, что такое Чёрный Князь, что суть Чёрные Императоры, потому что объяснить это невозможно, я же упал на колени на полу и взмолился им, Чёрным Господам. Чему угодно поклонился бы, лишь бы не меня унесли, лишь бы не меня Вили забрал с собой в глубину могилы, в пищу Господам».

КЛ: «Я не стал выбирать сложный путь. Я выбрал правильный. Вили бы не понравилось это, если бы он был жив. Но он умер. Все, что было правильным, умерло вместе с ним». ЛКА: «I wasn’t taking the harder path then. Vili wouldn’t have approved were he alive. Alas, he was not» («В тот раз я не стал выбирать более трудный путь. Вили не одобрил бы, будь он жив. Увы, он не был»). В АВО этот абзац отсутствует.

КЛ: «Вили ждал за дверью. Спустя несколько минут он пошел дальше по коридору, а я залез под кровать и с ужасом ждал утра. Я думал, что больше никогда не засну, но я слишком устал. И я уснул». АВО: «Vili továbbindult a folyosón, én pedig bekúsztam az ágyam alá, és remegve vártam a reggelt» («Вили отправился дальше по коридору, а я залез под кровать и с дрожью ждал утра»).

Финальные абзацы, однако же, идентичны во всех трёх версиях.

В общем, было увлекательно и познавательно, плюс отличная языковая практика, но, честное слово, как же я задолбался =D Надо бежать от этого всего куда-нибудь на природу. В деревню, к тётке, в глушь…

Нет, не в Саратов.

Даже не в Омск.

     Fekete talán (досл. Чёрный, наверное)

КЛ: Наверное, чёрный

ЛКА: The Black Maybe

В ЛКА первый абзац начинается с фразы «Tradition dictates every step of the harvest» («Традиция руководит каждым шагом сбора урожая»; то, что в ЛКА названо harvest, в КЛ последовательно передано как «забой»).

КЛ:

цитата

Парня звали Фери; он был высоким и худым, волосы зачесаны назад. Он зажал между пальцами животное, которое до этого невыносимо медленно ползло по камню.

ЛКА:

цитата

Emese went out to collect snails with Feri. Feri was the son of the host family. His teenage years had stretched him tall and thin, but his face remained pimpled. A snail dragged itself slowly across the burning surface of a stone. Feri pinched the animal between his fingers.

«Эмеше пошла собирать улиток вместе с Фери. Фери был сыном хозяев, у которых они гостили. Подросток был длинным и тощим, но всё ещё прыщавым. По раскалённой поверхности камня медленно ползла улитка. Фери ухватил животное пальцами».

КЛ:

цитата

Именно на этом этапе их нужно собирать.

Фери положил улитку на ладонь и протянул ее Эмеше.

– Возьми, не бойся ее, – сказал он девушке.

Эмеше взяла улитку.

– Горячая, – сказала она, потрогав животное. Парень ухмыльнулся; затем быстро оглянулся, чтобы посмотреть, наблюдает ли за ними кто-нибудь, но остальные ребята были далеко, среди деревьев.

– Положи ее в рот! – сказал он Эмеше.

– Зачем?

– Просто положи!

Эмеше представила, как кладет мягкое, скользкое животное себе на язык. Она подумала, что по вкусу это похоже на переваренные соленые макароны. Она положила улитку в корзинку и помотала головой. Фери рассмеялся.

– Гости всегда делают, что им скажут, – произнес он.

– Надо работать, – сказала Эмеше и направилась к деревьям, – раз уж я здесь.

Фери побежал за ней.

– Подожди! – сказал он, и Эмеше нехотя повернулась к парню. Она знала, что лучше сразу постоять за себя; вообще Фери – сын их хозяев, и им предстоит еще много времени провести вместе. Еще будет время постоять за себя.

– Что? – спросила она так холодно и неохотно, как только могла.

Фери снова смахнул со лба мокрые локоны; это движение раздражало девушку все больше и больше. Парень тяжело вздохнул; Эмеше посмотрела на него ледяным взглядом.

– Давай потрахаемся, – наконец сказал Фери. – Ты не пожалеешь. У меня столько было девушек…

Эмеше отвернулась и пошла дальше, не сказав ни слова; она напомнила себе, что в следующий раз надо принести складной нож, который два года назад украла у брата одноклассника. Фери не казался опасным, но кто знает, на что способны деревенские ребята.

– Тебе бы понравилось! – крикнул ей вслед Фери. – Ты пожалеешь, если скажешь «нет».

ЛКА:

цитата

This is the fluid essential to the process of harvesting.

‘Touch it,’ the boy said.

Feri placed the snail on his palm and held it towards Emese. ‘No need to be afraid of it,’ he said to the girl. Emese took the snail. Its body was hot. The boy grinned, then quickly looked around. All the other kids were farther off, walking among the trees, eyes glued to the ground in search of snails.

‘Put it in your mouth,’ he told Emese.

‘Why?’

‘Just put it in your mouth.’

Emese played with the thought of placing the soft, slimy body onto her tongue. She imagined it would taste like overcooked pasta. She put the snail in the basket and shook her head. Feri laughed; he had a hoarse laugh.

‘Tourists should always follow our instructions. Didn’t my father tell you?’ he said.

Emese knew she should have rebelled, rebelled against it all. She should rebel even now for having to suffer the presence of such an imbecile teenager, but she knew she must be a nuisance for Feri as well. A visitor, just someone passing through over summer vacation. She decided there was still time for rebellion later.

‘It wasn’t my choice to come here, anyway. It’s my dad’s thing,’ she said and started for the woods.

Feri ran after the girl.

‘Wait,’ he said, and Emese, unwillingly, turned towards him. For a moment she thought she heard desperation in his plea. ‘What?’ she asked as coldly and indifferently as she could. Feri once more swept his sweaty locks aside; the more he did it, the more Emese found it annoying. The boy sighed deeply, his face reddening.

‘We should fuck,’ Feri said. ‘You wouldn’t regret it. I’ve been with a lot of girls already . . .’

Emese turned and walked away without a word; she reminded herself to bring along the switchblade next time. She had stolen it from her father two years ago and always promised herself she would keep it in her pocket, just in case. The world is a dangerous place for girls, or so she had heard, and a knife could make it a little safer. Despite the promise, she never actually had the guts to walk around with a knife on her.

‘You’d be better off!’ Feri shouted after her. ‘You’ll regret it if you say no.’

«Эта жидкость необходима в процессе сбора урожая.

— Потрогай, — предложил парень.

Фери положил улитку на ладонь и протянул Эмеше.

— Не нужно её бояться, — сказал он девушке. Эмеше взяла улитку. Её тельце было горячим. Парень ухмыльнулся и быстро осмотрелся. Остальные ребята были дальше, бродили среди деревьев, не отрывая глаз от земли в поисках улиток.

— Положи её в рот, — сказал он Эмеше.

— Зачем?

— Просто положи её в рот.

Эмеше покрутила в голове мысль положить на язык мягкое склизкое тело. Ей представилось, что это будет на вкус как переваренные макароны. Положив улитку в корзину, она помотала головой. Фери расхохотался; смех у него был грубый.

— Туристы должны всегда следовать нашим указаниям. Разве мой отец тебе не сказал? — спросил он.

Эмеше знала, что ещё раньше нужно было взбунтоваться, воспротивиться всему этому. Надо бы взбунтоваться и сейчас от того, что приходится терпеть присутствие такого придурочного подростка, но она понимала, что для Фери тоже должна быть обузой. Гостья, просто кто-то, мимоходом заглянувший на летние каникулы. Она решила, что побунтовать ещё успеет.

— Я всё равно не выбирала поездку сюда. Это папа мой загорелся, — ответила она и направилась в лес.

Фери побежал за девушкой.

— Подожди, — окликнул он, и Эмеше нехотя повернулась к нему. На секунду ей показалось, что в его мольбе звучит отчаяние.

— Что? — спросила она так холодно и безразлично, как только могла. Фери в очередной раз откинул потные волосы со лба; чем больше он это делал, тем больше это раздражало Эмеше. Парень глубоко вздохнул, его лицо наливалось краской.

— Мы должны потрахаться, — заявил Фери. — Ты не пожалеешь. У меня уже много девушек было…

Эмеше развернулась и пошла прочь, не говоря ни слова; напомнила себе в следующий раз взять с собою перочинный нож. Она украла его у отца пару лет назад и всё время обещала себе держать в кармане, на всякий случай. Мир — опасное место для девушек, по крайней мере, так говорят, а ножик может его чуть-чуть обезопасить. Несмотря на обещание, смелости расхаживать с ножом в кармане ей никогда не хватало.

— Тебе же лучше будет! — крикнул вслед Фери. — Ты пожалеешь, если скажешь “нет”».

Следующий эпизод в ЛКА начинается фразой «The men, Gergő and Hugó, worked in the garage at night, oiling the silver chains» («Мужчины, Гергё и Хуго, всю ночь работали в гараже, смазывая серебряные цепи маслом»).

После «с бородой или хотя бы со щетиной» (КЛ) в ЛКА идёт:

цитата

Why should they care about their facial hair, or their lack thereof, when they had no boss to answer to, only nature and the land? Hugó’s face was stubbly now, even though he was usually meticulously clean-shaven on workdays. As part of the higher brass of a multinational oil company he couldn’t afford the luxury of looking shabby.

«С чего бы им заботиться о растительности на лице, или о её отсутствии, если у них нет начальника, перед которым нужно отвечать — только природа и земля? Лицо Хуго уже заросло щетиной, пусть даже в рабочие дни он обычно был безукоризненно выбрит. Будучи одним из сотрудников высшего звена в международной нефтяной компании, он не мог позволить себе роскошь выглядеть неряшливо».

КЛ:

цитата

– Это правда сложно, – сказал Хуго, чтобы выразить свое согласие с Герге. Над ними висела обычная лампочка, и вокруг этого тусклого шарика роились комары. Хуго грязной рукой ударил себе по лбу, чтобы убить насекомое.

– Осторожно, чтобы масло не попало в глаза! – сказал Герге. – А то будешь видеть плохое.

Хуго подумал, что, наверное, масло улиток может повредить глаза, но он не хотел исправлять Герге. Венгерский язык принадлежит тем, кто производит венгерские товары.

– И кольцо тоже, – Герге указал на цепь. На секунду Хуго подумал, что ему нужно что-то сделать с кольцом на пальце. – Через каждое кольцо надо пропустить небольшую тряпку, чтобы все хорошенько смазалось маслом.

Хуго кивнул и нервно вытер руки о толстовку North Face, которую всегда надевал в походы. Когда они готовились к этой поездке, он виновато признал, что у него есть вещи только для прогулок, офиса, спорта и театра; он никогда не покупал рабочую одежду. Теперь же испачкал одну из своих самых дорогих толстовок. Хуго окунул тряпку в ведро, наполненное улиточным маслом, а затем протянул через первое звено пятиметровой цепи.

ЛКА:

цитата

These are the real heroes, he always thought while looking over the account numbers at the firm; these farmers were the flesh and bones of the country, not office drones like himself. Oh, how he longed to be among them every weekday when he looked out his office window. And now, finally, he was here. He was paying for it by the week, but finally he and his family could get a slice of the farmers’ life.

‘It sure is tough,’ Hugó said, to reassure his host of his full agreement.

‘Through the links as well,’ Gergő said, watching Hugó’s movements as the city man used the oil-dripping rag on the chain. ‘You have to pull the smaller rag across them, and then through the middle too, so the oil gets dispersed everywhere. Every link has to be well oiled. It has to get inside the metal, be one with the chain’s spirit.’

Hugó nodded and wiped his hand anxiously on the North Face sweater which he otherwise used for hiking. When they were packing for this holiday he acknowledged with a sense of guilt that he only owned clothes for business, sports, and the theater; he had never bought any sort of actual workwear. Now he was staining one of his most expensive sweaters, bought specifically for the annual Austrian skiing season. He saw it as a sort of self-punishment, but he knew he would buy a new one soon anyway. He plunged the rag into the bucket full of snail oil and crammed it through the first link of the silver chain. There were a dozen chains in the garage altogether.

«Вот настоящие герои, всегда думал он, просматривая на работе номера счетов; плотью и костью страны были эти фермеры, а не офисные трутни вроде него. О, как же ему хотелось быть среди них каждый рабочий день, когда он выглядывал из окна офиса. И вот наконец он здесь. Он вносил понедельную плату, но наконец-то он и его семья могут испытать на себе деревенскую жизнь.

— Действительно трудно, — сказал Хуго, чтобы заверить хозяина в полном согласии.

— Сквозь звенья тоже, — заметил Гергё, следящий за движениями Хуго — горожанин натирал цепь истекающей маслом тряпкой. — Нужно проходиться по ним тряпицей поменьше, и потом протягивать сквозь них, чтобы масло распределилось повсеместно. Каждое звено должно быть хорошо смазано. Масло должно проникнуть в металл, соединиться с душой цепи.

Хуго кивнул и нервно вытер руку о свитер North Face, который обычно использовал в туристических походах. Когда они собирались в этот отпуск, он с уколом вины осознал, что у него есть вещи только для бизнеса, спорта и театра — настоящей рабочей одежды он никогда не покупал. Теперь он пачкает один из самых дорогих своих свитеров, купленный специально для ежегодного лыжного сезона в Австрии. В этом он видел своего рода епитимью, хотя знал, что скоро всё равно купит новый. Он опустил тряпку в полное улиточным маслом ведро и затолкал сквозь первое звено в серебряной цепи. Всего в гараже таких цепей было двенадцать».

После того, как Гергё закуривает, в ЛКА дописано: «Больше он не заговаривал».

КЛ:

цитата

Женщины работают на рассвете, варят улиточный сок. Они встают засветло и с первыми лучами ярко-красного солнца приступают к работе.

ЛКА:

цитата

Women start working at dawn. They wake before sunrise, consume a light breakfast, and then set out to work in the kitchen in the purple haze of the early hours. They boil the juice of the snail for hours on end, preparing it for later, when it will be used to reach the essence, a most important step in the process of the harvest.

«Женщины начинают работать на заре. Встают ещё до рассвета, едят лёгкий завтрак и отправляются трудиться на кухню в лиловых утренних сумерках. Они часами кипятят улиточный сок, готовя его для момента, когда он понадобиться для извлечения эссенции — самой важной стадии в процессе сбора урожая».

Дальше по чуть-чуть дополнен конечными фразами буквально каждый абзац, кроме «Осторожно!»:

цитата

She dressed and joined her hosts in the kitchen to help with the work. She began chatting to her hosts, since that was the one thing she definitely knew how to do.

«Она оделась и присоединилась к хозяевам на кухне, чтобы помочь в работе. Она начала беседовать с хозяевами, потому что это единственная, что она уж совершенно точно умела».

цитата

That’s his big dream anyway.’

«Во всяком случае, это его главная мечта».

цитата

Hugó’s constant speeches about the countryside were too abstract to attach emotions to, but this imagined calm she had associated with Hugó’s obsession was something she could grasp.

«Постоянные речи Хуго о сельской местности были слишком абстрактны, чтобы вызвать какой-то эмоциональный отклик, но этот воображаемый покой, ассоциирующийся с одержимостью Хуго, она ещё могла ухватить».

цитата

Andrea found the experience disturbing, yet somehow exciting.

«Андреа нашла это ощущение тревожным, но в какой-то мере и будоражащим».

цитата

They’re bait.’

«Они наживка».

КЛ:

цитата

Андреа кивнула и бросила умирающее животное в желтую пластиковую миску. На секунду она с ужасом почувствовала, что улитка не отпускает ее ладонь, умирающее животное будто вцепилось в ее палец и уже никогда не отпустит, но все же оно послушно упало в миску.

ЛКА:

цитата

Andrea nodded and threw the agonizing animal into the plastic yellow bowl. For one terrible moment she thought the dying body had attached itself to her fingers and would never let go. She shook her hand and the animal dutifully dropped into the bowl to go on dying with its peers.

‘What if it dies before the harvest?’ Andrea asked, but Erzsébet just shook her head.

‘They never die,’ she said. Andrea shivered and changed the subject quickly.

«Андреа кивнула и швырнула агонизирующее животное в жёлтую пластиковую миску. На какой-то ужасный миг ей показалось, что умирающее тело прицепилось к пальцам и так уже и не отпустит. Она потрясла рукой, и животное покорно свалилось в миску, помирать дальше вместе с сородичами.

— А что, если она умрёт до урожая? — спросила Андреа, но Эржебет только покачала головой.

— Не умирают они, — ответила она. Андреа содрогнулась и быстро сменила тему».

КЛ:

цитата

– А вот и бабушка, – сказала она, – так работа пойдет быстрее.

ЛКА:

цитата

‘Mama is here,’ she said. ‘She’s forgotten more about harvesting than we’ll ever know.’

«— Мама пришла, — сказала она. — Она забыла о сборе урожая больше, чем мы когда-либо узнаем».

Упомянуто, что Нора примерно на год старше Эмеше, но гостья сразу чувствует к ней расположение. «Шницель с рисом и горохом» описан как единственное, что когда-либо готовит бабушка.

КЛ:

цитата

Бабушка не ела с ними; она сидела на кухне рядом с переносным радио и жадно запихивала еду в рот, чуть ли не давясь. Она ела так с детства, вкус был не важен, надо было просто все съесть – кто знает, что будет на тарелке завтра. Черный платок покрывал седые волосы; на ней были кроссовки, поношенные колготки и синий халат. Бабушка молчала и угрюмо мусолила куски мяса; она не хотела обедать с семьей. По радио шла музыкальная передача со старыми хитами.

Уже ушедший из жизни певец со звонким голосом исполнял отрывок из какой-то оперетты. «Печально сердце моей малышки», – звонко пел мужчина, а бабушка продолжала обсасывать куриное мясо и думала, что надо попросить дочку купить на лето пару резиновых тапочек на высокой подошве. По телевизору сказали, что это полезно для позвоночника.

ЛКА:

цитата

Mama did not eat with them, as she always ate alone. She sat in the kitchen, ears glued to a portable radio, keenly gobbling up the food, almost choking herself on it. She had been eating like this since her childhood. The taste of the food never mattered, the goal was to wipe the plate clean as fast as possible, because only what you had eaten was truly yours. Everything else could be taken away, as history had proven time and time again to people in the country. You had to eat fast, because who knows if there would be food the next day. Her gray hair was covered with a black scarf; she wore knockoff yellow sneakers bought at the market, an old, long skirt and a blue housecoat. She didn’t care whether her clothes went together; only practicality mattered. She derived no enjoyment from the beauty of things, or of people. She rolled the meat chunks around in her mouth, silent like the hills. She was listening to a daily program that played music for people over sixty. Apparently that’s the age when one starts to listen to operettas, a genre dead for well over a hundred years but kept alive by this one daily show. All the singers performing had been deceased for decades now, but still they kept crooning from scratched old tapes, lulling their audience towards the calm of the grave with songs about nothing at all.

‘My darling’s heart is filled with sorrow, and so I’m sad too,’ chanted the singer now, and Mama listened. She found no joy in music either, but listening to these songs was part of a tradition kept up by the elderly. She had to honor tradition because it was the only thing in the world that mattered.

«Бабушка с ними не ела, она всегда питалась одна. Она сидела на кухне, бдительно слушая переносное радио, уминала еду за обе щеки, практически давясь. Так она ела с детства. Вкус значения не имел, главное было как можно скорее вылизать тарелку, потому что только то, что ты съел — по-настоящему твоё. Всё остальное можно забрать, как история раз за разом доказывала народу страны. Есть надо быстро, ведь кто знает, будет ли еда на следующий день. Седые волосы бабушки были укрыты чёрным платком; на ней были дешманские жёлтые кроссовки с рынка, старая длинная юбка и синий халат. Её не волновало, сочетаются ли вещи — важна была только практичность. Ей не приносила никакой радости красота вещей, да и людей. Бабушка перекатывала во рту куски мяса, молчаливая, как холмы. Слушала она ежедневную программу для людей за шестьдесят. Видимо, в этом возрасте начинаешь слушать оперетты, жанр, умерший больше ста лет назад, но сохраняемый в живых этой единственной передачей. Все певцы умерли десятилетия назад, но продолжали мурлыкать с потёртых лент, убаюкивая слушателей на пороге вечного сна песнями ни о чём.

«Печально сердце моей милой, и я печалюсь вместе с ней», — выводил певец, и бабушка слушала. Музыка тоже не доставляла ей удовольствия, но она слушала, потому что это часть традиции, поддерживаемой пожилыми. Она должна чтить традиции, потому что только они на свете имеют значение».

В ЛКА вырезан кусок диалога про рак лёгких и миллион сигарет, Эмеше просто говорит «Хорошо» и делает вторую затяжку.

КЛ: «Скажем так, он со всеми хочет. Говорит, что переспал с кем-то на празднике первого мая, но я ему не верю». ЛКА: «He says he fucked someone on May Day, but I don’t believe him. If that was true, he wouldn’t care about fucking you» («Говорит, что трахнул кого-то на первое мая, но я ему не верю. Будь это правдой, он бы не парился о том, чтобы трахнуть тебя»).

КЛ:

цитата

Секс для нее был чем-то непонятным, неуловимым, диким, он пока что далеко, и все равно произойдет, но не этим летом – тогда, когда она затушит свою миллионную сигарету, когда все это станет не ее жизнью, а жизнью другой, более опытной Эмеше, ну, через два-три года. Не сейчас.

ЛКА:

цитата

Sex was something obscure, an elusive, wild thing somewhere further on in her life that would surely occur one day, but not this summer. Maybe during another summer like this, when the millionth cigarette she smoked had turned to ash, when all this had become someone else’s life, the foundation for another, more experienced Emese who could choose wisely whom to give her virginity to. Let’s say two or three years from now. But definitely not now. She still saw herself as somewhat of a child, although she longed to be an adult without quite grasping what that actually meant.

«Секс был чем-то смутным, чем-то далёким и диким дальше на жизненном пути — однажды до него дойдёт, но не этим летом. Может, каким-нибудь другим летом вроде этого, когда обратится в пепел её миллионная сигарета, когда всё это станет чьей-то другой жизнью, фундаментом другой, более опытной Эмеше, способной мудро выбрать, кому отдать свою девственность. Скажем, года через два или три. Но точно не сейчас. Она всё ещё казалась себе до некоторой степени ребёнком, хоть и мечтала быть взрослой, не до конца ещё понимая, что это на самом деле значит».

КЛ:

цитата

– Не бойся, – постучала по банке Нора. – Они едят улиток, поэтому, если увидишь такого, сразу прибей. Но если он уже съел улитку, то можно замочить его в спирте.

ЛКА:

цитата

‘No need to be afraid of it,’ Nóra said, tapping the glass to prove that the animal was dead. ‘These spiders eat snails, so if you see one, squash it right away. But you can also put them in alcohol if they’ve already eaten a snail. The booze soaks the snail oil out, and it becomes a potent drink.’

«— Бояться не нужно, — сказала Нора, стуча по стеклу, чтобы показать, что животное мертво. — Эти пауки едят улиток, увидишь такого — сразу дави. Но если такой уже съел улитку, его можно заспиртовать. Бухло вытягивает наружу улиточный сок, и получается крепкий напиток».

КЛ:

цитата

– Уже скоро, – сказала она Эмеше и, прежде чем та успела ответить, почувствовала.

В ее горле открылись ворота. Она открыла рот, чтобы заговорить, выразить словами весь тот восторг, разливающийся в глубине души, но в итоге из ее горла вырвался звонкий, гортанный звук. Нора тоже попыталась заговорить, но ее голос стал похож на голос Эмеше: неудержимый, но неспособный произнести ни слова. Они обе рассмеялись, Эмеше забыла про все свои проблемы и тревоги.

ЛКА:

цитата

‘I feel it! It’s coming,’ Nóra said, her voice verging on laughter, and a second later Emese too felt the kick, her mind and body obeying the imperative of the upcoming rush. Her heart raced, she felt electricity crackling up and down her spine. She opened her mouth to speak, to formulate words for the ecstatic joy that was about to erupt from the depths of her soul; but only a deep, resonant voice burst from her throat, a voice she could not recognize as her own. It formed strange words that weren’t in any language Emese knew. Nóra tried to speak as well, and her voice became just like Emese’s. They both laughed and all of their worries and burdens evaporated.

«— Я чувствую! Начинается, — сказала Нора, едва сдерживая смех, и мигом позже Эмеше тоже испытала эффект, умом и телом подчиняясь власти наступающего прихода. Сердце пустилось вскачь, по позвоночнику словно искрился ток. Она открыла рот, чтобы заговорить, выразить словами экстатический восторг, рвущийся из глубин души — но горло испустило лишь глубокий, резонирующий голос; голос, которого она не узнала. Он складывался в странные слова на языке, которого Эмеше не знала. Нора тоже попыталась заговорить, и её голос стал в точности как у Эмеше. Они обе расхохотались, и все их заботы и тяготы испарились».

В ЛКА Нора говорит, что нельзя пить «слишком часто» вместо «не больше раза в день».

Следующий эпизод в ЛКА отсутствует, его заменяет одна фраза чуть дальше по тексту.

КЛ:

цитата

– Пусть скот всегда будет сильным и толстым! – сказал рыжеволосый холостяк, и все торжественно подняли напиток. Женщины насаживали еще живых улиток на крючки. Андреа, хоть и уважала фермеров все больше и больше, пришла в ужас при виде животных, извивающихся на концах крючков; ей казалось чуждым, как животные цепляются за жизнь.

ЛКА:

цитата

‘Make the beasts strong and fat!’ they yelled, downing the drinks with a ritual gesture. The women were threading the still-living snails onto hooks to make the lures. Andrea, although filled with respect for the farmers, couldn’t help but be repelled by the sight of the wriggling animals at the ends of the hooks. She wished them dead, even though the purpose of their existence was precisely what she was seeing now. To be half-living bait at the end of pointed metal. A dozen such lures were prepared, for that was how many pits had been dug in the ground outside. The pits were about two meters deep, two meters wide. They used an excavator for the digging; that was the only part of the process done with machines.

«— Пусть скотина будет сильной и тучной! — орали они, в ритуальном жесте опорожняя кружки. Женщины нанизывали всё ещё живых улиток на крючья, чтобы сделать наживки. Несмотря на уважение к фермерам, Андреа не могла не испытывать отвращения при виде корчащихся животных на остриях крючков. Она хотела, чтобы они умерли, хотя прямо сейчас видела саму цель их существования. Быть полумёртвой наживкой на конце заострённого металла. Таких приманок подготовили дюжину, по числу ям, вырытых в земле снаружи. Ямы были примерно двух метров в глубину и ширину. Выкопали из экскаватором — единственная часть процесса, где использовались машины».

В ЛКА вырезаны фразы от «Закончив, мужчины» до «из-за грыжи».

КЛ:

цитата

Дальше началось шоу с предсказаниями, затем небольшое интервью с куратором выставки; потом пошел хит-парад: начали с песни Wings, потом пошла песня рок-группы Edda – Kölyköd voltam, потом Blondie. Шел второй припев Heart of Glass: Эмеше почувствовала резкий удар, пришлось схватиться за угол стола, чтобы не упасть со стула. Из носа пошла кровь.

ЛКА:

цитата

The radio droned on, airing a program called ‘Hit Parade’: they started with a Wings song, then a rock standard by local band Edda, and then Blondie. It happened during the second chorus of ‘Heart of Glass’; Emese felt like she had been punched, she had to hold on to the edge of the table to keep from falling. Her nose started bleeding. From the radio there was nothing but static for a few seconds before Blondie emerged again from the noise.

«Радио гудело себе дальше, в эфире шла передача под названием «Хит-парад»: начали с песни группы Wings, потом обычный рок местной группы Edda, а потом Blondie. Всё случилось во время второго припева Heart of Glass — Эмеше показалось, что её ударили, ей пришлось вцепиться в край стола, чтобы не упасть. Из носу потекла кровь. Несколько секунд по радио не звучало ничего, кроме помех, после чего Blondie снова вынырнули из шума».

Аналогично чуть дальше по тексту вырезано упоминание «Embertelen dal», хотя это прикольно диссонирующий саундтрек для сцены. Но ключевое значение имеет другая венгерская песня, «Kölyköd voltam»; право, она заслужила более подробную сноску, чем примерный перевод названия. «Kölyök» — это не просто нейтральное «ребёнок», это «щенок» или «детёныш», применительно к людям может неформально использоваться как что-то вроде «паренёк» или «девчонка», но здесь не тот случай. Дипсик, к примеру, прямо предлагает в данном контексте переводить «kölyköd» как «твоё отродье» 8) Песня, соответственно, прочитывается в первую очередь как текст о конфликте поколений и в силу этого очень хорошо гармонирует с сюжетом рассказа. «Ты годами меня на руках носила, / я был рабом твоих желаний. / Во мне всё жажда возрастала, / И я забыл, что был твоим детёнышем» — примерный подстрочник первых четырёх строк, и дальше примерно в том же духе. Подстрочник же припева выглядит следующим образом:

Я был твоим отродьем, возник из твоей крови!

Я был твоим отродьем — ты меня не понимала!

Но воспоминание о тебе сковывает, не отпускает.

Дурная луна поднялась высоко, когда ты мной разродилась,

Дурная луна поднялась высоко!

Кстати, вокалист большей части песни — тёзка Вереша, его зовут Аттила Патаки. Сама песня и оригинальный текст легко гуглятся.

Эржебет прямо говорит, что личинке нужна «задница» (asshole), также в формулировке ЛКА «The mouth is no problem, it was created when it took the bait» («Рот — не проблема, он был создан, когда она заглотила наживку»).

В ЛКА нет фразы «К тому же он хотел насладиться воспоминаниями о проделанной грязной работе: продуктивной ночи, что означало для него гармоничное слияние с природой» (КЛ).

В ночном разговоре Норы и Эмеше немного другие формулировки, «It would mean a lot to him, and it doesn’t really matter to you, does it? You’re a city girl» («Для него это много бы значило, а для тебя — не особо, верно? Ты городская») и «I’m not sleeping with your idiot brother!» («Не стану я спать с твоим тупым братом!»).

КЛ: «Личинки живут без эссенции двадцать четыре или тридцать шесть часов, а затем превращаются в оранжевый куст, который ничего не стоит». ЛКА: «The larvae live for twenty-four to thirty-six hours without the essence. The final phase of the harvest must be completed before that» («Без эссенции личинки живут от двадцати четырёх до тридцати шести часов. Финальная стадия сбора урожая должна завершиться прежде»).

КЛ:

цитата

Был завтрак, Хуго взял кусок колбасы. Некоторые мужчины все еще спали: на диванах, кушетках, некоторые на заднем сиденье своих машин.

– А что, если личинок больше, чем детей? – спросил Андреа. Герге улыбнулся.

– Такого обычно не бывает. Но если так, то мы просто не достаем личинку или быстро ищем еще одного ребенка.

Андреа помогла отнести все необходимое наверх. Свежее улиточное масло уже остыло, и его перелили из красной кастрюли в большой пластиковый контейнер.

ЛКА:

цитата

Hugó took a bite from the sausage prepared for breakfast. Many of the men were still sleeping on couches and in sleeping bags. The women were up to prepare the day’s work.

‘What happens when there are more larvae than children?’ Andrea asked.

Gergő smiled. ‘It doesn’t happen often. If it does, it goes to waste unless we get another child quickly somehow.’

The upstairs room was only used at harvest time. Otherwise it was kept locked. Andrea helped to carry the necessary things upstairs. The fresh snail oil had already cooled down.

«Хуго откусил от приготовленной на завтрак сосиски. Многие мужчины ещё спали на диванах и в спальных мешках. Женщины были уже на ногах, готовились к дневной работе.

— А что бывает, если личинок больше, чем детей? — спросила Андреа.

Гергё улыбнулся:

— Такое бывает нечасто. В таком случае личинка пропадает впустую, если не получится где-нибудь срочно найти ещё одного ребёнка.

Комнату наверху использовали только во время урожая. В остальном она простаивала запертой. Андреа помогла отнести наверх всё нужное. Свежее масло уже остыло».

Вместо пронизанных восточноевропейским колоритом стаканов из-под сметаны, которые достают из заклеенных скотчем пакетов, в ЛКА прозаические «seven Tupperware containers from the kitchen cupboards» («семь пластиковых контейнеров из кухонных шкафчиков»).

Относительно цепей и наручников ЛКА уточняет, что они новые.

Улыбка Норы названа не «грустной» (и правда, с чего бы?), а «тонкой» (subtle).

КЛ:

цитата

Герге покачал головой.

– Примерно до двадцати лет, после этого не совсем желательно. Но к этому возрасту обычно уже и нельзя. Ты знаешь, какая сейчас молодежь, им бы все пораньше.

ЛКА:

цитата

Gergő gave the question some thought.

‘Until twenty-five, give or take. After that you shouldn’t touch the essence. But usually by that time you can’t anyway. You know how it is with young people, they get spoiled way before that. I got spoiled when I was seventeen. My Erzsébet spoiled me. We got married not long after. You know how it is.’

«Гергё обдумал вопрос.

— До двадцати пяти, плюс-минус. После этого уже нельзя трогать эссенцию. Но к этому времени обычно всё равно уже не выходит. Сам знаешь, каково это с молодёжью, портятся гораздо раньше. Я вот в семнадцать. Меня испортила моя Эржебет. Вскоре после этого мы поженились. Сам знаешь, как это бывает».

ЛКА:

цитата

Лицо Норы было красным от пощечин. Герге комкал салфетку.

– Кто это был? – спросил он свою дочь. – Кто-нибудь из твоих одноклассников? Тот светлый?

Нора вытирала слезы с лица.

– Это так важно, папа? – спросила она дрожащим голосом.

– Еще как! И не надо тут папкать! Не надо было шляться не пойми с кем! Причем прямо сейчас, перед бойней!

Нора что-то пробормотала себе под нос.

– Говори громче! – огрызнулся Герге.

Нора ударила по столу.

– То есть если мальчик с кем-то переспит, ты похлопаешь его по спине, вы выпьете палинки и будете радоваться. Неужели лучше быть мальчиком? Потому что тебе дают, а не ты даешь?

КЛ:

цитата

Nóra’s face was red where her father had hit her.

‘Who was it?’ he asked Nóra. ‘One of your classmates? That blond one?’

Nóra wiped a tear from her face.

‘Does it matter, Dad?’ she asked, her voice trembling with suppressed rage and exposed fear.

‘Yes, it does, and don’t call me Dad, because the daughter I raised isn’t a slut! And you had to do it now, right before the harvest? With guests around to watch?’

Nóra murmured something under her nose.

‘Louder! So I can hear your excuses!’ Gergő shouted at her.

Nóra hit the table, her face contorting into a mask of anger.

‘If a boy sleeps with someone, you applaud him, you give him drinks and crack jokes. Why is it reserved just for boys? It’s only okay when you fuck?’

«Лицо Норы было красным там, куда ударил отец.

— Кто это был? — спросил он у Норы. — Один из одноклассников? Тот светлый?

Нора утёрла слезу.

— Есть разница, пап? — спросила она голосом, дрожащим от подавленной ярости и нескрываемого страха.

— Да, есть, и нечего звать меня папой — я дочь растил, а не шалаву! И обязательно тебе было это сделать сейчас, прямо перед урожаем? Когда гости видят?

Нора что-то пробормотала себе под нос.

— Громче! Чтобы я слышал твои извинения! — заорал Гергё.

Нора ударила по столу, её лицо перекосилось в гримасе гнева.

— Если парень с кем-то переспит, вы ему рукоплещете, ставите выпивку и перешучиваетесь. Почему это только с ними работает? Вам одним, значит, трахаться можно?»

КЛ:

цитата

– Нетронутые лучше, – объяснил Герге, потягивая пиво. – Как только это произойдет, уже не важно, сколько им лет. Он закрыл лицо руками. – Значит, одну мы потеряем, – вздохнул он.

ЛКА:

цитата

‘It only works when they’re innocent,’ Gergő said over a beer. ‘If they’ve done it once, no matter how old they are, they’re spoiled. I trusted her too much. Other families check their kids before harvest, you know. The girls, at least. But not me . . . not me . . .’

He buried his face in his palms. ‘We’ll lose one now,’ he sighed. ‘That’s one-seventh of our harvest. A terrible loss . . .’

«— Работает, только когда они невинны, — объяснял Гергё за пивом. — Стоит им разок этим заняться, не важно, в каком возрасте, они уже испорчены. Я слишком ей доверял. Знаешь, в других семьях проверяют детей перед урожаем. По крайней мере, девочек. Но не я… не я…

Он спрятал лицо в ладонях.

— Теперь одну потеряем, — вздохнул он. — Это седьмая часть урожая. Ужасная потеря…»

КЛ: «Андреа громко сглотнула». ЛКА: «Andrea gulped. She knew the right decision now would be to run, grab her daughter and run. What would that do to her marriage, though? In a marriage you have to consider the other person’s wishes too, not just your own» («Андреа сглотнула. Она знала, что сейчас правильным решением будет бежать, схватить дочь и бежать. Но что станет с её браком? В браке нужно считаться с чужими желаниями, не только со своими»).

КЛ: «Эржебет улыбнулась». ЛКА: «Erzsébet smiled encouragingly, like an older woman teaching the ways of life to a young girl, even though they were both of the same age» («Эржебет ободряюще улыбнулась, как старшая, наставляющая молоденькую девушку, хотя они и были ровесницами»).

Тут просто напрашивается шутка про «Boromir smiled».

КЛ:

цитата

Эмеше вместе с бабушкой вошла в комнату; бабушка крепко схватила девочку за запястье.

– Давай скорее, – сказала старуха. – Уже почти вечер.

В желудке у Эмеше что-то перевернулось; будто огромный кусок льда застрял в животе. Ей было холодно. Она вспомнила о животных на бойне: страх, боль, запах мочи. Ее язык будто прилип к небу, Эмеше еле смогла заговорить.

– Нет, – сказала она, а затем повторила: – нет.

Но бабушка схватила ее руку еще сильнее, с удивительной для старухи силой.

– Доча, хватит этой ерунды! Твои родители сказали «да», так что все! Ложись на кровать!

У Эмеше задрожали ноги. Она посмотрела на мать: мать, которая точно не стала бы заставлять ребенка делать то, через что проходили те деревенские дети. В конце концов, она из города, они все из города: они здесь просто гости на птичьих правах, а не деревенские мученики.

– Все будет хорошо, – сказала Андреа. – Твой папа тоже очень обрадуется.

Эмеше хотелось закричать, но она промолчала. Она знала, что нужно сопротивляться, поднять бунт против всех них, но и сейчас Эмеше снова не взяла с собой нож, она снова была беззащитной. Она ненавидела деревню.

– Ей лучше раздеться, – сказала бабушка. – По крайней мере снизу.

Эмеше помотала головой.

– Я не буду, – заявила она, затем повторила. – Нет.

– Испачкаешься, – сказала бабушка. – Ты хочешь, чтобы твоя мать стирала тебе всю оставшуюся жизнь? Дочка, я стирала восемьдесят лет, и не сказать, что мне это нравилось. Сделай одолжение своим родителям, своей матери, раз уж она тебя родила, не доставляй им еще больше хлопот.

– Пусть будет, – тихо попросила Андреа. – Я потом постираю.

ЛКА:

цитата

Mama arrived, dragging Emese behind her like a dog.

‘Let’s hurry,’ Mama said. ‘Night will be here soon, and we don’t have anything ready yet.’

Emese’s stomach tightened; she felt as if an ice-cold concrete block had been wedged in the center of her body. The room reminded her of a slaughterhouse, though she had never been to one. It reeked of shit and vomit and blood and fear.

She had to detach her tongue from her parched palate so she could speak; she still hoped that all of this was a dream she would soon wake from.

‘No,’ she said, because that word should still hold some power. She repeated it. ‘No.’

But Mama’s grip was strong, not the grip of a frail woman but of an ancient kraken risen from the deep. Her voice was an impatient howl.

‘Stop being silly, sweetie! Your parents said this would be, so it shall be. Lie down on the bed!’

Emese never understood what terror was until that moment. Her legs were shaking. She looked at her mother: surely she would not put her through the same thing that rural children endure. After all they were from the city, just tourists visiting, beneficiaries and not slaves of the countryside.

‘It will be all right,’ Andrea said. ‘Your father will be very happy with you.’

Emese wanted to scream, but she remained silent. She knew she should have rebelled, rebelled against everything a lot sooner. Anger rose in her because she didn’t have the switchblade with her despite her promise to keep it on her at all times. She was again defenseless, like she always had been.

‘She’d better take off her clothes,’ Mama said.

Emese shook her head.

‘I’m not undressing,’ she said, then repeated, ‘No.’

‘It will get nasty,’ Mama said with the anger of a woman who has never understood the world apart from her own little slice of it. ‘Do you want your mother to keep washing your clothes for the rest of your life? You could do just this one little thing for your parents. They gave you life, you owe it to them not to burden them with any more filth.’

‘Let her keep them on,’ Andrea requested feebly, her own voice shaky; not a mother’s voice, but a child’s. ‘I’ll wash them later.’

«Прибыла бабушка, волоча за собой Эмеше, как собаку.

— Поспешим, — сказала бабушка. — Ночь уже скоро, а у нас ещё ничего не готово.

Желудок Эмеше сжался; ей почудилось, что в середину тела ей вогнали кусок промёрзлого бетона. Комната напоминала ей бойню, хотя на бойне она никогда не бывала. Воняло дерьмом, рвотой, кровью и страхом.

С трудом оторвав язык от пересохшего нёба, она заговорила; Эмеше всё ещё надеялась, что это всё сон, от которого она вскоре очнётся.

— Нет, — сказала она — должен же оставаться какой-то вес у этого слова. Она повторила: — Нет.

Но хватка у бабушки была сильной — не как у хрупкой женщины, а как у древнего кракена, восставшего из глубин. Старуха нетерпеливо взвыла:

— Хватит глупить, милочка! Твои родители сказали, что этому быть, значит, быть. Ложись в кровать!

До этого мига Эмеше никогда не понимала, что такое ужас. Ноги тряслись. Она посмотрела на свою мать: конечно же, та не заставит её пройти через то же, что эти сельские дети. В конце концов, они же горожане, просто заезжие туристы, бенефициары, а не рабы глубинки.

— Всё будет в порядке, — заверила Андреа. — Отец будет очень тобой гордиться.

Эмеше хотела закричать, но смолчала. Знала же она, что нужно было восстать, ещё гораздо раньше восстать против всего этого. Её захлестнул гнев, потому что она не взяла с собой нож, несмотря на обещание всегда держать его при себе. Опять она беззащитна, как всегда.

— Одежду ей лучше снять, — добавила бабушка.

Эмеше замотала головой.

— Раздеваться я не стану, — ответила она и повторила: — Нет.

— Угваздается, — рявкнула бабушка с яростью женщины, никогда не понимавший мир за пределами своего узенького кругозора. — Хочешь, чтобы мать тебя до конца жизни обстирывала? Сделай для своих родителей хоть эту малость. Они тебе жизнь дали, так хоть не обременяй их лишней грязью.

— Да пусть будет одетой, — слабо попросила Андреа, но её голос дрожал — голос не матери, а ребёнка. — Я потом постираю».

Смазав руку маслом, в ЛКА Андреа чувствует, будто по руке ползают не пчёлы, а осы. Вот уж где стоило ожидать обратного соотношения, с учётом «Контакта для связи»! Напомню, на английском языке он попал в другой сборник.

Вырезана фраза «Бабушка фыркнула, Андреа решила, что это был смешок» (КЛ). Вырезаны слова от «Что скажет Хуго» и до конца абзаца.

КЛ:

цитата

– Потерпи, золотце, – сказала она дочери, но та ничего не ответила, просто сжала губы.

– Открой рот! – сказала Эржебет, но Эмеше только покачала головой.

Нет, они ничего не получат, ни рот, ни горло, ничего.

ЛКА:

цитата

‘It’ll be quick, my love,’ she said to her daughter, but Emese didn’t answer, she just squeezed her mouth tightly shut. There was something in her eyes that Andrea interpreted as hate. Not a child’s hate, but a woman’s.

‘Open up, please,’ Erzsébet said pleadingly, but Emese just squeezed tighter in defiance. This couldn’t be happening, she wouldn’t submit her mouth, her throat, not any part of herself to these people. Not even to her mother, who had now become a stranger.

«— Всё пройдёт быстро, моя милая, — сказала она дочери, но Эмеше не ответила, только плотно стиснула челюсти. В её глазах было что-то, что показалось Андреа ненавистью. Ненавистью не ребёнка, а женщины.

— Открой рот, пожалуйста, — умоляюще сказала Эржебет, но Эмеше только плотнее стиснула зубы из противоречия. Ничего этого быть не должно, она не откроет этим людям ни рта, ни горла, ни единой части себя. Ни им, ни даже своей матери, которая стала теперь чужим человеком».

КЛ:

цитата

Разве Андреа не может владеть телом Эмеше; разве мать не владеет своей дочерью?

При этой мысли она почувствовала, как ее рука скользнула дальше по горлу Эмеше, еще глубже. Это улиточное масло, вот оно как работает, – подумала она, – открывает двери для новой жизни.

– Вот так, хорошо, – услышала она издалека голос бабушки. – Теперь ищи.

Андреа погружалась все глубже и глубже, до невозможности. Что если сейчас открыть глаза, что она увидит? Ведь рот Эмеше не может открыться настолько, чтобы вместить руку матери прямо до локтя.

Ее пальцы исследовали горячую тьму, густую плазму, и она уже подумала, будто что-то не так, и вот почувствовала. Она поняла все, что говорила бабушка. Она нашла эссенцию.

Андреа попыталась ее схватить, но эссенция, словно медуза, выскользнула из пальцев, и направилась обратно в глубину. Андреа попыталась еще раз, ей хотелось не просто схватить эту медузу, а вцепиться, овладеть ей.

Ей удалось: горячий сгусток пульсировал у нее руках, и Андреа сжала его так сильно, как только могла.

– Есть, – хрипло прошептала она.

– Тогда тяни! – сказала бабушка, и Андреа вытащила его из тела Эмеше через горло; она еще раз почувствовала тот момент, как рука переходит из одного пространства в другое. Когда же вытащила пальцы изо рта дочери, Эмеше рыгнула и больше ничего не сказала. Андреа открыла глаза.

– Это прекрасно, – сказала она, хотя видела, что пульсирующая субстанция была скользкой и бесформенной.

Бабушка взяла эссенцию, и Андреа вспомнила момент, когда ей впервые показали ее дочь в роддоме.

– Я же говорила, что все пройдет быстро, – сказала бабушка. Она подошла к стаканчику из-под сметаны, обмыла эссенцию и взяла ножницы. Андреа посмотрела на Эмеше; девочка неподвижно лежала на кровати, веки ее были полуоткрыты, виднелись только белки глаз, изо рта высунулся язык, с подбородка капали слюни и сопли. Ее тело выпустило все, в комнате стоял неприятный запах человеческих выделений.

Андреа подумала, что если ее дочь умрет, она будет выглядеть именно так, и от этой мысли по спине матери пробежал холодок.

Бабушка отрезала небольшой кусочек эссенции и бросила его в жидкость. Она промыла срез, затем обратилась к Андреа:

– Теперь это можно положить обратно.

ЛКА:

цитата

Didn’t that make Andrea the owner of Emese’s body; doesn’t a mother own her daughter’s flesh, and with that, her spirit? At that thought, something clicked in her mind.

Now she could feel that her hand had slipped beyond Emese’s flesh, beyond her throat, beyond her body. The snail oil had opened the gate separating matter from the essence of life.

‘That’s it,’ she heard Mama’s voice from a distance. ‘Now search for it.’

She was getting deeper and deeper, unfathomably deep. What would she see if she opened her eyes? For Emese’s mouth couldn’t possibly open wide enough to accommodate her mother’s arm right up to the elbow. Her fingers rummaged in the hot darkness, the thick plasma, and she was just about to figure something was wrong when she felt it. She knew that was it; she had found the essence. She tried to grab it, but the essence slipped through her fingers like a slimy octopus, trying to retreat towards a further corner of the darkness. Andrea made another attempt, not only to pinch the octopus with her fingers but to capture it, to possess it. She had to use her mind, not just her fingers.

She succeeded: the hot slime pulsated in her palm, and she kept on squeezing as hard as she could.

‘I got it,’ she whispered, her mouth dry.

‘Then pull!’ Mama said, and Andrea pulled it from the darkness through Emese’s throat; she again felt the moment when her hand slipped from one dimension to another. When she pulled her hand out of Emese’s mouth a burp broke out from her daughter, but after that she didn’t make a sound.

Andrea opened her eyes.

‘Beautiful,’ she said, although even she could see that the pulsating essence was slimy and shapeless. It was the essence of life, beyond terms of aesthetic conventions. Mama took it from her, and Andrea remembered the first time when her daughter was taken away from her in the maternity ward.

‘Well, I told you it would be quick,’ Mama said, and walked over to the final Tupperware container. She washed the essence in the prepared liquid, then took up the scissors. Andrea looked at Emese; her daughter remained motionless on the bed, her eyelids half open, the whites of her eyes showing. Her tongue protruded from between her lips, drool and snot dripped from her chin. Her body had let go of everything; the smell of urine and excrement filled the room. She seemed dead, but she was breathing, no matter how faintly. Andrea felt a wintry cold wrapping around her heart, for this was as close to death as she had ever seen her daughter. So she looked at the essence instead; that was her true daughter, right there.

She watched as Mama cut a piece of it with the scissors; the piece fell into the plastic container. Mama washed the wound because blood was oozing from the essence, which now seemed somehow shrunken and withered; but Andrea tried to convince herself that it was just her imagination. Mama turned to Andrea and pushed the wounded essence into her hand.

‘Now you can put it back,’ she barked, and left the room.

«Разве это не значит, что тело Эмеше принадлежит Андреа; разве не владеет мать плотью дочери, а с нею вместе — и её духом? При этой мысли что-то у неё в уме щёлкнуло.

Теперь она чувствовала, как её рука скользнула по ту сторону плоти Эмеше, по ту сторону горла, тела. Улиточное масло открыло врата, отделяющие материю от эссенции жизни.

— Вот так, — услышала она издали голос бабушки. — Теперь ищи.

Она забиралась глубже и глубже, невообразимо глубоко. Что она увидит, если откроет глаза? Ведь рот Эмеше никак не мог открыться настолько широко, чтобы вместить материнскую руку до локтя. Пальцы Андреа шарили в горячей тьме, в густой плазме, и она уже почти решила, что что-то не так, когда почувствовала. Она знала: вот и оно; она нашла эссенцию. Попыталась ухватить, но эссенция ускользнула сквозь пальцы, как скользкий осьминог, пытаясь отступить глубже во тьму. Андреа попробовала снова — не просто уцепить осьминога пальцами, но схватить его, овладеть им. Нужно было использовать разум, не только пальцы.

У неё получилось: горячая слизь пульсировала в её ладони, и Андреа держалась за неё изо всех сил.

— Поймала, — шепнула она пересохшим ртом.

— Так тяни! — велела бабушка, и Андреа потянула эссценцию из тьмы сквозь горло Эмеше; снова почувствовала миг, когда рука перешла из одного измерения в другое. Когда она вынула руку изо рта Эмеше, у той вырвалась отрыжка, но больше дочь не издала ни звука.

Андреа открыла глаза.

— Красиво, — сказала она, хоть и видела, что пульсирующая эссенция была склизкой и бесформенной. Это была эссенция жизни, по ту сторону словаря эстетических условностей. Бабушка забрала её, и Андреа вспомнила, как в роддоме у неё впервые забрали дочь.

— Ну говорила же я, что будет быстро, — сказала бабушка и подошла к последнему пластиковому контейнеру. Она обмыла эссенцию в подготовленной жидкости, потом взяла ножницы. Андреа посмотрела на Эмеше: её дочь без движения валялась на кровати с полуоткрытыми глазами, видны были только белки. Между губ торчал язык, по подбородку стекали слюна и сопли. Тело исторгло из себя всё; комнату наполнил запах мочи и экскрементов. Дочь казалась мёртвой, но дышала, хоть и еле-еле. Сердце Андреа окатило зимним холодом — никогда она не видела дочь так близко к смерти. Вместо этого она перевела взгляд на эссенцию: вот её настоящая дочь, прямо перед ней.

Андреа смотрела, как бабушка отрезает ножницами кусочек — тот отправился в пластиковый контейнер. Бабушка промыла рану, потому что из эссенции текла кровь — и вообще сама она теперь казалась какой-то немного сморщившейся и усохшей, но Андреа попыталась убедить себя, что это всё игра воображения. Бабушка обернулась к Андреа и сунула ей в руки раненую эссенцию.

— Теперь можешь совать обратно, — гаркнула она и вышла из комнаты».

КЛ:

цитата

– На этом этапе кожа бесполезна, – сказал Герге, зажав личинку между колен и разрезав кожу ножиком с деревянной ручкой.

– Видите? – спросил он, а затем быстро сделал разрез от одного отверстия к другому. Кожа личинки раскрылась, словно лепестки цветка, которые тянутся к солнцу; словно фея, которая показывает свое дитя.

ЛКА:

цитата

Gergő held the larva between his knees and cut into the skin. The larva’s shell opened up like a flower greeting the sunshine.

«Гергё, держа личинку между колен, вонзил нож в шкуру. Оболочка личинки раскрылась, словно цветок навстречу солнцу».

После «Не плачь из-за ерунды» в ЛКА: «Emese tore herself away from her father’s embrace; it was an embrace that meant her harm, she knew that now. She was much wiser than yesterday» («Эмеше вырвалась из объятий отца — это объятие желало ей зла, теперь она знала. Теперь она куда мудрее, чем вчера»).

КЛ:

цитата

Существа сидели в клетке и смотрели на Эмеше свежевырезанными глазами; некоторые все еще выли, но большинство просто хныкали. Глаза их тускло светились, у троих были голубые, у двоих красные, у последнего черные; на самих туловищах не было волос, они будто были покрыты засохшей грязью. Их конечности были длинными и мускулистыми.

– Те три синих, – сказал Герге, – они довольно сильные. Огнеупорные. Их применяют для разных работ. Одну из этих эссенций дал мой Фери. Синяя, каждый год. Красные приносят удачу; если их взять в квартиру, они уберегут от несчастья. Мы можем брать за них хорошие деньги. Черные… черные могут все. Они лучшие. А если они уже непригодны, их можно съесть.

– Могут все? – спросила Эмеше.

Герге кивнул и закурил сигарету.

– Буквально. На рассвете мы отвезем их на рынок. Вы поедете к вечеру, да? Возьмите немного масла, оно помогает от прыщей.

Эмеше полезла в карман пальто. Теперь-то она взяла с собой нож; с этого момента она всегда будет держать его при себе. Она посмотрела на существ и попробовала увидеть себя в одном из них, словно искала в зеркале незнакомку, которой была она сама.

Какой-то из этих; может быть красный, но она надеялась, что все же нет, потому что Эмеше не хотела, чтобы ее жизнь вращалась только вокруг удачи. Он надеялась, что черный. Да, наверное, черный.

Потому что черные способны на все.

ЛКА:

цитата

The creatures looked at Emese from the other side of the cage through their freshly cut eyes; some of them were still crying, but most were only whining. No hair grew on their bodies, their skin was stone-like, their arms long and muscular. Their eyes were brightly colorful; three of them had blue, three of them red, and there was a single one with black eyes, so black they seemed infinitely deep.

‘Those three blue ones over there,’ Feri said, ‘those are fairly strong and fire-resistant. They’re good for manual labor. Factories often buy them. When they’re no longer of use, their flesh tastes good too. One of them was given my essence. Mine turn out blue every year, Dad keeps track. The red ones bring luck; if you keep one at your house it protects you from misfortune. A lot of banks use them, did you know that? And the black one . . . the black one is the most valuable. There is no limit to what it can do.’

‘What do you mean?’ Emese asked.

Feri lit a cigarette he had stolen from his sister; he smoked with trembling hands.

‘Literally anything. You name it, it does it. It’s dangerous too. Too smart. They go on the truck at dawn, we’re taking them to the market. You leave in the afternoon, right?’

Emese nodded. Feri smiled sadly.

‘Maybe next year then,’ said Feri, and walked away.

Emese put her hand into the pocket of her coat to feel the handle of the knife. She had learned her lesson; she would always keep it with her from then on. She scanned the creatures and tried to discover herself in one of them, as if looking for a stranger in the mirror who was at the same time also herself.

One of them was her; it might be a red one, but she hoped it wasn’t, she didn’t want her new life to be centered on luck. She hoped it was the black one.

Yes, the black maybe.

Because the black is dangerous, and there’s no limit to what it can do.

«С дальней стороны клетки существа свежевырезанными глазами смотрели на Эмеше; некоторые всё ещё кричали, но остальные только хныкали. На телах у них не было ни волоска, кожа напоминала камень, руки были длинными и мускулистыми. Глаза были ярких цветов — у троих синие, у трёх красные, а у одного-единственного чёрные, настолько, что казались бесконечно глубокими.

— Вон те три синих, — говорил Фери, — довольно-таки сильные и устойчивые к огню. Хороши для физического труда. Их часто покупают заводы. А когда уже не могут работать, мясо у них тоже вкусное. У одного из них моя эссенция. У меня каждый год выходит синий, папа ведёт учёт. Красные приносят удачу; если держать такого в доме, он защищает от невезения. Их многие банки используют, ты знала? А чёрный… чёрный — самый ценный. Нет никаких пределов тому, что он может.

— В смысле? — спросила Эмеше.

Фери зажёг сигарету, украденную у сестры; когда он курил, руки у него дрожали.

— Буквально что угодно. Что ни попросишь, то сделает. Но он и опасен. Слишком умный. На заре отправим их в грузовик и повезём на рынок. А вы днём уезжаете, да?

Эмеше кивнула. Фери грустно улыбнулся.

— Тогда, может, в следующем году, — сказал Фери и ушёл.

Эмеше сунула руку в карман куртки, нащупала рукоять ножа. Она усвоила урок — теперь всегда станет держать его при себе. Она рассматривала созданий, пытаясь найти в одном из них себя, словно разглядывая в зеркале незнакомку, в то же самое время бывшую ею самой.

Один из них был ею; может быть, красный, но она надеялась, что нет — не хотелось, чтобы её новая жизнь вращалась вокруг удачи. Она надеялась, что это чёрный.

Да, чёрный, наверное.

Потому что чёрный опасен, и нет пределов тому, что он может сделать».

***

И на этом, наконец, всё. Наверняка я какие-то мелочи пропустил или просто поленился указать, но все самые интересные различия, а также ворох менее занятных, но имеющих какой-никакой смысл, я продемонстрировал. Что мы узнали по итогу следствий?

1. Вереш любит проводить редактуру.

2. Даже если он не переводит сам, английские переводы всё равно являются авторизованными.

3. Сколько языков издания, столько версий рассказа. Иногда больше.

4. Чеснок можно перепутать с луком.

Что мы узнаем дальше, всё ещё скрыто в хаосе. Это Простите, внутренний отаку взыграл Х)

Осенний ветер открыл для Сары дверь в мир ночи, крови, страха и запретной любви. Вопреки уговорам излишне опекающей матери, она устраивается на работу в загадочный отель «Регикан», обитель вампироподобных эмп, мастеров иллюзий, веками скрывающихся под маской простых смертных. В то же время внезапное исчезновение подруги и поиски отца увлекают Сару в водоворот загадок. Фавий, владелец отеля и глава московского клана эмп, втягивает девушку в паутину интриг, разыгрываемых на улицах Москвы, Парижа, Киото и Боготы.

Осколки зловещих пророчеств о наступлении эпохи эмп разбросаны по миру, и это время неумолимо приближается. Сара должна собрать все воедино, чтобы найти истину, понять свои чувства и не потерять себя. Кому можно доверять в этой опасной игре, где на кон поставлены жизни смертных? Сможет ли Сара раскрыть все тайны и найти выход из лабиринта теней?

• Мрачная и романтичная история о вампирах, строго 18+

• Стильное оформление, обложка и цветные иллюстрации от художницы Юлии «ZEPHYR» Широковой

• В каждой книге мерч – атмосферная открытка и закладка

цитата

Книга, где тьма и свет могут не только противостоять друг другу, но и идти за руку. Необычные вампиры и легенды об их появлении, восходящие к древнегреческим мифам, тайны старого отеля, борьба кланов… И любовь, для которой не существует границ.

(с) Светлана Поделинская, автор дилогии «Полнолуние» и «Луна убывает».

цитата

История, в которой тьма и свет не могут существовать друг без друга, а загадочные сны переплетаются с ожившими легендами. Борьба за власть, интриги, необычные кланы вампиров, путешествия по живописным странам в поисках правды и он... таинственный Фавий. Мужчина, из-за которого сердце забьется чаще или... остановится навсегда? Приготовьтесь к истории с множеством загадок и ярких эмоций.

(с) Джулия Вольмут, писатель @teenage_tragedy_j

цитата

У Сары не было плана. Не было постоянной работы, не было сил вырваться из-под гиперопеки матери, не хватало смелости отстоять свое, когда подруга задевала за живое. И уж точно Сара не была готова к письму, которое разделит жизнь на до и после. Решившись шагнуть навстречу неизвестности, Сара откроет для себя целый мир, где эмпы, проклятые жаждой крови, скрываются среди нас, тени оживают, а нити пророчества сплетаются воедино.

(с) Джек Гельб, автор романов «Проклятье Жеводана» и «Гойда».

Атмосферный буктрейлер!Смотрим...

     A kapcsolattartásra kijelölt személy (досл. Лицо (конкретное), назначенное для контакта)

КЛ: Контакт для связи

АВП: The Designated Contact Individual

Первое заметное отличие — рассказчик говорит про «Брок Лайф Дринкс» не «их основной продукт», а «наш основной продукт», сразу же не отделяя себя от фирмы, что очень в образе. И вообще в АВП гораздо лучше выдержан стиль рекламного текста, так что откажу себе в удовольствии процитировать:

КЛ:

цитата

«Брок Лайф Дринкс» продается примерно в двадцати странах мира и активно осваивает новые рынки. Их основной продукт – «Брок-кола» – безалкогольный напиток, который рекомендуется употреблять в холодном виде. Также доступна версия без сахара, особенно она популярна среди молодежи, но ее также часто употребляют пожилые люди из-за содержащихся в напитке лекарственных трав. Напиток обладает уникальным сладким вкусом благодаря терпкому, приятно освежающему аромату. Многие компании пытались скопировать его, но пока безуспешно. Рецептура «Брок-колы» держится в строжайшем секрете. На рынке также доступна» Брок-кола» со вкусом колы, лимона, карамели, кофе, кофе с карамелью, черники и тутти-фрутти. Самая популярная форма реализации безалкогольного напитка – стеклянная бутылка на четыреста миллилитров, которую к тому же можно сдать на переработку; оптовым покупателям «Брок-кола» доступна также в полуторалитровой пластиковой бутылке, а два года назад началась продажа разливного сиропа для различных заведений общепита.

АВП:

цитата

Broc Life Drinks has been distributing its products in two dozen countries for nearly three decades and is aggressively expanding into new markets. Our flagship product is Broc Cola, a soft drink that is best consumed cold. It is particularly popular with young, environmentally conscious urbanites, but is also enjoyed in large quantities by older people, as the drink contains the essence of more than thirteen medicinal herbs. The drink’s unique, sweet taste is complemented by a distinctive, pleasantly refreshing aroma that is characteristic only of Broc Cola; a characteristic that numerous competitors have tried unsuccessfully to imitate. The recipe is a strict trade secret. Broc Cola is available in Cola, Lemon, Caramel, Coffee, Coffee Caramel, Blueberry, and Tutti-Frutti flavors. The most popular packaging for consumers is the reusable glass bottle, but it is also available in larger plastic bottles for wholesalers and in syrup form for retail outlets.

«“Брок Лайф Дринкс” уже почти три десятилетия распространяет свои продукты в двух десятках стран и агрессивно расширяется на новых рынках. Наш ведущий продукт — “Брок-кола”, софт-дринк, который лучше всего употреблять холодным. Он особенно популярен среди молодых горожан, которые заботятся об окружающей среде, но его активно употребляют и пожилые люди, поскольку напиток содержит вытяжку из более чем тринадцати лекарственных трав. Уникальный сладкий вкус напитка дополняется ярким, приятно освежающим ароматом, характерным только для “Брок-колы” — качество, которое безуспешно пытались повторить многочисленные конкуренты. Рецепт — сугубая коммерческая тайна. “Брок-кола” выпускается со вкусом колы, лимона, карамели, кофе, кофе с каремелью, голубики и тутти-фрутти. Самая популярная потребительская упаковка — стеклянная бутыль, пригодная для переработки, но доступны также пластиковые бутыли большего объёма для оптовиков и сироп для розничных магазинов».

Хотя вообще отказать следовало бы, тут столько правок, что впору делать новый перевод рассказа.

Вот в этой истории смердяковщина, которая является главной характеристикой персонажа, нигде не замазана. Напротив — подчёркнута и педалирована. После фразы «Я чувствовал, как страна все больше и больше наседает…» (КЛ), в АВП идёт длинный пассаж:

цитата

Leaving my semi-established life wasn’t that difficult. It was a life whose every aspect was a rental: my apartment, my car, my computer, my relationship. It lacked substance, and that lack was intentional. If I’d had a life with mortgages, a family, and an ever-growing stress ulcer, escaping Hungary would have been much more difficult, if not impossible. I was actually afraid of solidifying into what I thought of as a typical Hungarian who wore failures as a badge of pride, who reacted to progress and the idea of compassion with hostility, who was always several steps behind the rest of the world, until the world outside Hungary, and to some extent inside Hungary, seemed like an alien landscape whose inhabitants were a force always ready for some undefined invasion. My nationality was fixed from birth; I had to wear my Hungarian-ness as if it were a stigma, but I could aspire to be something better – a Broc Cola sales manager.

«Не так уж сложно было оставить позади мою наполовину устоявшуюся жизнь. В этой жизни всё было арендованным: квартира, машина, компьютер, отношения. Всему недоставало основательности, и это было намеренно. Будь у меня жизнь с ипотеками, семьёй и постоянно разрастающейся от стресса язвой, сбежать из Венгрии стало бы куда труднее, если вообще возможно. На самом деле меня пугала мысль устаканиться в форме, как мне представлялось, типичного венгра — носящего неудачи как знаки отличия, враждебного прогрессу и идее сострадания, всегда на несколько шагов отстающего от всего мира, до тех пор, пока мир за пределами Венгрии, а до некоторой степени и внутри, не превращается в чуждый ландшафт, обитатои которого — сила, всегда готовая к какому-то неопределённому вторжению. Моя национальность предопределена рождением; я вынужден носить свою венгерскость, как клеймо, и всё же могу стремиться к чему-то большему — стать менеджером по продажам“Брок-колы”».

КЛ:

цитата

Но меня все же не покидало чувство вины.

АВП:

цитата

Still, the guilt stayed with me, despite my occasional visits home, which became less and less frequent as I prepared for a career of sorts.

«И всё же меня не оставляла вина, несмотря на спорадические визиты домой, которые делались всё реже и реже по мере того, как я выстраивал какую-никакую карьеру».

Вырезан пассаж про избегание венгерского рынка и «брокколи-колу».

КЛ:

цитата

Когда руководители спросили меня, как же я так хорошо работаю, я ответил, что просто очень люблю «Брок-колу». Потом они часто над этим смеялись.

В тот день на собеседование позвали восемь человек. Речь шла о выходе на новый рынок, но подробности никто не сообщал; только то, что они ищут несемейного человека, который не боится форс-мажоров. Мы все ждали в коридоре, затем нас начали вызывать по одному. Я был последним.

В конце собеседования каждый из нас получил коробок спичек. Я взял свой, и мне показалось, что внутри пусто. Я потряс коробок, но не услышал, чтобы внутри что-то стучало.

АВП:

цитата

Every time upper management praised my work, I told them that I was doing so well because I genuinely loved Broc Cola. I felt an emotional swelling inside when I said it, because I meant every word, even though management always thought I was being sarcastic.

They got a good laugh out of it every time, and I was expected to laugh along with them.

In my fourth year at the company, I was offered a new opportunity.

Eight people were selected to be interviewed for this new position. They would choose one of us. It was supposedly about expanding and introducing the brand to a new, distant market. The management kept the details under wraps. They were looking for a fearless person who could handle unexpected situations. They also needed someone with no family and no established relationships, so all the candidates were single.

I was called last. The others must have left the meeting room through another exit, because I did not see anyone leave.

The interview, conducted by the HR staff, was fairly routine except for the final test. I was given a small cardboard box not unlike a matchbox. When I held the box in my hand, it felt empty. I shook it gently, but nothing stirred inside.

«Всякий раз, когда высшее руководство хвалило мою работу, я отвечал, что я так успешно справляюсь потому, что искренне люблю «Брок-колу». Говоря это, я чувствовал душевный подъём, поскольку говорил совершенно искренне, хотя начальство всегда думало, что с моей стороны это сарказм.

Они каждый раз от души смеялись, и мне приходилось смеяться вместе с ними.

На четвёртый год моей работы в компании передо мной возникла новая возможность.

Для собеседования на этот новый пост отобрали восьмерых человек. Выбрать должны были одного из нас. По всей видимости, речь шла о расширении и внедрении бренда на новый, отдалённый рынок. Подробностей начальство не разглашало. Им нужен был бесстрашный человек, способный справляться с неожиданными ситуациями. Кроме того, требовался человек несемейный и не состоящий в отношениях, так что каждый кандидат был один как перст.

Меня вызвали последним. Остальные, должно быть, покинули конференц-зал через другую дверь, потому что я не видел, чтобы кто-то выходил.

Собеседование, которое проводили эйчары, было довольно-таки рутинным, не считая последней проверки. Мне дали маленькую картонную коробочку вроде спичечного коробка. Когда я взял её в руку, она показалась пустой. Я легонько её встряхнул, но внутри ничего не сдвинулось».

КЛ:

цитата

У меня аллергия на осиный яд. Сразу после укуса за считанные минуты у меня закрываются дыхательные пути, и я начинаю задыхаться.

АВП:

цитата

I am deathly allergic to wasps. All it would take is one sting and my airways would close in a race to suffocate me before my heart gave up the ghost. I would have ten minutes to live at most.

All my life I’ve lived in terror of these insects.

«У меня смертельная аллергия на ос. Хватит одного укуса, и мои дыхательные пути закроются, стремясь удушить меня наперегонки с испускающим дух сердцем. Я проживу в лучшем случае минут десять.

Вся моя жизнь прошла в ужасе перед этими насекомыми».

После «А вдруг в этой комнате есть еще семь таких же ос?» (КЛ) в АВП добавлено:

цитата

What if one of them was crawling up my back unnoticed? I felt the urge to get up and shake the invisible insects off. I did not allow my fear to show, but I could barely suppress a pitiful whimper.

I really needed this job.

I put the box on the table.

«Что, если одна из них незамеченной крадётся по моей спине? Мне до смерти хотелось вскочить и стряхнуть невидимых насекомых. Я не позволил себе выказать страха, но едва подавил жалостный всхлип.

Мне позарез нужна эта работа.

Я положил коробок на стол».

КЛ:

цитата

Эйчары поблагодарили меня и сказали, что я свободен.

Через неделю мне пришел имейл, в котором говорилось, что я буду контактом для связи с потенциальными партнерами и что я могу приступить к работе уже в понедельник, поэтому на выходных мне надо прийти в офис, чтобы подготовиться к командировке.

Остальные семеро получили письмо об увольнении.

АВП:

цитата

Finally, the HR staff thanked me warmly for the interview and an assistant escorted me out of the room.

A week passed before I received a cheerful email from Management. I had been selected as the contact individual. I had no idea what the job description of a contact individual was, but I assumed it was essentially customer service and sales, a job I knew all too well.

The other applicants received letters of termination but were never seen in the office again after their interviews. I learned about the letters from a secretary.

«Наконец, эйчары тепло меня поблагодарили за беседу, и ассистент выпроводил меня из комнаты.

Прошла неделя, и я получил жизнерадостное письмо от руководства. Меня избрали в качестве контакта для связи. Я понятия не имел, что входит в служебные обязанности контакта для связи, но предположил, что речь по сути о связи с клиентами и продажах — работа, которую я знал лучше некуда.

Прочие кандидаты получили письмо об увольнении, но после собеседования никто их в офисе больше не видел. О письмах я узнал от секретаря».

КЛ:

цитата

Я мог взять с собой только одну маленькую сумку. В ней по большей части были образцы продукта, ну и сменная одежда. Мне сказали, что на месте мне выдадут все необходимое, а вообще в этой командировке будут учтены все мои нужды. Я не мог взять с собой деньги, банковскую карту и личные документы, даже телефон и другие электронные устройства.

Естественно, я волновался из-за этих условий, но потом подумал про семерых коллег, которых уволили; я же счастливчик, у меня ведь есть работа, а потом еще и могут повысить. Я думал о стабильности, которую обеспечивает работа, о деньгах, о «Брок-коле» и о том, что не буду зависеть от Венгрии. Я знал, что не хочу возвращаться в Венгрию, максимум к кому-нибудь в гости. Не жить, а приезжать только в отпуск.

Но они не сказали, что нельзя брать с собой часы.

АВП:

цитата

The HR department told me that my job would start the following Monday and that it would involve extended travel. I was only allowed to take one handbag with me on the trip, which could only contain product samples and a single spare shirt for emergencies. Strictly light blue of course, the chosen corporate color of Broc Life Drinks Ltd, with a Broc Cola logo sewn onto the chest.

I was not allowed to carry any cash, credit cards, or personal documents, nor was I allowed to carry a phone or any other electronic device. The HR department said I would receive new clothes and other necessities at my destination. Of course I found these conditions worrying, but I also thought about my seven axed colleagues and how lucky I was still to have my job. I knew that this journey also offered a great reward. Several steps up the career ladder, perhaps even to heights that had previously seemed unattainable for me. I thought about the security that the job offered. Security was not just money, but also independence from Hungary. If I had lost my job, I would have been forced to go back to regroup, and I knew the inertia of my country. I would not leave again. So I accepted the job, and the next Monday I started my journey.

I must emphasize that nowhere during the briefing was it mentioned that I wasn’t allowed to take my watch with me.

«В департаменте кадровых ресурсов мне сообщили, что работа начнётся в следующий понедельник и будет включать продолжительную поездку. В дорогу мне разрешили взять всего одну лёгкую сумку, куда можно положить только образцы продукта и одну сменную рубашку на всякий случай. Естественно, строго светло-голубую, форменного цвета «Брок Лайф Дринкс Лимитед», с вышитым на груди логотипом «Брок-колы».

Мне не разрешили взять с собой какого-либо рода наличность, кредитные карты или личные документы, нельзя было взять телефон или другую электронику. Естественно, эти условия меня встревожили, но заодно я подумал о семи уволенных коллегах и о том, как же мне повезло, что у меня по-прежнему есть работа. Я знал, что это путешествие предполагает большую награду. Несколько ступенек вверх по карьерной лестнице, может, даже на прежде недоступную высоту. Я подумал о безопасности, которую предлагала работа. Речь шла не только о деньгах, но и о независимости от Венгрии. Если я потеряю работу, то буду вынужден вернуться, чтобы заново собраться с силами — а я знал инертность родной страны. Во второй раз мне не вырваться. Так что я принял работу и в понедельник отправился в путь.

Должен подчеркнуть, что в ходе брифинга не было ни единого упоминания о том, что мне не позволяется взять часы».

В АВП сразу после этого следует описание часов, которое в КЛ помещено далее, причём описание гораздо более подробное:

цитата

I had recently saved up for a vintage, but well-preserved and reliable, Omega Constellation. I could hardly afford it, but if you wanted to be successful in the business world, it was advisable to wear a watch. And not just any watch, but the right one. It is a sign of trustworthiness, and a well-chosen watch is a sign of success. I was very careful in my choice, and to be honest, the Omega grew on me. It suited me well and represented my style, personality, and life goals. It gave me an air of sophistication without masking my masculine appeal. I liked the watch and thought that wearing it during my upcoming assignment would increase my chances of success. So I put it on my wrist on Monday morning, just before I left my hotel room.

«Не так давно я скопил на винтажные, но хорошо сохранившиеся и надёжные «Omega Constellation». Я с трудом мог их себе позволить, но если вы хотите добиться успеха в деловом мире, то носить часы очень желательно. И не абы какие часы, а правильные. Это знак надёжности, а правильно выбранные часы — ещё и свидетельство успеха. Я выбирал очень тщательно, и буду честен, к «Омеге» я прикипел. Она мне шла и отражала мои стиль, личность, жизненные цели. Придавала мне изысканность, не затмевая при этом мужского обаяния. Я любил эти часы и думал, что на грядущих переговорах они повысят мои шансы на успех. Так что утром понедельника я нацепил их на запястье, выходя из гостиничного номера».

Затем следует короткий абзац про дороговизну путешествия и о том, что расходы взяла на себя принимающая сторона — в КЛ это ремарка в ходе диалога с Чаби. Про Чаби, кстати, не сказано, что он улыбчивый и кудрявый.

КЛ:

цитата

Говорил он с легким акцентом, как будто долго жил за границей.

АВП:

цитата

He spoke Hungarian with a slight accent, as if he were trying to get rid of his mother tongue.

«Он говорил по-венгерски с лёгким акцентом, словно пытался избавиться от родного языка».

КЛ:

цитата

– Я обычно летал, – сказал я, затем замолчал. Я не хотел показывать, что понятия не имею ни о характере командировки, ни о стране, в которую направляюсь.

АВП:

цитата

‘Not with your company,’ I said.

I had no idea of the nature of the journey ahead, nor of my destination country, but I was determined not to let Csabi know that. I reckoned I would end up on a plane at some point.

«— Не с вашей фирмой, — ответил я.

Я понятия не имел, какого рода путешествие мне предстоит, ни в какую страну меня отправляют, но совершенно не собирался позволить Чаби об этом узнать. Я пришёл к выводу, что рано или поздно меня посадят на самолёт».

КЛ:

цитата

Мы ехали два часа по шоссе, затем полчаса тряслись по проселочным дорогам и наконец остановились около какой-то фабрики, похожей на бункер из металлических панелей. Здание было новым, погода еще не успела испортить его внешний вид; крыша отливала глубоким синим цветом, а стены были ослепительно-белыми. Чаби припарковал машину и жестом пригласил меня следовать за ним.

В здании гудели кондиционеры; все новое, но обезличенное, как в аэропорту. Чаби провел меня в комнату: у стены стоял диван, перед ним журнальный столик, в углу автомат для приготовления кофе и горячего шоколада. Я подумал, что сюда хорошо впишется автомат с напитками Брок. На стенах висели предупреждения: «Не разговаривать во время работы транзисторов», «Категорически запрещено спать во время работы транзисторов», «Внутри запрещается пользоваться часами, телефонами и электротехническими устройствами». В дальнем конце комнаты была двустворчатая звуконепроницаемая дверь. На двери табличка: «В зону связи входить только с разрешения и с сопровождающим!»

– Часы тоже не брать? – обеспокоенно спросил я. Если б я знал это, то оставил их дома. Недавно я купил старые, но хорошие часы Omega Constellation; я не мог себе их позволить, но чувствовал, что деловому человеку все же нужны часы, для статуса. И теперь их хотят у меня отнять. Вопреки здравому смыслу, я думал, что часы – это моя единственная опора в этой непонятной командировке.

– Нет, – сказал Чаби. – Мне жаль, что вас не проинформировали. Вы, конечно, можете взять их с собой, но тогда, к сожалению, они сломаются и не будут подлежать ремонту.

Я кивнул и подумал о своем будущем повышении. В тот момент я мог сказать себе, что на самом деле не хочу уезжать. Даже после стольких лет работы я боялся далеко ездить и особенно волновался, когда приходилось ехать в место, которое я никогда раньше не видел. Меня раздражали суета и попутчики, жившие в своем собственном мире, очевидно, гораздо более комфортном, чем мой. Меня раздражала неопределенность: вдруг я потеряюсь по приезде, вдруг меня обманут или будет негде переночевать, вдруг опоздаю на самолет на обратном пути. Столько нервов, к тому же мне ничего не говорят про саму работу.

Я бы хотел оказаться в Ниредьхазе, у мамы в саду. Я бы сел в любимое садовое кресло под огромной елкой и тупо смотрел перед собой. Перед поездками я всегда чувствовал, как хорошо быть дома – и теперь мне особенно хотелось этого домашнего спокойствия. Естественно, я чувствовал это внутреннее противоречие – место, откуда я хочу сбежать, является тем же самым местом, которое я считаю безопасным и куда жажду вернуться. Однако для меня Ниредьхаза это не то же самое, что и Венгрия. Ниредьхаза была гнездом; Венгрия – глупым хищником.

АВП:

цитата

After two hours on the sun-bleached highway and half an hour on eerily empty country roads, we stopped on the outskirts of a nameless town at a bunker-like building made of metal plates. Freshly built, it was not yet weathered; the roof sparkled in the deepest blue, the walls gleamed in brilliant white. I felt momentarily dazzled just looking at it. The building was brand new, but it already felt abandoned.

Csabi parked the car and signaled me to follow him.

The air conditioning hummed dreamily in the building. It felt like a budget airport. A real non-place that only exists so that you can pass through it. It was even odorless; all I could smell was Csabi’s cologne.

Csabi led me into a waiting room: a sofa stood against the wall, with a heavy-looking table in front of it. In the corner there was a row of vending machines to satisfy the customers’ needs: Coffee, pre-packaged sandwiches, chips in various flavours, and a vending machine that sold clean sheets of pure white paper. I made a mental note that this place was ripe for a Broc Cola vending machine.

There were warning notices on the walls: ‘Talking is prohibited when transistors are in operation.’ ‘Sleeping is forbidden when transistors are in operation!’ ‘Reading is forbidden while transistors are in operation!’ At the other end of the room was a soundproof door. A sign on the door read: ‘Transmission room! No entry without permission! No entry without a guide! The use of watches, telephones, and electrical devices beyond this door is prohibited! Have a safe journey!’

‘I’m not allowed to bring my watch with me?’ I asked anxiously, pointing to the sign that expressly forbade this, and not just with words, but by way of a pictogram depicting a watch slashed with a red line.

It was an irrational thought, but at that moment I felt that the watch was my only support to help me overcome the unknown challenges of the journey ahead.

‘No, you can’t!’ said Csabi. ‘Weren’t you informed? It’s in the brochure we gave you. Watches are dangerous. Even if you had been lucky and no malfunction had occurred during transportation, the watch would inevitably be damaged beyond repair.’

What fucking brochure, I thought, but I just nodded. By now I could admit to myself how weary I was of this journey. My body felt like a magnet, pushing me away from what awaited me in the next room.

I longed for my hometown: Nyíregyháza. I longed for the back yard of my parents’ house. That was what I longed for more than anything else: a green plastic chair under the fir tree in the garden. A few of hours of staring blankly ahead across the wide space of a lazy summer afternoon, emptying my mind in the absolute safety of my childhood home.

Of course, I was aware of the contradictory feelings. The place I was fleeing was the same place I thought was safe and longed to return to in stressful moments. In my mind, however, Nyíregyháza was not the same as Hungary. Nyíregyháza was a cozy, warm nest; Hungary was an animal that fed on carcasses because it was too slow, old, and stupid to hunt.

«После двух часов на выжженной солнцем магистрали и получаса на зловеще пустых сельских дорогах мы остановились на окраине безымянного городка возле похожего на бункер здания из металлических плит. Недавно построенное, оно было лишено следов износа: крыша сверкала глубокой синевой, стены сияли пронзительно-белым. Я на мгновение ослеп, глядя на это. Несмотря на новизну, здание уже казалось заброшенным.

Чаби припарковался и подал знак следовать за ним.

Внутри сонно гудел кондиционер. Создавалось впечатление бюджетного аэропорта. Настоящее нонместо, существующее только для того, чтобы пересекать насквозь. Там даже запахов не было: я чуял только одеколон Чаби.

Чаби провёл меня в зал ожидания: у стены стоял диван, перед ним — массивного вида стол. В углу стоял ряд торговых автоматов, призванных ублажить клиента: кофе, сэндвичи в упаковке, чипсы с разными вкусами, автомат с белоснежными салфетками. Я сделал мысленную пометку, что тут явно созрели для торгового автомата с «Брок-колой».

На стенах висели предупреждения: «Запрещено говорить во время работы транзисторов», «Запрещено спать во время работы транзисторов!», «Запрещено читать во время работы транзисторов!» На другом конце комнаты была звуконепроницаемая дверь. Табличка на двери гласила: «Комната трансмиссии! Не входить без разрешения! Не входить без сопровождающих! Использование часов, телефонов и электроприборов за этой дверью запрещено! Счастливого пути!»

— Мне нельзя взять часы? — отчаянно спросил я, указывая на табличку, которая запрещала это не только прямым текстом, но ещё и пиктограммой часов, перечёркнутых красной линией.

Иррациональная мысль, но в тот миг мне казалось, что часы были моей единственной поддержкой, чтобы преодолеть неведомые трудности предстоящего пути.

— Нет, нельзя! — ответил Чаби. — Разве вам не сообщили? Это же есть в брошюре, которую мы вам дали. Часы опасны. Даже если вам повезёт и не произойдёт никакого сбоя при транспортировке, часы всё равно пострадают и не будут подлежать восстановлению.

Какой нахрен брошюре, подумал я, но просто кивнул. Теперь я уже мог признаться себе, как настораживает меня эта поездка. Моё тело казалось магнитом, отталкивая меня от того, что скрывалось в следующей комнате.

Я скучал по родному городу — по Ниредьхазе. Скучал по заднему двору в родительском доме. Вот по чему я скучал больше всего на свете: по зелёному пластиковому стулу под елью в саду. По нескольким часам из тех, когда я бессмысленно таращился перед собой в пустоту ленивого летнего дня, опустошив разум в абсолютной безопасности дома моего детства.

Естественно, я осознавал противоречивость чувств. Место, из которого я бежал, было тем же местом, которое я считал безопасным и куда рвался вернуться в моменты стресса. Но в моём уме Ниредьхаза была не тем же, что Венгрия. Ниредьхаза — уютное, тёплое гнёздышко; Венгрия — зверь, который питался трупами, потому что был слишком медлителен, стар и туп, чтобы охотиться».

КЛ:

цитата

Они забирают даже часы!

АВП:

цитата

I agreed to all that when I accepted the job, yes. But now they were taking my watch away too? That was just one insult too many. Nevertheless, I had to keep my composure. Composure is what sets us apart from animals.

«Да, я на всё это согласился, принимая работу. Но теперь у меня ещё и часы забирают? Это уже ни в какие рамки не лезет. И всё же необходимо сохранять самообладание. Самообладание — то, что отличает нас от животных».

КЛ:

цитата

– Мне очень жаль. Мы не можем ничего хранить и не можем брать на себя ответственность за личные вещи. Я вынужден дать отрицательный ответ.

Я смотрел на часы. Я копил на них почти полгода!

Пришлось их снять и положить на журнальный столик. Тут я подумал, что если сделка выгорит и я получу повышение, то смогу купить новые Omega. Почему нет? Если сделка пройдет хорошо, то и в моей жизни все станет хорошо. Сейчас мне не нужно притворяться, будто я унаследовал эти часы или с ними связаны дорогие мне воспоминания. Я купил часы и теперь их нужно отдать. Это плата за успех.

АВП:

цитата

‘I’m so terribly sorry. We cannot take responsibility for personal belongings. It’s company policy, you see. We have to dispose of every item left behind.’

I looked down at the Omega on my wrist. I had saved for months to buy it! It was a perfect watch in every way, kept accurate time, was relatively scratch-free, exuded history and class without being ostentatious or distractingly luxurious, and elevated my persona to a whole new level where I could make an instant impression on the people that mattered. I wore it on an alligator-leather bracelet, another careful choice.

After a quiet, bitter moment, I took the watch off my wrist and placed it on the table.

«— Мне ужасно жаль. Мы не можем брать на себя ответственность за личные вещи. Политика компании, понимаете ли. Нам приходится избавляться от каждого оставленного предмета.

Я поглядел на «Омегу» у себя на запястьи. Я месяцами на неё копил! Это были во всех отношениях идеальные часы, точно показывали время, почти не имели царапин, дышали историей и статусом, не будучи при этом претенциозными или демонстративно роскошными, и возносили меня на уровень, где я мог мгновенно производить нужное впечатление на значительных людей. Я носил их на ремешке из кожи аллигатора — тоже результат тщательного выбора.

После тихой и горькой паузы я снял часы и положил на стол».

Вырезана фраза «Чем больше вы будете так путешествовать, тем скорее привыкнете» (КЛ).

КЛ:

цитата

Иллюзия решения.

АВП:

цитата

I opted for the illusion of choice, though I considered another option: destroying the watch. I even looked around for a heavy object that I could use to crush the Omega and turn it into a rubble of bent metal and broken glass. If it couldn’t be mine, it shouldn’t be anyone’s. Unfortunately, I could not find an object that would satisfy my needs.

«Я решил сохранить иллюзию выбора, хотя рассматривал и другое решение: уничтожить часы. Я даже осмотрелся в поисках тяжёлого предмета, которым могу раздолбать «Омегу», превратив в месиво гнутого металла и разбитого стекла. Если она не может быть моей, так пусть не достанется никому. К сожалению, ничего подходящего для этой цели я так и не нашёл».

КЛ: «Там внутри нет камер». АВП: «It’s safe as long as neither of us admits it happened» («Это безопасно, если никто из нас не признается»).

КЛ:

цитата

Чаби ехидно улыбнулся, будто он собирался рассказать какую-то грязную шутку.

– Скажем, не каждый день можно увидеть такое. Во всех смыслах. Знаете, нам нужны молодые, свежие транзисторы для связи. И сегодня очень хороший состав.

Я смутился, но не показал виду. Затем кивнул, но знал, что, несмотря на разрешение, Чаби все равно будет наблюдать за мной. Не для того, чтобы следить за повязкой, а чтобы посмотреть, сниму ли я ее.

Я чувствовал, что должен оправдать ожидания Чаби. Мне казалось, что это по-мужски, и сейчас мне надо показать спокойную мужскую силу. Подобные проверки, ехидные подколы и шутки являются неотъемлемой частью этого мира.

Чаби еще кое-что добавил.

– Но перед поездкой мы наденем на вас повязку. Хорошо?

Я кивнул.

АВП:

цитата

Csabi smiled. It was a conspiratorial smile. He looked like he was about to tell a dirty joke that might go a little too far, but he trusted me to laugh along.

‘What you might witness is out of the ordinary. In more ways than one. You see, those who commissioned your transport paid for the best and most powerful transistors to ensure your safe arrival. Young, fresh transistors . . .’

He gave me a knowing wink.

I was confused, but I did not show it. I nodded, knowing he had lied. He would keep an eye on me, not to make sure the blindfold was securely over my eyes, but to make sure I took it off. I had to live up to Csabi’s expectations. Over the course of this journey, which started right here, I had to exude calm, masculine strength. Male jokes, teasing, and verbal conspiracies of a sexual nature are an essential part of the business world, even if I don’t necessarily like that fact.

«Чаби улыбнулся. Улыбка была заговорщицкая. Вид у него был такой, словно он собрался отпустить сальную остроту, самую капельку чересчур рисковую, но верил, что я тоже посмеюсь.

— То, что вы увидите, выходит за рамки обычного. Более чем в одном смысле. Понимаете ли, те, кто организовал ваше перемещение, оплатили лучших и мощнейших транзисторов, чтобы обеспечить ваше безопасное прибытие. Молодых, свежих транзисторов…

Он многозначительно подмигнул.

Я был растерян, но не подал виду. Кивнул, зная, что он врёт. Он будет за мной присматривать — не затем, чтобы убедиться, что повязка надёжно прячет мои глаза, а чтобы удостовериться, что я её снял. Придётся оправдать ожидания Чаби. Всю поездку, а она начинается прямо сейчас, я должен излучать спокойную мужественную силу. Мужские шутки, подколки и заговорщицкая болтовня на сексуальную тему — неотъемлемая часть деловой жизни, что бы я сам об этом ни думал».

КЛ:

цитата

Чаби взял меня под руку и повел к двери, за которой начнется моя поездка. Я услышал жужжание пчел, и меня охватил дикий ужас.

Некоторые страхи слишком глубоко укореняются в человеческом сознании; я невыносимо боялся пчел и ос. Как только я услышал жужжание (а вдруг там целый улей?), то испугался и понял, что нужно спасаться.

АВП:

цитата

I heard the double doors open. Csabi took me by the arm and led me inside. After a few steps, I heard a strange buzzing sound and fear gripped me. Some fears are too deep-seated in people, and when I hear a buzzing, I can only think of stings.

As a precaution, I used to listen to the sounds of different wasps and bees through headphones so that I could distinguish them even from a distance. Now I was sure that I was hearing a beehive. My allergy to individual bee stings is not as severe as with wasps, but with enough bees it can be fatal. My fear of bees, especially in an enclosed space, is just as overwhelming as my fear of wasps. This fear welled up inside me and I had to run away, even if it cost me my job and a certain amount of self-respect.

«Я услышал, как открывается двойная дверь. Чаби взял меня за руку и повёл внутрь. Через несколько шагов я услышал странный жужжащий звук, и меня охватил страх. Некоторые страхи укоренены в людях слишком глубоко, и когда я слышу жужжание, то думаю только о жалах.

В качестве меры предосторожности я кого-то слушал в наушниках записи разных видов ос и пчёл, чтобы иметь возможность отличить их даже на расстоянии. Теперь я был уверен, что слышу пчелиный улей. Моя аллергия на отдельные пчелиные жала не так сурова, как на осиные укусы, но в достаточном количестве и пчёлы могут быть смертельны. Пчёл, особенно в замкнутом пространстве, я боялся так же безгранично, как и ос. Страх накатил на меня, и я должен был бежать, даже если это будет стоить мне работы и толики самоуважения».

После следующего абзаца в АВП добавлено: «Паника — худший советник в любой деловой ситуации».

КЛ:

цитата

Комната была огромной и темной, лишь кое-где горело несколько светильников. Посреди комнаты, на высоте нескольких метров, парили пять обнаженных фигур. Это они жужжали, словно пчелы. Я чуть не засмеялся от облегчения.

Чаби на мгновение сжал мою руку; возможно, хотел показать, как он высоко оценил, что я снял повязку. Чем ближе мы подходили к центру комнаты, тем яснее я видел пять фигур – и тем больше они впечатляли меня. Я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом и наэлектризовались, а пломбы в зубах заболели.

Я понял, почему Чаби тогда улыбнулся с каким-то грязным намеком. Из пяти левитирующих фигур четверо были женскими; нет, возможно, их даже женщинами назвать нельзя. Скорее это были девушки, их стройные жилистые тела застыли в экстазе. Пятым был парень; тоже красивый. Может быть, это была просто энергия, которая их окружала; может, это она делала их всех красивыми.

Я понимал, конечно, что для мужчин красота никак не связана с эстетикой; их привлекает грубая нагота. Сейчас мы могли спокойно рассматривать этих молодых и, несомненно, привлекательных девушек.

Они были где-то далеко. Глаза их закатились, виднелись только белки. Жужжание, которое я принял за звук улья, исходило изнутри их тел. Они застыли в воздухе в различных причудливых позах. Мужскому глазу было открыто почти все. Это зрелище показалось мне одновременно неприятным и возбуждающим.

В тот момент я совершенно забыл о часах.

АВП:

цитата

The room was lit with a few spotlights as if it were a stage. The floor was pure gray concrete. The walls of the room were shrouded in a pervasive darkness; only the center was flooded with light, illuminating five people hovering meters above the floor. They were the source of the noise that had almost made me flee. I nearly laughed with relief, but I managed to control myself. My heart was pounding hard, even though the panic was receding. Now a different kind of excitement took its place.

Csabi squeezed my arm briefly, perhaps as a sign of appreciation that I had taken off the hood, but he also gently pushed me on towards the floating figures. I felt my hair stand up to answer the call of an electric charge that filled the air. The fillings in my teeth resonated with a distant pain. Now I understood Csabi’s earlier smile, which radiated male complicity. Of the five floating figures, four were women; perhaps it’s an exaggeration to call them women. They were barely out of their teens, lean, muscular bodies frozen in ecstatic poses of rapture. The fifth figure was a boy; he too possessed the same striking beauty as the girls around him. An energy surrounded them, perhaps even magnifying this sight to an otherworldliness not often encountered on business trips.

Of course, Csabi’s complicit smile was not meant to signal our shared vision of beauty, but a vision of raw nakedness. It was the smile of a teenager finding a hole to peer into the secrets of a girl’s dressing room. These young and undoubtedly more-than-attractive girls could now be seen and observed shamelessly, while they could not see and observe us.

The floating figures were there and not there, as if in a trance in mid-air, with their eyes rolled back, showing only the whites. The humming came from inside their bodies. At a height of about three meters, they were frozen in various contorted poses, their skin glistening with sweat. No cables held them in position, at least I could not see any. My body was suffused with an energy that these people radiated, a feeling so raw that it encompassed not only the possibility but also the fact of such a defiance of gravity.

I found their nakedness, which left nothing to the imagination, both uncomfortable and exciting. I forgot about the watch and my distress and instead was fully present in this extraordinary moment.

«Комнату, словно сцену, освещали несколько прожекторов. Пол был из голого серого бетона. Стены скрывались в непроглядном мраке, только центр был залит светом, озаряя пятёрку человек, зависших в нескольких метрах над полом. Именно они издавали шум, от которого я чуть не сбежал. Я чуть не рассмеялся от облегчения, но сумел сдержать себя. Сердце тяжело билось, пусть даже паника отступала. Ей на смену пришло возбуждение иного рода.

Чаби коротко сжал мою руку, возможно, в знак одобрения, что я снял капюшон, но заодно он мягко подтолкнул меня к парящим фигурам. Я почувствовал, как встают дыбом волосы, отвечая на зов электрического заряда в воздухе. Коронки на зубах резонировали с отдалённой болью. Теперь я понял, почему Чаби тогда улыбался, как мужик мужику. Из пяти парящих фигур четверо были женщинами — а может, назвать их так будет преувеличениям. Они едва-едва вышли из подросткового возраста, стройные мускулистые тела застыли в позах экстатического восторга. Пятый был юношей, и он был также ошеломительно красив, как девушки вокруг. Их окружала энергия, возможно, даже усиливая это зрелище иного мира, не так уж часто встречаемое в деловых командировках.

Естественно, Чаби, улыбаясь как соучастник, имел в виду вовсе не наше общее видение красоты, а зрелище грубой наготы. Это была улыбка подростка, который нашёл щель, где можно подсмотреть секреты девичей раздевалки. Сейчас, когда они нас не видят и не замечают, этих юных и, несомненно, более чем привлекательных девушек можно было видеть и разглядывать без всякого стыда.

Парящие фигуры были здесь и не здесь, висели в воздухе словно в трансе, их глаза закатились, демонстрируя только белки. Жужжание доносилось из их тел. Они застыли в разнообразных искажённых позах на высоте приблизительно трёх метров, их кожа блестела от пота. Никакие тросы не удерживали их на месте, во всяком случае, я их так и не разглядел. Моё тело наполнилось излучаемой этими людьми энергией, чувство столь первозданное, что охватывало не только возможность, но и факт этого нарушения гравитации.

Их нагота, ничего не оставлявшая воображению, показалась мне разом отталкивающей и возбуждающей. Я забыл о часах и собственном смятении, вместо этого целиком отдавшись необычайному моменту».

Рассуждения про доверие компании тоже немного отличаются, но хэй, мне и так приходится комментировать правки буквально на каждой странице!

КЛ:

цитата

Пять фигур были все на том же месте, все так же в воздухе.

Но затем я понял, что мои глаза кое-что упустили. Мужчина, державший меня под руку, был не Чаби.

Я быстро натянул повязку на глаза, надеясь, что сопровождающий не заметил нарушения. Кто знает, какое наказание полагается за подобное.

Сопровождающий, должно быть, заметил мой проступок, но ничего не сказал. У меня возникло ощущение, что Чаби и этот другой мужчина на самом деле были одним человеком, хотя я был уверен, что это совсем не так. Я попробовал притвориться, что ничего не видел; как будто все еще верил, что рядом со мной находится Чаби, а не этот безымянный незнакомец.

Мы вышли из зоны связи, и сопровождающий снял с меня повязку.

АВП:

цитата

The five figures were still in the air as they had been a few moments ago. But something had changed, and for a few seconds I could not tell what it was. Then I realized. The man holding my arm was not Csabi, but another person. We looked into each other’s eyes before I pulled the blindfold back into place, hoping that my new companion would choose to ignore the breach of rules that I had committed.

Although my companion certainly noticed the offence, he said nothing. We left the room and my companion removed my blindfold, restoring my sight.

«Пять фигур оставались в воздухе, как и несколько секунд назад. Но что-то изменилось, и несколько секунд я не мог понять, что именно. Потом осознал. Человеком, державшим меня за руку, был не Чаби, а кто-то другой. Мы поглядели друг другу в глаза, потом я опустил капюшон на месте, надеясь, что мой новый спутник предпочтёт проигнорировать нарушение правил с мой стороны.

Хотя мой спутник явно заметил проступок, он смолчал. Мы вышли из комнаты, и он снял повязку, позволяя мне снова видеть».

КЛ:

цитата

– Один путешественник забыл, что нельзя брать с собой часы, – сказал Юфус. – К сожалению, ему пришлось оставить их здесь. Вот почему важно ознакомиться с информацией перед поездкой.

Я не хотел говорить, что не получил никакой информации. Не хотелось создавать впечатление, что я понятия не имею, что здесь происходит. Я взял часы. Бренд был мне незнаком; название состояло из тех же странных букв, что и предупреждения на стене.

Я заметил на циферблате что-то странное, но пару секунд не мог понять, что именно. На циферблате было не двенадцать делений, а пятнадцать.

– Можете спокойно их надеть, – сказал Юфус. – Предыдущему владельцу они больше не понадобятся.

Я положил часы в карман, и Юфус проводил меня из комнаты.

На улице палило солнце и стояла ужасная жара. Когда мы вышли из здания, я почувствовал запах. Так пахла загорелая кожа, гнилые фрукты, полежавшие на солнце, экзотические специи, женская шея, когда наклоняешься, чтобы ее поцеловать. Мне было ясно, что я больше не в Европе.

Меня поразил этот всепроникающий, незнакомый запах, но Юфус как будто его не замечал. Сначала я подумал, что он идет с какого-то склада или фабрики, но позже понял, что это аромат страны. В этом месте так пахло все, и в городе запах стал еще сильнее.

АВП:

цитата

‘A traveler didn’t pay close enough attention to the travel brochures,’ Jufus said. ‘Unfortunately, he had to leave the watch behind.’

I nodded and fell quiet. I turned my attention to the watch. It took me a few seconds to realize that the dial was not divided into twelve hours, but fifteen.

‘You can take it with you if you want,’ Jufus said. ‘I’d have to throw it away, which would be a shame. It’s company policy, you know. It’s a coveted brand.’

I pocketed the watch as if it were my own and let Jufus lead me out of the waiting room and out of the building into the shock of the glaring sunlight and burning heat. My nose was filled with a variety of strange smells that I associated with leather, dried fruit, spices you’ll never taste, and sex. I later learned that this smell follows you around here wherever you go.

«— Один путешественник недостаточно внимательно читал путевые брошюры, — заметил Юфус. — К сожалению, он вынужден был оставить часы здесь.

Я кивнул и умолк. Переключил внимание на часы. Через несколько секунд сообразил, что циферблат разделён не на двенадцать часов, а на пятнадцать.

— Можете забрать их, если хотите, — продолжил Юфусу. — Иначе мне придётся их выбросить, а жаль. Политика компании, понимаете ли. Это очень ценная марка.

Я сунул часы в карман, словно они мои, и позволил Юфусу вывести меня из зала ожидания и самого здания в шокирующе ослепительный солнечный свет и обжигающую жару. Ноздри наполнила смесь странных запахов, вызывающая ассоциации с кожей, сухими фруктами, пряностями, которые никогда не доведётся попробовать, и сексом. Позже я узнал, что этот запах преследует вас всюду, куда ни отправитесь».

Вырезан вопрос про солнечные очки.

ЛК:

цитата

– Хорошо добрались? – спросил Юфус, и я не знал, что ответить.

– Конечно, – сказал я наконец, почувствовав внезапную усталость. Возможно, такое быстрое путешествие утомляет сильнее, чем я думал.

Юфус сказал что-то еще, но я уже не слышал, потому что уснул.

АВП:

цитата

‘Was your trip pleasant?’ Jufus asked. The answer should have been simple, but the words melted in the desert heat, becoming useless clay figures that signified nothing.

‘Of course,’ I finally said, feeling a certain pride that I had managed to say these simple words out loud, and I realized that I was about to fall asleep, completely drained by this new way of traveling. I wanted to fight the urge, to stay alert, as I had only just begun my journey in a strange world, with a stranger by my side who I couldn’t trust, but then again, was there ever a time when I could trust anything or anyone, apart from Broc Life Drinks Ltd?

«— Путешествие было приятным? — спросил Юфус. Ответ должен бы был быть простым, но слова плавились на пустынной жаре, превращаясь в бесполезные глиняные фигурки, ничего не обозначавшие.

— Конечно, — ответил я наконец, почти гордый, что ухитрился выдавить это простое слово, и понял, что сейчас усну, настолько меня вымотал этот новый способ путешествия. Мне хотелось обороть этот позыв, сохранять бдительность, я ведь едва начал свой путь в чужом мире, бок о бок с незнакомцем, которому не мог доверять, но с другой стороны, когда в своей жизни я мог доверять хоть кому-то или чему-то, кроме «Брок Лайф Дринкс Лимитед»?»

В ЛК гостиница пятиэтажная, в АВП (чуть позже) говорится, что этаж всего один. После фразы про холодный пустынный ветер АВП добавляет: «There were no other buildings nearby. No town or other human settlement as far as the eye could see; just an endless repetition of dunes that turned the color of bones in the moonlight. I was sick of it already» («Рядом не было никаких других зданий. Насколько хватало глаз, не видать ни города, ни другого человеческого жилья — только бесконечное однообразие дюн, которые в лунном свете приняли оттенок человеческой кости. Мне уже сделалось от него тошно»).

КЛ:

цитата

Внутри атмосфера оказалась немного дружелюбнее. Стены были оштукатурены, в зале стояло несколько кресел, кое-где даже искусственные цветы. Из окна были хорошо видны песчаные дюны цвета слоновой кости и почти полная, толстая луна на небе. На стойке регистрации никого не было; там лежали две магнитные карты. Юфус взял одну из них и протянул мне.

АВП:

цитата

Inside the hotel, the metal walls were covered in plaster, so you almost had the impression you were in a real brick building. A few armchairs made an effort to make the lobby look inviting. There were even a few plastic flowers thrown in for good measure, which made the whole thing seem even sadder. I had the eerie feeling that this place had never seen a guest before me. It even smelled like freshly assembled furniture and freshly laid carpet. The reception desk was deserted; two keycards lay on the counter. Jufus picked one up and handed it to me.

«В гостинице металлические стены были покрыты штукатуркой, так что почти возникало впечатление настоящего кирпичного здания. Несколько кресел изо всех сил старались придать фойе гостеприимный вид. До кучи сюда даже добавили несколько пластиковых цветов, отчего общее впечатление делалось ещё печальнее. У меня возникло зловещее чувство, будто до меня тут никогда не бывало гостей. Даже пахло здесь только что поступившей с фабрики мебелью и только что постеленным ковром. За стойкой регистрации никого не было; на ней лежали две магнитные карты. Юфус взял одну из них и протянул мне».

КЛ:

цитата

Моя комната была просторной и хорошо оборудованной. Там стояла двуспальная кровать, письменный стол с хорошим стулом, холодильник, несколько торшеров, жидкокристаллический телевизор на стене, чайник, корзинка с чайными пакетиками неизвестной мне марки и мусорное ведро. На стене висела огромная рама, только картину повесить забыли. В номере была просторная ванная комната. Небольшие упаковки с туалетными принадлежностями, фен и бритва лежали на раковине. Жаловаться не на что. В шкафу висели одинаковые рубашки, одинаковые майки, три комплекта одинаковых брюк с пиджаками в цвет, одинаковые трусы, носки и новая пара обуви.

Я был доволен. Тут точно обо мне позаботились.

АВП:

цитата

My room was spacious and well equipped. I had a double bed all to myself, a desk with a matching colored chair, a tiny fridge, several floor lamps, an LCD TV on the wall, a kettle, a basket of coffee and tea, and a trash can.

The bathroom was huge, perhaps even bigger than the actual hotel room. I found everything I needed: toiletries in tiny cellophane packets, an electric razor and hairdryer in the cupboard under the tap, clean, fresh towels on a rack. There was a row of identical shirts in the closet, three pairs of matching pants with matching jackets, identical underwear and socks and a new pair of shoes, all in my size.

A large picture frame hung on the wall, but they had forgotten to put a picture in it.

«Моя комната была просторной и хорошо оборудованной. Мне полагалась двуспальная кровать, письменный стол и пёстрый стул ему под стать, крошечный холодильник, несколько напольных ламп, жидкокристаллический телевизор на стене, чайник, корзинка с растворимыми кофе и чаем, а также мусорное ведро.

Ванная была просторной, пожалуй, чуть ли не больше самого номера. Я нашёл всё, что нужно: предметы личной гигиены в целлофановых пакетиках, электробритву и фен в шкафчике над краном, чистые свежие полотенца на сушилке. В шкафу висел целый ряд одинаковых рубашек, три пары брюк с подходящими к ним пиджаками, одинаковые трусы и носки, а также новая пара ботинок, всё по моей мерке.

На стене висела большая картинная рама, да только картину в неё поместить забыли».

КЛ:

цитата

Я грязно выругался и почувствовал, что поддаюсь страхам человека из венгерской глубинки и что стресс берет надо мной верх. Как я мог подумать, что поездка пройдет как по маслу, что ничего не произойдет?

АВП:

цитата

I let out a long-drawn-out curse, which we Hungarians are so proud of. How could I have believed that this trip would go without a hitch? That nothing would go wrong? That I could escape wearing my failures as a badge of pride like every other Hungarian?

«Я выдал заковыристое ругательство, которыми мы, венгры, так гордимся. И как я мог поверить, что путешествие пройдёт без сучка без задоринки? Что не будет проблем? Что мне не придётся носить неудачи, как знак отличия, словно любому другому венгру?»

Два следующих абзаца вырезаны, как и реплика «Не вижу персонал» вместе с ремаркой. Описание ужина в АВП немного отличается; указано, что свеча фиолетового цвета. В разговор добавлен абзац, часть информации из которого в КЛ приведена дальше:

цитата

We talked briefly about work. I learned that Jufus used to work in tourism, mainly as a tour guide, but changed jobs after an accident at work. It was only a small leap from there to his current job as an assistant executive. When I felt the conversation had reached the right point, I asked the real questions.

«Мы немного поговорили о работе. Я узнал, что Юфус раньше работал с туристами, в основном как экскурсовод, но сменил работу после одного несчастного случая. Оттуда рукой подать было до его нынешнего поста помощника директора. Когда я решил, что беседа достигла нужной точки, я стал задавать настоящие вопросы».

В АВП имена города и страны не «могут создавать пустоту» (КЛ), а «can bring about existence», «могут порождать существование». Вырезана шутка про «назвать их местный Будапешт Бухарестом» (КЛ) — ужели Вереш побоялся, что до западного читателя не дойдёт? Также удалены два последних абзаца эпизода, от «я так и не узнал» до «не повторится».

На завтрак протагонист, кроме яичницы с тостами, получает также большой кофейник.

КЛ:

цитата

Город казался незавершенным; походил на детский рисунок, который воплотили в жизнь. В пустыне возвышались белые здания, вплотную друг к другу, где-то торчали случайные кусты, а где-то зияли огромные пустые пространства.

АВП:

цитата

It looked like the idea of a city that a child had drawn on a piece of paper that someone had picked up from the floor of the kindergarten and then decided to turn into concrete, glass, and metal. White buildings rose up in the desert, some crowded together like wild bushes in a forest, others standing alone, separated by dozens of empty garbage dumps.

«Он выглядел как идея города, нарисованная ребёнком на бумажке, которую кто-то подобрал с пола в детском саду и затем решил воплотить в бетоне, стекле и металле. В пустыне возносились белые здания, одни сгрудились, как дикие кусты в лесу, другие стояли отдельно, разделённые десятками пустых мусорных свалок».

КЛ:

цитата

– Кажется, тут совсем пусто, – мой голос звучал более взволнованно, чем мне хотелось. Юфус посмотрел на меня, и я почувствовал, что он прикидывает. Этот взгляд был знаком мне благодаря работе в бизнес-сфере. Он прикидывал, торговаться или соглашаться на такую цену.

АВП:

цитата

‘It looks so empty,’ I said. Jufus looked at me, and I could feel him appraising me.

«— Как тут всё пусто, — сказал я. Юфус посмотрел на меня, и я почувствовал, что меня оценивают».

КЛ:

цитата

Здание, к которому мы подъехали, стояло в центре города. Как и многие символические центры капитализма, оно твердо устремлялось в небо, демонстрируя потенциал. Это было типичное корпоративное сооружение; сплошные стекло и металл. Перед нами открылась автоматическая дверь и пригласила нас в холл с кондиционерами. Кнопки в лифте не были пронумерованы, но мне показалось, что мы вышли примерно на двадцатом этаже. С такой высоты казалось, что здания в городе кланялись нам в ноги; как будто мы императоры, перед которыми весь мир падает ниц. По моему телу пробежали мурашки, именно такое ощущение появляется у человека, когда корпорации демонстрируют свою силу. Я насладился видом и пошел за Юфусом в конференц-зал. Там было прохладно и пахло новой мебелью и свежекупленными коврами. Как ветеран корпоративной жизни, я думал, что это здание сдали максимум год назад или даже меньше. Во всем читалась власть и деньги, и я думал, что сам город демонстрировал эту силу.

В конференц-зале стоял длинный стол и одинокий пластиковый фикус в углу. Юфус показал мне, куда сесть, и стало ясно, что разговор будет больше похож на экзамен. Напротив шести кресел стоял одинокий стул; точно так же, как во время собеседования в «Брок-кола», когда внутреннее руководство выбрало меня для этой задачи. Я нервничал, но не показывал этого. Утром надел часы, которые нашел, когда приехал в город. Я взглянул на циферблат, как будто мог понять, что они показывают.

Я достал напитки из сумки и аккуратно расставил банки на маленьком журнальном столике рядом со своим стулом. В комнате гудел кондиционер, а на улице дул ветер.

Наконец прибыли наши будущие партнеры. Я, конечно, был готов к тому, что это другая культура, с другими обычаями и другими жестами, поэтому мне удалось скрыть удивление. В бизнесе нужно показывать как можно меньше эмоций.

АВП:

цитата

A skyscraper towered over the city center, reaching straight up into the sky without bowing to anyone or anything. It was a capitalist statement and a typical corporate headquarters: all glass, metal, and swagger mistaken for elegance. As we approached, an automatic door opened, but no one was waiting for us. The corridors were empty. We headed for the elevator. The buttons were not numbered, but Jufus pressed one of them with a manly certainty that I would love to emulate.

We spent what felt like minutes in the elevator before we arrived at our floor, maybe the 20th or 25th. I walked to the windows. As I looked down, I realized that the buildings of the city were not imitating the act of collapse, but were bending as if we were emperors and the world was bowing down to us. The whole city was built around this one skyscraper, and it was built in the image of submission.

I felt an invigorating tingle at such a display of corporate power. I enjoyed the view for a brief moment, then followed Jufus into the meeting room.

It was like entering the Ice Age. The silent air conditioning had frozen the room to temperatures that would have pleased Amundsen. It smelled of freshly assembled furniture and newly laid carpet. A lone chair faced six armchairs on the other side of a massive smoked glass table. Jufus directed me to that one chair, and I was already preparing myself for an interrogation rather than a business meeting.

I took the product samples out of my bag and placed them neatly on the table. Listening to the almost inaudible hum of the air conditioning working overtime to freeze me to death and the howl of the desert wind from outside, I was convinced that the building, just like the city itself, was completely deserted, with me and Jufus the only people around, living or dead, and now I was sitting in the exact middle of it, with cans upon cans of spoiled soft drinks. The unreality of it all threatened to unhinge me, but at that moment my potential business partners, or more accurately their representatives, entered the room, followed by their entourage.

For the most part, I managed to maintain a blank stare during their appearance.

«Над городским центром возвышался небоскрёб, устремившись прямиком в небеса и не склоняясь ни перед кем и ни перед чем. То было капиталистическое высказывание и типичная корпоративная штаб-квартира: сплошь стекло, металл и понты, ошибочно принимаемые за элегантность. Когда мы приблизились, открылась автоматическая дверь, но за нею никто нас не ждал. Коридоры были пусты. Мы направились к лифту. Кнопки не были пронумерованы, но Юфус нажал одну из них с мужественной уверенностью, которую я был бы счастлив повторить.

Кажется, мы несколько минут ехали в лифте, прежде чем прибыли на нужный этаж, может, двадцатый или двадцать пятый. Я подошёл к окнам. Посмотрев вниз, я осознал, что городские дома не имитируют процесс коллапса, а кланяются, словно мы были императорами, и мир преклонял перед нами головы. Весь город был выстроен вокруг этого одинокого небоскрёба, и выстроен в позе повиновения.

У меня аж восторженные мурашки побежали от такой демонстрации корпоративной силы. Секунду я наслаждался этим видом, потом последовал за Юфусом в зал для переговоров.

Это было всё равно что в ледниковый период вступить. Тихие кондиционеры проморозили комнату до таких температур, что Амундсен остался бы доволен. Пахло недавно собранной мебелью и только что постеленным ковром. Одинокий стул был отделён от шестёрки кресел массивным столом из затемнённого стекла. Юфус указал мне на этот стул, и я уже говорился к тому, что вместо деловой встречи мне предстоит допрос.

Я вынул из сумки образцы продукта и аккуратно выстроил на столе. Слушая почти беззвучное гудение кондиционера, сверхурочно трудящегося, чтобы проморозить меня насмерть, и завывания пустынного ветра снаружи, я убедился, что здание, как и сам город, совершенно пусто, и кроме нас с Юфусом внутри никого нет, ни живого, ни мёртвого, а теперь я сижу в самом его центре, с банками испорченного напитка. От нереальности всего этого я готов был слететь с катушек, но тут в комнату вошли мои потенциальные деловые партнёры, вернее, их представители, со следующей по пятам свитой.

Большей частью мне удавалось сохранять невозмутимый вид во время их появления».

Описание переговоров примерно совпадает, разве что протагонист характеризует его ещё более бесстрастно, без оговорок в духе «я не сразу заметил, что…»

КЛ:

цитата

Я поздоровался с партнерами, но не знал, понимают ли они меня. Один указал рукой, чтобы я подождал одну секунду. Я нервно кивнул, потому что, признаюсь, ситуация стала немного напряженной.

АВП:

цитата

I greeted the representatives in English. One of them raised a hand with eight fingers, indicating that the meeting had not yet started. I nodded nervously.

«Я поприветствовал представителей по-английски. Один из них поднял восьмипалую руку, давая понять, что встреча ещё не началась. Я нервно кивнул».

Вырезан абзац о предположительной продолжительности переговоров.

КЛ:

цитата

Ради успеха я готов на многое, но никогда и ни с кем не поделюсь рецептом «Брок-колы». Это секрет, который знают лишь несколько человек в компании, а сам рецепт хранится в сейфе, как и у других компаний-конкурентов.

Я не знал рецепта; когда мы ввели разливной сироп, в компании должны были рассказать рецепт мне и некоторым другим коллегам, но в итоге этого не сделали.

АВП:

цитата

I can do a lot for success, but I can never share the industrial recipe for Broc Cola with anyone. I knew the recipe because it was revealed to me when we were preparing to introduce Broc Cola to the kosher markets and I had to disclose a version of the recipe in negotiations with the local religious leaders. In that case, it was satisfactory to create a fake recipe that still contained all the steps and ingredients of the actual recipe, but mixed up the order and added steps that would not result in the original and coveted taste of Broc Cola. The kosher market was happy with this method, as their goal was not to steal our product, but merely to ensure that it met their strict religious consumption standards.

In this case, however, the representatives wanted the unaltered original recipe.

«Ради успеха я на многое готов, но никогда ни с кем не поделюсь промышленным рецептом «Брок-колы». Рецепт я знал — мне открыли его, когда мы готовились представить «Брок-колу» на кошерных рынках, и мне предстояло раскрыть версию рецепта на переговорах с местными религиозными лидерами. В данном случае довольно было создать фальшивый рецепт, который всё равно содержал все шаги и ингредиенты настоящего, но в изменённом порядке и с дополнительными этапами, так что в результате нельзя было получить желанный вкус оригинальной «Брок-колы». Кошерный рынок остался доволен — их целью было не украсть наш продукт, а только удостовериться, что он соответствует строгим религиозным стандартам употребления.

Но в данном случае представители желали неискажённый, первоначальный рецепт».

Разговор с Юфусом и пешая прогулка по городу немного изменены и сокращены. В частности, вырезан абзац про любовь протагониста к метрополитену, он просто кидается к станции без всяких объяснений, когда видит.

КЛ:

цитата

Когда мы добрались до клуба, уже стемнело. На входе выстроилась огромная очередь; толпа тянулась вдоль здания и пропадала в темноте. Юфус подвел меня к дверям. В очереди стояли в основном молодые люди; но среди них также было несколько мужчин средних лет. Странно, что все они молчали; судя по моему опыту, находящиеся у клуба гости обычно заряженные, весело болтают друг с другом, а одинокие мужчины, например, пытаются познакомиться с женщинами. Однако в этой очереди все молчали, будто пришли не в ночной клуб, а в поликлинику.

Клуб находился на краю пустыни, в нескольких минутах езды от города. Это было невероятно высокое здание, и снаружи оно больше походило на церковь, чем на ночной клуб. Я видел две двери. В одну из них пускали гостей. Это был самый обычный вход для среднестатистических европейцев.

Вторую дверь я сначала даже не заметил. Рядом, высотой примерно в десять этажей, были установлены двустворчатые ворота; Сначала я думал, что это просто стена.

– Эти ворота ведь просто украшение? – спросил я Юфуса. Как обычно, он улыбнулся.

– Конечно нет! – ответил он. – Этот клуб воздвигли в честь бога Раз’хрида. Если бог решает посетить клуб, для него открывают эти ворота.

Я представил, как открываются гигантские ворота, и вздрогнул от этой мысли. Они выглядели как-то неестественно. Я представил за ними динозавров или других доисторических существ.

– Вы сделали отдельный вход в знак уважения? – спросил я, и Юфус засмеялся.

– Совсем нет! – сказал он. – Вы не видели Раз’хрида? Он бы просто не протиснулся в обычный вход! Это его клуб. Всем известно, что ему нравится русский хардбасс.

Вместе с Юфусом мы легко обогнули очередь. У дверей нас встретили охранники и проводили в здание. Я еще раз посмотрел на очередь, чтобы порадоваться своему привилегированному положению, но никто даже не обратил на нас внимания.

Внутри было влажно и жарко, все было в неоне. Из динамиков звучал реально жесткий русский хардбасс, а к быстрым глубоким битам добавлялся какой-то экзотический инструмент, как мне показалось, волынка. С одной стороны, это было очень неприятно слушать, но с другой – оно обладало неким эффектом. Я не мог думать в этом шуме. Юфус провел меня через танцпол, и мы поднялись в вип-зону. На танцполе корячилась толпа из сотен потных людей, а по коридорам в вип-зоне почти никто не ходил, только полураздетые девушки. Я избегал зрительного контакта, потому что все еще боялся, что меня могут неправильно понять из-за культурных различий.

Над танцполом стоял трон; высотой практически с сам клуб. На него может забраться только кто-то высотой двадцать или тридцать метров; более того, тело сидящего вероятно должно быть кривым и искаженным. Подлокотников не было, как и подголовника, а спинка уходила вверх длинной спиралью, весь трон был в подушках.

АВП:

цитата

The Club stood on the edge of the desert. It looked more like a church than an entertainment venue. I saw two doors. The first was meant for us mere mortals.

It took me a few seconds to notice the second: a double door at least ten stories high, maybe more, because the upper part of the building was shrouded in night. At first I thought it was the wall of the building. Once it was open, you could drive an industrial crane through it.

‘The gate is just for show, right?’ I asked Jufus.

‘Of course not!’ he replied. ‘The Club was built for the god Raz’hrid. When the god decides to visit the club, the gate is opened to let him in.’

I imagined that the god was a local oligarch or semi-religious leader.

‘As a sign of respect?’ I asked Jufus, and he burst out laughing.

‘It’s more practical, you see!’ he shouted. ‘This is his club. They mainly play Russian hard bass here! The god is known for his love of that genre. But the fact is, he wouldn’t fit through any other entrance. If you had ever seen him, you’d understand that! That’s the reason he opened the club! In a way, that’s also why he had this whole city built. What would a club be without a city?’

A huge crowd gathered outside; the line stretched into the night, beyond the building. I noticed several middle-aged men among them, and some children too. They were all quiet; they all had their eyes on me as we passed them. They must have been envious of how easily I bypassed them as Jufus led me to the entrance. The security guards greeted him with a respectful nod, and we entered the building.

Inside, there was humid heat and neon-tinted darkness. The loudspeakers blared out truly cruel Russian hard bass. The club was laid out like a labyrinth with the dance floor, now crawling with a mass of sweating, ecstatic people, as its center. Above the dance floor was a throne almost as big as the building itself. You had to be twenty or thirty meters tall to sit on it; you also needed a particularly bizarre, contorted anatomy to enjoy its comfort. The armrests melted down to the floor, and instead of a headrest, the backrest ended in a long, winding, padded spiral.

«Клуб стоял на краю пустыни. Он больше напоминал церковь, чем развлекательную площадку. Я увидел две двери. Первая предназначалась для нас, простых смертных.

На то, чтобы заметить вторую, у меня ушло несколько секунд: двойная дверь по меньшей мере в десять этажей высотой, а то и больше, потому что верхушке двери терялась в ночной мгле. Сперва я думал, что это стена здания. Если эту дверь открыть, внутрь можно завести строительный кран.

— Эти ворота просто для вида, да? — спросил я Юфуса.

— Конечно нет! — ответил он. — Клуб выстроен для бога Раз’хрида. Когда бог решает посетить клуб, ворота открываются, чтобы впустить его.

Мне представилось, что бог — это местный олигарх или околорелигиозный лидер.

— Знак уважения? — уточнил я у Юфуса, и тот расхохотался.

— Тут соображения более практичные, понимаете ли! — воскликнул он. — Это его клуб. Тут в основном играют русский хардбас! Как известно, бог любит этот жанр. Но главное, через любой другой вход он не пройдёт. Если бы вы его когда-нибудь видели, вы бы поняли! Поэтому он и открыл клуб! В некотором смысле, ради этого он и организовал постройку всего этого города. Что же за клуб без города?

Снаружи собралась огромная толпа — очередь уходила в ночь, теряясь за зданием. Я заметил в ней нескольких мужчин среднего возраста и даже детей. Все молчали; все следили за мной, пока мы шли мимо. Должно быть, завидовали тому, как легко я миновал их, следуя за Юфусом ко входу. Охранник поприветствовал его уважительным кивком, и мы вошли.

Внутри царили влажная жара и расцвеченная неоном темнота. Из динамиков гремел реально жёсткий русский хардбас. Клуб был организован как лабиринт с танцполом в центре, где в настоящий момент кишели потные, пребывающие в экстазе люди. Над танцполом высился трон, почти такой же огромный, как само здания. Чтобы сесть на него, нужно было быть метров двадцати или тридцати ростом — а ещё обладать по-настоящему дикой, перекрученной анатомией, чтобы устроиться на нём с комфортом. Подлокотники оплывали на пол, а вместо подголовника спинка завершалась длинной, извилистой, усыпанной подушками спиралью».

Вырезана первая половина абзаца «Напитки были вкусными и крепкими» (КЛ) — Юфус сразу же достаёт фиал.

ЛК:

цитата

Но у этого вещества отсутствовал горький аромат, в отличие от европейского кокаина.

АВП:

цитата

But this substance lacked the bitter flavor of European cocaine, the distinct taste of heart medicine with which the drug is often laced.

«Но этой субстанции не хватало горькости европейского кокаина, отчётливого привкуса лекарств для сердца, часто сопровождавшего наркотик».

В описании представления есть разные мелкие отличия, например, выпущен момент, где рассказчик нервничает из-за скорпионов.

КЛ:

цитата

Меня это не особо впечатляло. Я смотрел подобные шоу и раньше; конечно, только ради эстетического удовольствия.

АВП:

цитата

I had watched similar shows before, for aesthetic reasons of course. Still, this show had a few surprises in store when the next act of their performance began.

«Я раньше смотрел подобные шоу, естественно, из эстетических соображений. И всё же, когда начался следующий акт выступления, оказалось, что представление заготовило несколько сюрпризов».

КЛ:

цитата

В конце представления девушки отцепили скорпионов и положили их в рот. Наверное, это все из-за наркотиков и алкоголя, но мне очень захотелось этих танцовщиц.

АВП:

цитата

At the climax, the girls each detached a scorpion from the ends of their ropes and popped the animals into their mouths. Probably under the influence of the drugs and alcohol I had consumed, I found this final act particularly arousing, and I finally admitted to myself that I desired these dancers very much. Any of them, or all. They were interchangeable in my eyes.

«В кульминационном моменте каждая девушка отделила от конца своей верёвки по скорпиону и положила животное себе в рот. Возможно, под влиянием поглощённых наркотиков и алкоголя я нашёл это последнее действо особенно возбуждающим и наконец признал себе, что очень хочу этих танцовщиц. Любую — или всех сразу. В моих глаза они были взаимозаменяемы».

В АВП Юфус говорит не о приватном танце, но о свидании наедине.

КЛ:

цитата

Она заговорила по-английски; крайне ломано, но все же я понял, что мне нужно раздеться.

АВП:

цитата

She made me understand that I should undress.

«Она дала мне понять, что я должен раздеться».

КЛ:

цитата

В тот момент даже это меня возбудило. Ее голос управлял моими мыслями, мне было все равно, что у меня во рту ползал скорпион. Потом я услышал жужжание ос, но не испугался, потому что голос девушки заглушал страх, и почему-то ее голос начал звучать внутри меня. Я думал, что мы занимаемся любовью, она была сверху, но я чувствовал, как по моему члену ползают осы, тяжелые и горячие, их крошечные ножки хотели сделать мне приятно. Я все так же слушал голос девушки и уже перестал управлять своим телом; погрузился в полусон. Во сне я стоял в пещере, а вокруг меня бегали невидимые люди с птичьими голосами. Посреди пещеры стоял патологоанатомический стол, на котором лежало покрытое тело. У девушки тоже был птичий голос, но я все равно узнал ее среди других, и ее голос взял меня за руку и повел к столу. Под ногами хрустели зубы, и мне это нравилось, потому что я знал: это всего лишь сон. Я сорвал простыню со стола и увидел тело, но это было не тело, а осы, которые сформировали женское тело; женщина на столе посмотрела на меня своими осиными глазами и раздвинула осиные ноги, и я не стал сопротивляться. Я залез на стол и проник в нее, и тогда мой сон и реальность стали одним целым – осы удовлетворили меня, и я достиг пика, когда можно забыть обо всем.

Я почувствовал, что скоро кончу, и мне захотелось закричать от оргазма. Но потом я проснулся.

АВП:

цитата

At that moment, everything seemed to be all right. The girl’s voice guided my thoughts, and the scorpion crawling inside me didn’t bother me in the slightest. I heard the buzzing of wasps, but I wasn’t afraid because the girl’s whisper kept the fear at bay, and somehow I slid into the girl on top of me; or she slid into me.

As I followed the girl’s voice, I stopped caring about my body and drifted into semi-consciousness, maybe even sleep.

In my dream, or vision, I was standing in a cave. Invisible people with bird voices were walking around me, chirping. In the middle of the cave was a dissecting table with a body covered in a hospital sheet.

The girl’s voice also became bird-like, but I still recognised her among the other noises, and her voice led me to the table. Teeth gritted under my feet. The absurdity of it all amused me, for I knew I was only dreaming. I pulled the sheet from the dissecting table and revealed not a body, but a multitude of wasps forming a female body. She wasn’t dead, although of course she wasn’t even a woman, just an imitation of one. She moved, lifting her head and looking at me with wasp eyes, spreading her wasp legs, and I couldn’t resist her. The need to fuck her was primal. I climbed onto the table and penetrated her. Her vagina was wet with insect venom and the wasps held my penis tightly.

I felt that I’d climax within seconds and I expected to scream because I knew that the wasps would sting me when I came. I didn’t mind, so I felt a twinge of disappointment when I woke up just before my orgasm.

«В тот момент всё воспринималось как должное. Голос девушки направлял мои мысли, и ползущий внутри меня скорпион ничуть меня не беспокоил. Я слышал жужжание пчёл, но не боялся, потому что шёпот девушки держал страх в отдалении, и каким-то образом я скользнул в сидящую на мне девушку — а может, она проскользнула в меня.

Следуя за девичьим голосом, я перестал париться о собственном теле и соскользнул в полудрёму, а то и в сон.

Во сне, или в видении, я стоял посреди пещеры. Вокруг прохаживались невидимые люди с птичьими голосами, чирикая. В центре пещеры стоял стол для вскрытия, с накрытым больничной простынёй телом.

Голос у девушки тоже стал как у птицы, но я всё ещё отличал её среди прочих звуков, и её голос повёл меня к столу. Под ногами хрустели зубы. Абсурдность происходящего меня забавляла, ведь я понимал, что всего лишь сплю. Я стянул простыню со стола и обнаружил не труп, а просто ос, формирующих женское тело. Она не была мертва, хотя, конечно, она вообще не была женщиной — просто имитацией. Она пошевелилась, подняла голову и посмотрела на меня осиными глазами, раздвинула осиные ноги, и я не мог перед ней устоять. Потребность трахнуть её была первобытной. Я забрался на стол и вошёл в неё. Её вагина была влажной от яда насекомых, осы плотно обхватили мой член.

Я знал, что через несколько секунд кончу, и наверняка закричу, потому что я точно знал, что осы ужалят меня, когда я кончу. Я не возражал, так что ощутил лёгкое разочарование, очнувшись прямо перед оргазмом».

Выпущены абзацы от «К своему удивлению» до «добраться до своего номера».

КЛ:

цитата

На следующий день я пропустил встречу с потенциальными партнерами, но мне было все равно. Вместе с Юфусом мы поехали смотреть город. Я чувствовал себя отдохнувшим и почти счастливым. Глаза Юфуса подозрительно блестели, и во время завтрака он сам предложил показать мне знаменитую сеть городского метро. Скорее всего, вчера вечером я рассказывал ему, как мне нравится метро; хотя конкретно этого разговора не запомнил.

Мы пошли на ту же станцию метро, что и вчера, но теперь на входе не было решетки; кроме того, там сидел охранник, и на станции то и дело входили и выходили пассажиры. Я точно был уверен, что накануне видел здесь только песок.

– Могу ли я прокатиться? – спросил я.

– Я бы хотел, чтобы мы проехали вместе. Хочу вам кое-что показать. По просьбе руководства. Туда как раз ходит метро.

Юфус легким кивком поприветствовал охранника, тот кивнул в ответ, но не обратил на нас особого внимания. Мы вошли на станцию без билета, но я решил, что, если возникнет какое-то культурное недопонимание, пусть с этим разбирается Юфус.

На станции будто все вымерло. На первый взгляд стены и скамейки выглядели выцветшими и изношенными, но, осмотрев их повнимательнее, я увидел, что на них никто на самом деле не сидел. Они просто были состарены, как реквизит в кино.

Прибыл поезд. Он был совершенно новым. Поднялся горячий ветер. Я с волнением сел в первый вагон. И все же кое-чего в вагонах не хватало: кондиционеров. Было удушающе жарко.

Пассажиров оказалось немного. В дальнем конце сидела пожилая пара; они держали друг друга за руки и смотрели прямо перед собой. Мужчина то и дело вытирал лоб салфеткой. Напротив меня сидела женщина лет тридцати в черном платье. Волосы падали ей на глаза, на белой коже блестел пот. Время от времени она посматривала на меня и быстро отводила взгляд. Поезд долго ехал по темному тоннелю, в котором не было ни служебных огней, ни указателей запасных выходов. У меня появилось странное ощущение от поездки, но при этом оно соответствовало моему представлению обо всем городе. Это была такая же выдуманная линия метро, которую построили по детским рисункам, но поездка мне все равно нравилась. Конечно, я никогда не ездил в метро, которое мне не нравилось.

Женщина поднялась со своего места и села рядом со мной.

– Английский? – спросила она с сильным акцентом.

Я кивнул.

– Зачем это? Зачем это нужно? – спросила она. – Это разве хорошо?

Я не совсем понимал, чего она хочет, и ей явно было трудно выражать свои мысли на иностранном языке. Но ей очень хотелось что-то сказать, ее шея сильно напряглась.

– Не надо было… – продолжила женщина, и Юфус щелкнул пальцами. Женщина замолчала и сердито посмотрела на него. Он поймал ее взгляд, и в этот момент поезд резко затормозил. Женщина упала на меня, а я упал на Юфуса. Мы остановились в темном туннеле; это точно была не станция. Ближайшая к нам дверь открылась. В нос ударил свежий, сырой запах земли.

Юфус указал женщине на выход. Та подняла голову, поправила платье и снова посмотрела на меня.

– Все из-за вас, – сказала она, затем вышла из вагона. Там некуда было идти, поэтому она зацепилась за стену туннеля, как горная козочка. Дверь закрылась, и поезд двинулся дальше. Время от времени я поглядывал на часы, но было трудно понять, сколько же мы ехали. Пока ехали до станции, старик тяжело дышал и выглядел так, будто в любой момент упадет на пол. Мы с Юфусом вышли, а пожилая пара осталась в вагоне.

Станция была точно такой же, как и та, на которой мы зашли. Юфус повел меня вверх по лестнице. На выходе стоял охранник. Возможно, близнец того, что сторожил вход, потому что этот выглядел так же.

Мы вышли на улицу. Это оказался новый район, вокруг была пустыня. У станции не было названия, а если и было, то я нигде его не видел. Конечно, я просто не понимал, где надписи.

Вдали стояло одинокое здание. От станции метро туда вела асфальтированная дорога. Я снова почувствовал благоговение перед силой корпораций.

Здание было построено из металлических пластин, как и мой отель. Внутри стояла жара и жуткий запах человеческого тела. У входа стояло несколько коробок «Брок-колы». При виде банок я почувствовал странную тоску по дому. Я достал одну, но по ее весу уже понял, что напиток испортился.

– Вы сказали, – обратился я к Юфусу, – что я не могу получить образцы продукта!

Юфус пожал плечами.

– Но это не вам. Смотрите, сейчас я покажу…

Он привел меня в комнату, где царил жар и невыносимый запах химикатов. Я почти ничего не видел из-за пара. Рядом с какими-то грязными баками стояли обнаженные люди и перемешивали содержимое. По запаху я сразу определил, что это были испорченные образцы «Брок-колы», которые нагревали и перемешивали с каким-то неизвестным мне веществом.

– Они готовят это несколько часов. Смотрите, а вот здесь остывает…

Юфус вывел меня из адски жаркой комнаты в холодную, где застывал готовый материал.

– И для чего это? – спросил я, присматриваясь к материалу, который больше всего напоминал отбросы.

В соседней комнате я увидел людей; это явно рабочие с Ближнего Востока и из Восточной Европы, они склонились над баками с остывшей массой и ели ее. Я задумался, потому что до сих пор я считал, что «Брок-кола» – это напиток и у нее нет другого применения.

– Новая бизнес-модель, – сказал Юфус. – И ожидается агрессивный рост.

Агрессивный рост – это величайшее сочетание слов, которое только мог создать человеческий язык.

Я ухмыльнулся. Это то, что мне больше всего нравится в работе корпораций. Мне не обязательно понимать, что происходит или как элементы компании взаимодействуют друг с другом. Достаточно верить в потенциал роста.

И я поверил. Я действительно в это верил.

Мы вернулись в метро. Так как дел больше не было, вечером мы снова пошли в клуб.

Повторилось все то, что было накануне вечером. Я снова не смог устоять перед танцовщицами и их скорпионами.

АВП:

цитата

The next morning, the meeting with the representatives was canceled. That did not bother me. With Jufus by my side, I set off to explore the city. I felt rested, almost happy. I felt a lightness, if not physically, then in a psychological or spiritual sense. I felt purified by the private encounter with the dancer last evening. Everything felt straighter, simpler, more tangible.

Jufus had a mischievous twinkle in his eye, and at breakfast he himself suggested showing me the city’s famous subway network. Surely to make up for the fiasco the day before. I gave him the benefit of the doubt. Maybe there are working lines in the city, just not the ones I stumbled across yesterday.

Jufus contradicted my expectations and we headed straight for the metro station, which was forbidden to enter just twenty-four hours ago. This time a security guard stood at the entrance and passengers were entering and leaving the station that was pure sand a day ago. That was impossible. Either my senses had failed me earlier or a station had been built overnight to sell me the image of a living, functioning city.

‘Can I ride it?’ I asked Jufus, certain that he would find an explanation as to why I couldn’t.

‘I want us to ride it. I have to show you something. At the request of Management,’ replied Jufus.

Jufus greeted the guard with a slight nod, who nodded back but paid no further attention to us.

The station was deserted, despite the influx of people I had seen enter. There was something wrong with the place. The walls were made of marble and heavy stone, the benches hammered out of fine iron. The boards that were supposed to show the lines and stops were blank, as if no one had had time to plan this system, but had simply built it. On closer inspection, I saw that the benches were not scratched; no one had ever sat on them, I supposed.

The train arrived. It was a brand-new train, and its arrival caused a hot gust of wind. I eagerly boarded the first carriage. Inside it was scorching hot. I saw air conditioning units, but none of them worked. I assumed they were just props.

There were only a handful of passengers. At the back of the carriage sat an elderly couple holding hands. The man frequently wiped his forehead with a handkerchief, his shirt dark with sweat. He looked as if he could go into cardiac arrest at any moment. His partner stared blankly in front of her, sweating profusely. Her mouth twitched involuntarily.

Sitting opposite me was a woman in her early forties, dressed in black. Her sweaty hair fell into her eyes and her pale skin glistened with perspiration. She glanced at me impatiently from time to time and then immediately turned her gaze away. The subway passed through the dark tunnel without a service light or emergency exit sign flashing. That matched my image of the city. It was like a metro line that children dream up and build according to their drawings.

The woman got up from her seat and sat next to me.

‘English?’ she asked with a heavy accent. I nodded.

‘Why did you have to do this? Why did this have to happen? Do you enjoy it?’ she asked. I did not understand exactly what she meant, and she seemed to find it difficult to express herself in a foreign language. A vein stood out in her neck; I could see the beating of her heart in that vein.

‘You should not have . . .’ the woman continued, before Jufus clicked his tongue. She fell silent and gave Jufus an angry look. He returned her look and gave her a sign with his hand. Just then, the train braked hard. I almost fell to the floor, but Jufus caught me.

We came to a halt in a dark tunnel with no sign of a station. The nearest door swung open. The fresh, raw smell of earth filled the carriage.

Jufus gestured to the woman to get off the train. She lifted her head, smoothed her clothes, and looked at me again.

‘Because of you . . .’ she said bitterly and got out of the subway car. As there was no platform, she clung to the wall of the tunnel like a mountain goat. There was almost no space between her and the train.

The door closed behind her and the train moved on.

I occasionally glanced at my watch, but it was useless for telling the time. When we arrived at the next stop, the old man was panting heavily. As the doors opened, he and the woman, who I assumed was his wife, looked at the station with desperate longing; longing for fresh air and light. Apparently, this was a perk that only Jufus and I were granted. We got out, but the elderly couple remained seated in the car, looking like they were about to die. I suppose this was also part of the plan to show me the normality of the city.

The station was the exact mirror image of the station we had boarded at. A security guard sat at the exit. Maybe the twin brother of the other security guard, because they looked identical. The security guard nodded to Jufus, and Jufus nodded back, and I felt an itch to laugh.

We stepped to the surface.

There stood a single building in the distance. Prefabricated, of course, just like my hotel. A paved road led there from the subway station through a stretch of desert.

‘Am I mistaken,’ I said, ‘or was this subway really built overnight?’

Jufus smiled.

‘It was built to please you. Like so many other things.’

‘To please me?’

‘Management wants to please the people they do business with. It’s just a small gesture. If you’d had a different disposition, we could have flown you here in a helicopter. But we realized you should enjoy a good ride on the subway. Did you?’

I thought of the woman who, if she survived the passing of the train, would have to wander through the dark endlessly, only to be crushed to death by the next train. Of the elderly couple who might die in the overheated, airless wagon. Where did they get these people from? Were they hired? Kidnapped?

‘Why make me happy?’

‘Because they can. It’s a new business, but potent, full of new possibilities. What you think of as money is of little value to them. From your point of view, their money is infinite. But this business is about so much more than money. It’s about power, you see. Such power that you can’t imagine. And they indulge you and the other business partners they’re meeting just to show they can. So, I’ll ask you one more time. Did you enjoy the ride?’

I felt the tingle of entrepreneurial power. Now it was my turn to put on a beaming smile.

‘Yes, definitely!’

When I looked at Jufus, I knew that was exactly the right answer.

We braved the heat and walked to the building on the other side of the station. Inside, more heat and the horrible smell of unwashed people awaited us. Right next to the entrance were cartons of Broc Cola. The sight of the cans filled me with a strange nostalgia. I took out a can, but I could tell by its weight that the drink inside was spoiled.

Jufus led me into a room where the combination of steam, heat, and an unsettling chemical smell was unbearable. I could barely see through the fog. Naked people stood next to bubbling barrels, stirring the contents with long wooden sticks. They were heating spoiled Broc Cola samples and adding an unknown substance to it.

‘It boils like this for hours. Look, it cools down here . . .’

Jufus led me out of the hellishly hot room and into a cooled chamber, where the concocted substance solidified in smaller pots.

‘What’s this for?’ I asked, examining the material, most of which looked like mud that had been freshly urinated on. It was certainly not suitable for human consumption.

‘It’s part of a longer process. It’s a new business model. So new that it had to be set in motion by the gods,’ Jufus said. ‘And now aggressive growth is expected.’

Aggressive growth is the most beautiful phrase ever invented in a human language.

I grinned. That’s what I love about these massive companies. I don’t need to understand. It’s enough for me to believe in the potential for growth.

And I believed. I believed so much.

That night we went to The Club again. I took another dancer to a private engagement. Maybe the same one, I’m not sure.

The same thing happened as before.

«На следующее утро встречу с представителями отменили. Меня это не обеспокоило. Бок о бок с Юфусом я отправился исследовать город. Чувствовал себя отдохнувшим, почти счастливым. Ощущал лёгкость, если не физическую, то в психологическом или духовном смысле. Чувствовал себя очищенным приватной встречей с танцовщицей минувшим вечером. Всё казалось яснее, проще, доступней.

В глазах у Юфуса мерцал озорной огонёк, и за завтраком он сам предложил показать мне знаменитый городской метрополитен. Несомненно, в качестве компенсации за вчерашнее фиаско. Я решил дать ему кредит доверия. Может, в городе есть рабочие ветки, просто та, на которую я наткнулся вчера, не из их числа.

Вопреки моим ожиданиям, Юфус повёл меня прямо к той станции метро, вход на которую был запрещён ещё двадцать четыре часа назад. На сей раз у входа стоял охранник, а сквозь двери входили и выходили люди, хотя ещё минувшим днём вместо станции был сплошной песок. Это было невозможно. Либо раньше меня подвели чувства, либо станцию выстроили за ночь, чтобы внушить мне образ живого, функционального города.

— Можно прокатиться? — спросил я Юфуса, уверенный, что он найдёт отговорку, почему нельзя.

— Именно этого я и хочу. Должен вам кое-что показать. По просьбе руководства, — ответствовал Юфус.

Он поприветствовал охранника лёгким кивком, тот кивнул в ответ, но больше не обращал на нас внимания.

Станция была пустынна, несмотря на приток людей, который я видел ранее. Что-то с нею было не так. Стены были из мрамора и тяжёлого камня, скамейки из кованого железа. Таблички, на которых должны были красоваться линии и станции, были пусты, словно на планирование системы ни у кого не нашлось времени — её просто взяли и построили. Присмотревшись, я понял, что на скамейках нигде ни царапины: должно быть, на них никто никогда не садился.

Прибыл поезд. Новенький, с иголочки, он принёс с собой порыв горячего ветра. Я поторопился сесть в первый вагон. Внутри стояла убийственная жара. Я увидел кондиционеры, но ни один их них не работал. Вероятно, они были только для вида.

Пассажиров была только горстка. В задней части вагона держалась за руки пожилая пара. Мужчина часто вытирал лоб платком, рубашка на нём потемнела от пота. Выглядел он так, словно с ним в любой момент может приключиться инфаркт. Его спутница глядела перед собой пустым взглядом, обильно потея. Её рот подёргивался в тике.

Напротив меня сидела женщина лет сорока, одетая в чёрное. Мокрые от пота волосы закрывали ей глаза, на бледной коже блестела испарина. Она время от времени нетерпеливо поглядывала на меня, но тут же отводила взгляд. Поезд шёл через тёмный туннель без служебных огней или мерцающих табличек аварийного выхода. Это соответствовало моим впечатлениям о городе. Это была словно линия метро, которую выдумали дети и выстроили согласно собственным рисункам.

Женщина встала со своего места и села рядом со мной.

— Английский? — спросила она с сильным акцентом. Я кивнул.

— Зачем вам сдалось это делать? Зачем надо было этому случиться? Вам это понравилось? — спросила она. Я не до конца понял, что она имела в виду, а ей, похоже, непросто было выразить мысль на чужом языке. У неё на шее проступала вена, по ней я видел, как бьётся пульс.

— Не надо вам было… — продолжала женщина, пока Юфус не цокнул языком. Та смолкла и наградила его сердитым взглядом. Тот ответил тем же и сделал ей знак рукой. Поезд тут же резко остановился. Я чуть не свалился на пол, но Юфус меня поймал.

Мы остановились в тёмном туннеле, никаких следов станции. Ближайшая дверь распахнулась. Вагон наполнил свежий, сырой (прим.: и не в смысле «мокрый», а в смысле «грубый, необработанный») запах земли.

Юфус жестом велел женщине убираться с поезда. Та подняла голову, разгладила одежду и снова посмотрела на меня.

— Из-за вас… — горько сказала она и вышла из вагона. Поскольку платформы не было, она уцепилась за стенку туннеля, словно горная коза. Между ней и поездом почти не осталось места.

Двери за ней закрылись, и поезд тронулся.

Я временами поглядывал на часы, но они ничего мне не говорили. Когда мы достигли следующей остановки, старик тяжело дышал. Когда открылись двери, они с женщиной, предположительно его женой, уставились в сторону станции с отчаянной тоской: тоской по свежему воздуху и свету. Похоже, такая благодать полагалась только нам с Юфусом. Мы сошли, но пожилая чета осталась сидеть в вагоне с таким видом, словно вот-вот помрут. Я так понял, это была очередная часть плана по демонстрации мне нормальности города.

Станция была точным зеркалом той, с которой мы отправились. На выходе сидел охранник. Может, он был близнецом первого, потому что выглядели они одинаково. Охранник кивнул Юфусу, а Юфус кивнул в ответ, и мне захотелось рассмеяться.

Мы шагнули на поверхность.

Там стояло одинокое здание. Штамповка, естественно, в точности как моя гостиница. От станции к зданию через пустыню вела мощёная дорога.

— Я ошибаюсь, — начал я, — или это метро правда выстроили за ночь?

Юфус улыбнулся.

— Его выстроили, чтобы вам угодить. Как и многое, многое другое.

— Чтобы угодить мне?

— Руководству нравится угождать людям, с которыми они ведут дела. Это такая мелочь. Будь у вас другие вкусы, мы могли доставить вас сюда на вертолёте. Но мы осознали, что вам понравится хорошая поездка на метро. Понравилась?

Я подумал о женщине, которой, если она пережила отправление поезда, придётся вечно шататься в потёмках, пока её не задавит следующий поезд. Или о пожилой паре, которая может умереть в перегретом душном вагоне. Где они этих людей набрали? Наняли? Похитили?

— Зачем меня радовать?

— Потому что они могут. Бизнес хоть и новый, но богатый, полный новых возможностей. То, что вы воспринимаете как деньги, для них особой ценности не представляет. С вашей точки зрения их финансы бесконечны. Но этот бизнес затрагивает нечто куда большее, чем деньги. Он касается могущества и власти, понимаете ли. Таких, что вы и представить себе не можете. И они балуют вас и других деловых партнёров, с которыми встречаются, просто чтобы показать, что могут. Так что спрошу ещё раз. Вам понравилась поездка?

Во мне взыграла предпринимательская жилка. Теперь был мой черёд примерять лучезарную улыбку.

— Да, определённо!

Поглядев на Юфуса, я понял, что дал единственно верный ответ.

Невзирая на жару, мы дошли до здания напротив станции. Внутри нас ждали ещё большая жара и кошмарный запах немытых тел. Прямо у входа стояли коробки с «Брок-колой». Вид банок наполнил меня странной ностальгией. Я взял одну из банок, но по весу понял, что напиток испорчен.

Юфус повёл меня в комнату, где стояла невыносимая комбинация пара, жара и выводящего из себя химического запаха. Туман был почти непроглядный. Голые люди стояли у пузырящихся бочек, размешивая их содержимое длинными деревянными палками. Они нагревали испорченную «Брок-колу» и добавляли туда какую-то незнакомую субстанцию.

— Вот так она кипятится часами. Смотрите, здесь её охлаждают…

Юфус вывел меня из адски жаркой комнаты в прохладную палату, где месиво затвердевало в горшочках поменьше.

— Зачем оно? — спросил я, изучая материал, по большей части похожий на грязь, в которую только что помочились. Для употребления человеком она явно не подходила.

— Это часть более длительного процесса. Новая деловая модель. Такая новая, что запускать её в движение пришлось богам — ответил Юфус. — И теперь ожидается агрессивный рост.

«Агрессивный рост» — самая прекрасная фраза, какую только создавал человеческий язык.

Я осклабился. Вот что я люблю в массивных компаниях. Мне не нужно ничего понимать. Достаточно только верить в потенциал роста.

А я верил. Как же я верил.

Той ночью мы снова отправились в Клуб. Я отправился на личную встречу с другой танцовщицей. А может, и с той же, не уверен.

Случилось всё то же самое».

ЛК:

цитата

Я прошел в комнату с одной из них; мне кажется, еще даже не наступил полдень. Я снова очнулся одетым в маленькой комнатке, как ни в чем не бывало, отдохнувший, облегченный, со свежими мыслями.

АВП:

цитата

I went straight to a private room with one of them before breakfast. I hoped I would understand more about what happened in the dark if I did it sober. I didn’t. I woke from the dream of the wasp woman rested, relieved, lighter, just like the last time. I felt good.

«Даже не завтракая, я прямиком отправился в приватную комнатку с одной из них. Надеялся, что на трезвую голову лучше пойму происходящее во тьме. Не вышло. Я очнулся от сна про женщину из ос отдохнувшим, облегчённым и полегчавшим, прямо как в прошлый раз. Мне было хорошо».

Вырезаны абзацы про попытку замерить время пребывания Алмы с танцовщицей. В ходе разговора они переключаются с немецкого на английский. Добавлена фраза «Она тоже активно потребляла вещество, которое постоянно носил с собой Юфус».

КЛ:

цитата

– Когда ты приехала? – спросил я после того, как мы снюхали пару дорожек с зеркала.

– Я не знаю, – сказала она. – Может быть, две недели назад. Может быть, месяц назад.

Алма пожала плечами и улыбнулась. Она сильно загорела.

АВП:

цитата

‘When did you arrive?’ I asked after we had refreshed ourselves with a few sniffs of powdered bone from the mirror.

Alma shrugged her shoulders.

‘I don’t know,’ she said. ‘Two weeks ago, tops. Maybe three. Time is different here. But I can tell you that there was nothing here at the time, except for the one corporate tower and The Club. Everything you see now was built in weeks. Even in days. Mostly at night.’

‘How?’ I asked.

She shrugged her shoulders and smiled. Her skin was quite tanned from the sun.

‘You must understand by now that this is a corporate business on a scale that’s impossible. The principles are the same, of course. But the pool of resources is of a completely different caliber. Not out of our world, or any other, if you know what I mean.’

I wasn’t sure I did.

— Когда ты приехала? — спросил я после того, как мы освежились несколькими понюшками толчёной кости с зеркала.

Алма пожала плечами.

— Не знаю, — ответила она. — Пару недель, не больше. Может, три. Время тут течёт иначе. Но могу сказать, поначалу тут ничего не было, кроме корпоративной башни и Клуба. Всё, что ты видишь, выстроили за считанные недели. Даже дни. В основном ночью.

— Как? — спросил я.

Она пожала плечами и улыбнулась. Её кожа загорела на солнце.

— Ты уже должен был понять, что это корпоративный бизнес в невероятном масштабе. Принципы, естественно, те же. Но набор ресурсов совершенно иного калибра. Такой, что в нашем мире не сыщешь — да и в любом другом, если ты понимаешь, о чём я.

Я усомнился, что понимаю».

КЛ:

цитата

– Не знаю. Мне не предложили работу. Я просто жду переговоров.

Алма понимающе покачала головой.

– Ты удивишься результатам переговоров, – сказала она. – В итоге компания, которую ты представляешь, окажется компанией, которой ты собирался продать свой продукт. Со мной именно так и было.

Я сделал быстрый глоток шампанского, чтобы скрыть удивление. Брок-кола всегда была для меня чем-то неприкосновенным и четко определенным, мне стало не по себе от мысли, что это место и компания, которую я люблю, будут так тесно связаны друг с другом. Однако накануне я своими глазами увидел, что они и правда связаны.

– Я тебя видела, – сказала она. – С девушками.

Я покраснел, но потом подумал, что я тоже ее видел. Поэтому невозмутимо ответил:

– Я тебя тоже. И как тебе?

– Интересно. А тебе?

Я кивнул.

– Мне тоже, – ответил я, заерзав в кресле.

– Я прихожу сюда каждый день, – сказала Алма. – Смотрю на представление. Мне нравится.

– Мне тоже, – сказал я, немного задумавшись. В таких ситуациях так легко быть честным: в незнакомом месте с незнакомыми людьми. Поэтому я продолжил.

– Но я никогда не могу запомнить, что именно там происходит. И я не знаю, кто за это платит. И сколько…

– Платит? – спросила Алма.

Я кивнул, и она рассмеялась.

– А ты реально новенький, – сказала она, делая глоток. – Но я понимаю тебя. Мне рассказали с самого начала… Наверное, ты что-то скрыл.

– Скрыл… – повторил я за ней.

Алма улыбнулась.

– Но ты все равно этого не помнишь, – сказала она. – Ведь это же так здорово. Чем чаще мы сюда приходим, тем легче мы становимся.

– Легче? – в ступоре спросил я.

– Ты еще не заметил? Чем тебя меньше, тем все проще. Это все равно, что выбрасывать тяжелые вещи из самолета. Вот отсюда…

Она указала на висок.

– …и отсюда.

И указала на грудь.

– Как будто этого никогда не было.

Я подумал об облегчении, которое почувствовал после встречи с девушкой в приватной комнате. О свободе, о тех легких мгновениях, которые промелькнули передо мной. Я подумал о секретном рецепте колы, который гипотетически должен был знать, но все равно не узнал. Наверное, потому, что со мной им не поделились.

Естественно.

АВП:

цитата

‘I am just waiting for the negotiations to end.’

Alma shook her head knowingly.

‘It’s the same with me, or so I thought. But you know what? I think it’s their way of recruiting. They want a deal, but they only have a faint idea of what a deal actually is. They see it as a boast. As a show of power. And so their recruitment methods are just that. A demonstration of a fragment of their power.’

‘Who are they?’

She laughed.

‘My parents were religious. They always worried that there was no God in corporate thinking. I guess now the gods have finally caught up with us and taken over business,’ she said.

‘Let me just tell you that you will be surprised by the outcome of the negotiations,’ she continued. ‘You will find that the company you represent and the company you’re here to do business with are already the same. That’s my story. And everyone’s I know around here. It will be yours too.’

I quickly took a sip of my champagne to mask my discomfort. Broc Life Drink Ltd always existed in my mind as an untouchable and clearly defined entity, and it was unsettling to think that this place and the company I loved so much could become closely linked, even identical. But what would that make me? I escaped being Hungarian by becoming one with Broc Life Drinks Ltd. But what will I be when Broc Life Drinks Ltd no longer exists?

‘I have seen you,’ she said, ‘with the girls. They’re hot, huh?’

I blushed, but then remembered that I’d also seen her leaving with a dancer. I adopted as objective a tone as possible. No accusations, no shame. Just a conversation.

‘I have seen you too,’ I said. ‘How is it for you?’

‘Pleasant,’ she replied.

I nodded.

‘For me too,’ I said, wincing uncomfortably.

‘We are chosen, hence the VIP treatment up here. The dancers are just for us. I come here every day,’ said Alma. ‘Some evenings I visit several girls’ rooms. It’s a thing that gives me pleasure I didn’t know existed.’

‘Same here,’ I said after a moment of silence. It’s so easy to be honest in a situation like this, in a strange place with strangers, so I continued.

‘But I never remember exactly what happens. And I do not even know who pays for them. And how much they cost . . .’

‘Pay?’ Alma asked back. I nodded and Alma started to laugh.

‘You must be really new here,’ she said, taking a sip of her drink and trying to stifle a laugh, then continued. ‘That’s part of the recruitment process. You’re trying to do business with them. They find something you’re trying to hide from them. A personal secret or a company secret. That’s the first thing they take from you. That’s their way in . . .’

Alma smiled.

‘But you won’t remember it,’ she said. ‘That’s the best bit! You don’t pay for them with money. You pay them with yourself. The more we visit them, the more they take from us. You can feel it here . . .’

She pointed to her temple.

‘… and here.’

And to her chest.

‘Things get lost. Memories. Knowledge. Emotions. It’s as if they were never there. They were never yours. They’re just gone.’

I thought of the relief I felt after every engagement. I thought of the secret recipe that I was supposed to know and yet, I now understood, didn’t.

That was their way in. And what else did they take?

«— Я просто жду, пока закончатся переговоры.

Алма умудрённо покачала головой.

— Со мной было то же самое, или так я думала. Но знаешь, что? Думаю, это их способ вербовки. Они хотят заключить сделку, но очень смутно представляют, что вообще такое сделка. Для них это похвальба. Демонстрация силы. И их методы вербовки — это то же самое. Демонстрация крупицы их силы.

— Кто они?

Она рассмеялась.

— Мои родители были религиозны. Вечно волновались, что в корпоративном мышлении нет места для Бога. Думаю, теперь боги наконец стали шагать в ногу со временем и взяли бизнес в свои руки, — сказала она.

— Просто позволь мне сказать, что тебя удивит итог переговоров, — продолжила она. — Ты обнаружишь, что компания, которую ты представляешь, и компания, с которой ты здесь ведёшь дела, стали одним и тем же. Это моя история. Как и всех, кого я тут знаю. С тобой будет то же самое.

Я быстро глотнул шампанского, чтобы скрыть беспокойство. В моём уме «Брок Лайф Дринкс Лимитед» всегда существовала как независимая, ясно определённая сущность, и меня выбивала из колеи мысль, что это место и компания, которую я так люблю, могут оказаться так тесно связаны, даже идентичны. Но чем это сделает меня? Я сбежал от венгерскости, став частью «Брок Лайф Дринкс Лимитед». Но чем я стану, когда «Брок Лайф Дринкс Лимитед» перестанет существовать?

— Я видела тебя, — сказала Алма, — с девушками. Горячи, а?

Я покраснел, но тут вспомнил, что сам видел, как она уходит с танцовщицей. Принял настолько объективный тон, насколько возможно. Ни обвинений, ни стыда. Простой разговор.

— Я тебя тоже, — ответил я. — Как тебе?

— Приятно, — ответила она.

Я кивнул.

— Мне тоже, — ответил я, неловко поёжившись.

— Мы избраны, поэтому нас тут обслуживают по первому разряду. Танцовщицы только для нас. Я прихожу сюда каждый день — говорила Алма. — Иной вечер я посещаю комнаты нескольких девушек кряду. От этого я получаю удовольствие, о каком раньше и не подозревала.

— Аналогично, — признал я, помедлив. Так легко быть честным в подобной ситуации, в незнакомом месте среди незнакомцев, так что я продолжил. — Но я никогда точно не помню, что именно происходит. И даже не знаю, кто за это платит. И сколько они стоят…

— Платит? — переспросила Алма. Я кивнул, и она начала смеяться.

— Да ты, похоже, реально новенький, — сказала Алма, глотнув из своего бокала и пытаясь подавить смех, затем продолжила. — Это часть процесса вербовки. Ты пытаешься вести с ними дела. Они находят что-то, что ты от них прячешь. Личную тайну или секрет фирмы. Это первое, что они у тебя забирают. Это их ключик…

Алма улыбнулась.

— Но ты об этом не вспомнишь, — провозгласила она. — Вот что лучше всего! Ты платишь им не деньгами. Ты платишь собой. Чем больше мы к ним ходим, тем больше они у нас забирают. Можешь почувствовать это здесь…

Она указала на висок.

— …и здесь.

А затем на грудь.

— Вещи теряются. Воспоминания. Знания. Эмоции. Как будто их никогда и не было. Они никогда тебе не принадлежали. Их просто не стало.

Я подумал об облегчении после каждого свидания. Подумал о секретном рецепте, который должен был знать — но, как я теперь понял, не знал.

Это был их ключик. А что ещё они забрали?»

КЛ:

цитата

Алма сделала жест рукой. Это был первый знак, который я выучил в Абаддоне. Здесь разговаривают пальцами.

АВП:

цитата

Alma showed me the gesture she used to order the girls for the engagement. That was the first command sign I learned in Abaddon. Here, people in positions of power give orders with fingers, not with words.

«Алма показала мне жест, которым заказывала уединение с девушками. То был первый командный знак, который я выучил в Абаддоне. Здесь облечённые властью отдают приказы пальцами, а не словами».

КЛ:

цитата

Я уже знал об этом; Алма рассказала мне, в чем заключалась ее работа. Ее попросили вести социальные сети Раз’хрида.

– Знаешь, ему важно произвести правильное впечатление на своих последователей. Но я пока не знаю, как начать. Надо полностью изменить свое мышление. Он приедет сегодня вечером, и я обсужу с ним детали после вечеринки. Тогда либо останусь, либо уйду.

АВП:

цитата

Alma had already told me about her new job here before the guest arrived. She shouted it into my ears over the music.

‘I’m going to be the social media manager for the god Raz’hrid. You know, Insta’, Face’, ’Tok. It’s important that he makes the right impression on his followers around the world. I have a few ideas on how to cultivate and promote his image. However, I have to completely change my way of thinking, because the whole thing is inhuman! He’s coming to the party tonight and I’ll discuss the details with him. Or, well, with his representatives, because he can’t really talk to me. I’d sort of die, I guess.’

«Алма рассказала мне о своей новой работе ещё до прибытия гостя. Она кричала мне в ухо, перекрикивая музыку:

— Я буду менеджером социальных сетей для бога Раз’хрида. Ну, знаешь, «Инста»*, «Фейс»*, «Ток». Важно, чтобы он производил нужное впечатление для последователей по всему миру. У меня есть несколько идей о том, как выработать и раскрутить его образ. Но мне нужно начисто сменить образ мыслей, потому что вся затея совершенно нечеловеческая! Сегодня он придёт на вечеринку, и я обсужду с ним детали. Ну ладно, с его представителями, потому что с ним самим мне толком не пообщаться. Я вроде как помру, наверное».

* Запрещено, опечатано, признано экстремистским, посыпано солью, предано анафеме и забвению, и так далее, и тому подобное, пх’нглуи мглв’нафх цензор Роскомнадзор вгах’нагл фхтагн.

КЛ:

цитата

– Не знаю, – сказала она взволнованно. – Но лучше снюхать эту порцию, потому что сегодня мы тусим с богами!

АВП:

цитата

‘A party!’ she said excitedly. ‘Tonight we’re celebrating with the gods!’

«— Вечеринка! — восторженно ответила она. — Сегодня мы празднуем с богами!»

КЛ:

цитата

Танцпол занесло песком. Некоторые пытались кулаками пробиться к выходу; но большинство ликовало в ожидании почетного гостя. Некоторые упали на колени и в религиозном экстазе протянули руки к открытым воротам.

Раз’хрид вошел в клуб. Он просто зашел в открытые для него ворота. Ужас комом встал в горле, даже несмотря на успокаивающий эффект порошковых костей.

Раз’хрид направился на танцпол – двери за ним стали закрываться. Во имя божества даже остановили музыку. Запах сухого льда с фруктами сменился запахом древних могил.

Бог оглядел гостей клуба тысячами глаз; затем поднял свои чудовищные щупальца и завыл.

Этот рев не призывал никого бояться, сдаться или пасть ниц.

Это был рев вечеринки.

Диджей взял пластинку и тут же включил самое мощное техно, которое я когда-либо слышал.

Я был готов упасть в обморок и не знал, как реагировать на тот ужас, который происходит у меня на глазах.

– Мой босс! – радостно закричала Алма. – Это мой босс!

Бог начал танцевать, и я понял, что единственная возможная человеческая реакция в этой ситуации – поднять руки к небу и визжать, визжать, как следует на обычной вечеринке. Все остальные в вип-зонах последовали моему примеру. Мы стояли у перил, танцевали и кричали изо всех сил. Юфус сорвал с себя одежду и бросился плясать под музыку. Несмотря на то, что я полностью был поглощен танцем, я заметил на его теле пулевое ранение.

Внизу Раз’хрид топтал людей в мясо, танцпол наполнился запахом крови, а я смеялся и кричал, потому что иначе не смог бы вынести этого зрелища. На танцпол стекалось все больше людей, чтобы их растерзал Раз’хрид, а мы с Алмой танцевали, пили и нюхали кости там, в вип-зоне, и я почувствовал – нет, не ужас – то, что это та лучшая жизнь, которую я искал.

К тому времени, как Раз’хрид сел на свой трон, чтобы отдохнуть между сетами, я едва мог стоять на ногах. Воздухоочистители яростно пытались избавить клуб от запаха крови, но безуспешно. Выжившие продолжали танцевать на костях мертвых тусовщиков.

– Не хочешь подняться ко мне? – спросил я Алму, на что она пожала плечами.

– Конечно, – сказала она. – Но сначала спрошу Раз’хрида, не хочет ли он, чтобы я запостила сториз в соцсетях.

АВП:

цитата

The dance floor was covered in desert sand. Some tried to push their way through to the exit, but most screamed in anticipation of the arrival of our guest of honor and the actual owner of the club, owner of the city, perhaps the entire world, and many others beyond this. Some knelt, arms outstretched in religious ecstasy towards the open gates.

Raz’hrid entered the club. He barely fit through the enormous gates. Horror rose in my throat, despite the soothing effect of the lines I had snorted.

Raz’hrid headed straight for the dance floor – the doors closed behind him. The music fell silent in awe of the god entering. I sensed the stench of million-year-old graves in the air, above the fruit-scented dry ice. The image I had seen of him earlier painted a good, rudimentary picture of the deity, but of course couldn’t convey the horror and terror that surrounded him.

The god looked around the dance floor with his thousand eyes; then he raised his terrible tentacles, revealing a multitude of mouths, endless pits of despair and death – and he roared. We all trembled with fear, we were all ready to surrender to this unspeakable horror.

But the roar was not a call to fear, submission, or surrender.

It was a party roar.

The DJ took the cue and immediately put on the hardest, fastest, trashiest techno beat I’d ever heard in my life.

‘My boss!’ Alma shouted cheerfully. ‘That’s my boss!’

I feared I would faint, or I would start screaming and never stop.

The god began to dance to the rhythm of the music. Raz’hrid knew how to party properly.

I realized that the only possible human reaction in this situation was to raise your arms to the sky, screaming and shouting as if you were having the best time of your life; if you chose otherwise, you’d die. Everyone else in the VIP area did the same. We stood at the railing, jumping and dancing and screaming with joy. Jufus tore off his clothes and threw himself around to the beat of the music. I noticed the scar of a bullet wound on his body and remembered his story about an accident at work from his time as a tourist guide. But soon all coherent thought left me.

On the dance floor, Raz’hrid trampled the guests to mincemeat with his many feet. The blood splatter even reached the VIP railing. The club filled with the smell of fresh death, and I laughed, but it sounded like a shriek, because how else to enjoy the sight? Crowds of people poured onto the dance floor to replace the fallen partygoers, looking for a chance to be torn to pieces under Raz’hrid’s dancing feet, while Alma and I danced in the VIP section, drinking and snorting powdered bones until finally, instead of horror, I felt that this was the best of all possible lives, and that it was all I had ever wanted.

Raz’hrid occasionally sat on his throne, resting between sets. I could barely stay on my feet. The ventilation system was working overtime to keep the smell of blood out of the halls, but with little success. Down below, the survivors continued to dance among the remains of the fallen.

‘Your place or mine?’ I asked Alma. She shrugged her shoulders. Her face was bloody, just like mine.

‘Yours,’ she said. ‘Just let me talk to Raz’hrid first. Maybe he wants an Insta-story about tonight.’

«Танцпол занесло пустынным песком. Некоторые пытались пробиться к выходу, но большинство орали в предвкушении прибытия почётного гостя и настоящего владельца клуба, владельца города, а может, и всего мира, как и многих за его пределами. Некоторые падали на колени, в религиозном экстазе простирая руки к открытым вратам.

Раз’хрид вступил в клуб. Он едва вошёл в громадные ворота. В горле от ужаса застрял комок, несмотря на успокаивающий эффект снюханных дорожек.

Раз’хрид направился прямиком на танцпол — двери за ним сомкнулись. Музыка смолкла в благоговении перед пришествием бога. Я чуял в воздухе смрад миллионолетних могил поверх сухого льда с ароматом фруктов. Виденный мною раньше портрет давал неплохое рудиментарное представление о божестве, но, естественно, не мог передать окружавшие его страх и ужас.

Бог обозрел танцпол тысячью глаз; затем воздел ужасающие щупальца, являя взглядам множество ртов, бездонных провалов отчаяния и смерти — и взревел. Мы все содрогнулись от ужаса, все готовы были сдаться перед этим несказанным ужасом.

Но рёв этот не призывал бояться, сдаться и покориться.

То был праздничный рёв.

Ди-джей уловил посыл и тут же запустил самое жёсткое, быстрое и трэшовое техно, что я только слышал в жизни.

— Мой босс! — жизнерадостно завопила Алма. — Это мой босс!

Я боялся, что упаду в обморок, или начну кричать и никогда не остановлюсь.

Бог начал плясать в такт музыке. Раз’хрид умел веселиться как следует.

Я понял, что единственная подобающая человеку реакция в этой ситуации — воздеть руки к небу и вопить во всю мочь, словно это лучшее время в вашей жизни; или так, или ты сдохнешь. Все в ВИП-ложах поступали так же. Мы стояли у перил, скача, танцуя и вопя от радости. Юфус сорвал одежду и вертелся в ритме музыки. Я заметил на его теле шрам от пулевого ранения и припомнил его рассказ о несчастном случае во время работы экскурсоводом. Но вскоре я утратил способность ясно мыслить.

На танцполе Раз’хрид давил гостей в лепёшку многочисленными ногами. Брызги крови долетали даже до наших перил. Клуб заполнился запахом свежей смерти, и я смеялся, но выходило похоже на визг, потому что как ещё наслаждаться этим зрелищем? На смену павшим тусовщикам на танцпол лились толпы людей, выискивая шанс быть порванными в клочья под ногами пляшущего Раз’хрида, а мы с Алмой танцевали в ВИП-зоне, пили и нюхали толчёные кости, пока наконец, вместо ужаса я не почувствовал, что это лучшая из возможных жизней, и что ничего большего я и не желал.

Раз’хрид временами присаживался на трон, отдыхая между композициями. Я едва держался на ногах. Вентиляция работала на износ, чтобы вытянуть из залов запах крови, но без особого успеха. Внизу выжившие продолжали плясать среди останков.

— К тебе или ко мне? — спросил я Алму. Она пожала плечами. Лицо у неё было в крови, как и у меня.

— К тебе, — ответила она. — Только дай мне сперва переговорить с Раз-хридом. Может, он захочет заинстачить* сегодняшний вечер».

* Запрещено, опечатано, признано и далее по тексту.

КЛ:

цитата

Теперь мы заговорили обо мне. Дадут мне работу или нет.

Накануне вечером я показал Алме свой номер в отеле. Ей понравилось; сама она поселилась в глиняном здании на другом конце города, но потом переехала в обычный отель. Она остановилась у окна и посмотрела на пустыню. Будь у меня талант к искусству, я бы это нарисовал. Женщина смотрит на пустыню из окна – именно такое название я бы дал картине. Позже мы лежали в постели и разговаривали. Она показывала мне фотографии с вечеринки. Позирующие танцоры и официанты, смеющиеся бизнесмены с шампанским в руках, милые девушки в блестящих нарядных платьях; на лицах у всех свежие брызги крови.

– Я решила остаться здесь, – сказала она. – Другой такой возможности в жизни не будет. А ты?

– Я? – спросил я в ответ.

– Тебя тоже хотят нанять. Иначе бы они не позвали тебя сюда на работу.

– Какую работу?

Алма улыбнулась. Я покачал головой.

– Нет. Мне пора домой, – сказал я. – Родители даже не знают, что я здесь.

– А я уже не помню своих, – сказала она.

– Они умерли?

Алма потянулась.

– Не знаю. Я легче всего этого. И ты тоже можешь стать легче. Так намного проще.

Алма обняла меня, и я обнял ее.

АВП:

цитата

Therefore, the negotiation was no longer a negotiation, but a job interview about whether I had a job or not.

I knew I couldn’t go back home. Never. And as I sat there, I felt a stabbing pain in my chest. I missed Nyíregyháza. I missed my hometown so much that the pain it caused was physical.

I had to get rid of it.

The night before, I had brought Alma to my hotel room. She thought it was cute. She said that she had stayed in one of these hotels herself but had since got her own place in the city. I didn’t understand what she meant, so I asked her if she meant living quarters, like a house?

She said no. She said she meant a neighborhood. We left it at that.

She stood at the window and looked out into the desert, then she undressed. I would have liked to paint this scene if I had a touch of artistry. Later we lay in bed and talked. She showed me the photos she had taken at the party. Posing dancers and waiters, laughing businessmen with champagne glasses in their hands, pretty girls in glittering party dresses, their faces still fresh from the blood on the dance floor.

‘I have signed the contract,’ she said. ‘There’ll never be another opportunity like this. And you?’

‘Me?’ I replied.

‘They want to take you too. Otherwise they would not have made you the contact individual.’

Alma smiled. I shook my head.

‘No. I have to go home,’ I said. ‘My parents don’t even know I am gone.’

I’d forgotten to call my mother, and I was horrified that I could barely remember her face.

‘I don’t remember my own parents,’ Alma said.

‘Are they dead?’

Alma stretched her limbs and reached for a cigarette.

‘I don’t know if they are. I don’t remember either of them. I’m a lot lighter that way, you know. You could be too.’

Alma stroked me, and I stroked her back.

«Таким образом, переговоры были уже не переговорами, а собеседованием на тему того, есть ли у меня по-прежнему работа.

Я знал, что не могу вернуться домой. Никогда. И, сидя там, почувствовал острую боль в груди. Мне не хватало Ниредьхазы. Я так скучал по родному городу, что ощущал физическую боль.

Нужно было от этого избавиться.

Прошлой ночью я привёл Алму в свой гостиничный номер. Она сочла его милым. Сказала, что сама когда-то останавливалась в одной из этих гостиниц, но с тех пор получила своё место в городе. Я не понял, что она имела в виду, так что спросил: в смысле жильё, вроде дома?

Нет, ответила она. Она имела в виду район. На этом мы оставили тему.

Она стояла у окна, глядя на пустыню, потом разделась. Я был бы рад написать эту сцену, кабы имел хоть какой-то талант к рисованию. Позже мы лежали в постели и говорили. Она показала мне фотографии, сделанные на вечеринке. Позирующие танцовщицы и официантки, смеющиеся бизнесмены с бокалами шампанского в руках, милые девушки в сверкающих бальных платьев, на лицах по-прежнему свежая кровь с танцопола.

— Я подписала контракт, — сказала она. — Другой такой возможности уже не будет. А ты?

— Я? — откликнулся я.

— Они хотят и тебя принять. Иначе не сделали бы контактом для связи.

Алма улыбнулась. Я помотал головой.

— Нет. Мне надо вернуться домой, — ответил я. — Родители даже не знают, что я уехал.

Я забыл позвонить матери, и меня ужасало, что я едва мог вспомнить её лицо.

— Я не помню своих родителей, — сказала Алма.

— Они умерли?

Алма потянулась, потом протянула руку за сигаретой.

— Не знаю, возможно. Я их обоих не помню. Мне от этого гораздо легче, знаешь. С тобой могло бы быть так же.

Алма погладила меня, и я ответил тем же».

КЛ:

цитата

Я сел в кровати, чтобы найти свой паспорт, но, конечно, я же не взял его с собой.

Я закрыл лицо руками и там, где я должен был чувствовать ужас, как бы это ужасно ни звучало, ощутил облегчение.

Как меня зовут?

АВП:

цитата

I sat up in bed to check my ID or passport, but of course I didn’t have any with me. Alma sneaked up behind me and kissed my shoulders.

‘Don’t worry,’ she said, ‘I don’t think I’m Alma either, I just call myself that now. Because the name is the second thing they take away from you. Then eventually they’ll take all the rest until all the superfluous bits are gone and we can really be ourselves.’

I buried my face in my hands, and where there should have been fear, I felt relief instead.

«Я сел в кровати, чтобы свериться с паспортом или удостоверением, но, естественно, при мне не было ни того, ни другого. Алма пристроилась у меня за спиной, поцеловала в плечи.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я сама не думаю, что я действительно Алма, просто так себя называю. Потому что имя — это второе, что они у тебя забирают. А потом со временем заберут всё остальное, пока не уйдёт всё лишнее, чтобы мы могли по-настоящему стать собой.

Я спрятал лицо в ладонях, но вместо подобающего страха почувствовал облегчение».

КЛ:

цитата

– Я очень рад, что теперь мы будем работать вместе, – сказал он, хотя я понятия не имел, в чем будет заключаться моя работа. В каком-то смысле это даже не имело значения. Еще с десяток ночей в клубе с девушками и мне будет так легко внутри, я смогу делать что угодно, потому что к тому времени ничто из моего прошлого не будет иметь значения. Я стану свободным от всего и наконец смогу превратиться в того, кем всегда хотел быть.

Контакт для какой хотите связи.

Мы сели в метро, и Юфус показал мое новое жилье. Меня уже считали местным сотрудником, поэтому мне нужно было собственное стабильное место, которое можно назвать домом.

АВП:

цитата

‘I’m very happy that we’ll work together from now on,’ he said, although I still had no idea what my job would be. Nor did it matter. A few dozen more nights at the club with the girls and I’d be light enough inside to be capable of anything.

We got on the subway, which now had working air conditioning and passengers who looked like they might survive the ride, and Jufus took me to my new accommodation. I was already considered a local employee, so I was entitled to my own permanent home. Of course, it wasn’t just a home. Like Alma, I got my own neighborhood in the city.

«— Я очень рад, что теперь мы будем работать вместе, — сказал он, хотя я до сих пор не прелставлял, в чём будет заключаться моя работа. И это не имело значения. Ещё несколько десятков ночей в клубе с девочками, и я стану достаточно лёгким изнутри, чтобы быть способным на всё.

Мы сели на метро, где теперь работали кондиционеры, а пассажиры выглядели так, словно могут пережить эту поездку, и Юфус отвёз меня к новому жилью. Я уже считался местным сотрудником, поэтому удостоился собственного постоянного жилья. Естественно, это был не просто дом. Как и Алма, я получил свой собственный городской район».

Описание искусственной Ниредьхазы несущественно сокращено, нет ни слова про водонапорную башню и зелёные дороги (если только последние — не ошибка переводчицы). Зато финальные абзацы отличаются разительно.

КЛ:

цитата

Под деревом стоял садовый стул; точная копия того стула, на котором я любил сидеть в детстве. В детстве, когда у меня еще было имя.

Я сел в кресло и погрузился в жужжание ос. Затем откинулся назад и позволил безмятежному спокойствию окутать меня.

И наконец почувствовал себя дома, где бы он ни был.

АВП:

цитата

Under the tree stood a garden chair made of green plastic, just as I had imagined in my fantasies.

I sat down in the chair and let the wasps buzz around me. I leaned back and let a serene, thoughtless calm wash over me, knowing that I was turning into what I had always wanted to be. Not a Hungarian. Not a businessman. Not a corporate manager.

Not even myself.

But an individual suitable for any task.

«Под деревом стоял садовый стул из зелёного пластика, как я всегда и представлял себе.

Я сел на стул и позволил осам жужжать вокруг. Откинулся назад и позволил омыть себя безмятежному, бездумному покою, зная, что превращаюсь в того, кем мечтал стать всю жизнь. Не в венгра. Не в бизнесмена. Не в менеджера компании.

Даже не в себя самого.

Но в индивида, пригодного для любой задачи».

И на этом сегодняшний выпуск завершён. Несмотря на полученный урон, нам остаётся лишь достойно встретить финал.

Хотя он, наверное, чернильно-чёрный.

В этом нам помогут разобраться:

• Артем Петров. Кино-критик. Один из ведущих подкаста "Редкие кадры". Автор тг-канала "Уютный уголок любителя ужасов". Пишет для хоррор-портала «RussoRosso».

• Татьяна Шуран – кандидат полит. наук от МГУ, философ. Публиковалась в антологии «Багровые иглы» от изд-ва «INOE».

• Андрей Волков: Кино-критик. Рецензент. Пишет для «толстых» сетевых изданий: «25-й кадр», «Синема Рутин», «film.ru», «Кино-Театр.ру». Также «RussoRosso», «Darker», «Lumiere», «Пчела».

А.Х.: Слэшер принято воспринимать как простой жанр с понятными ходами. Типичный фильм должен укладываться в формулу: «группа подростков оказалась изолированной (в доме, деревне, безлюдном объекте), где их по очереди убивают до финала, когда выживает только один. Что произойдет с жанром, если что-то убрать / добавить в эту формулу? Он станет лучше или хуже? Нужна ли слэшеру метаморфоза?

Татьяна Шуран: В целом слэшер как жанр мне видится нереалистичным. Для него характерна изощрённость и замысловатость убийств, по которым видно, что это чистая фантазия – режиссеры / сценаристы просто-таки соревнуются между собой в способах поиздеваться над человеческой плотью.

Это отражает подсознательную ненависть человека к своему телу, стремление уничтожить или как-нибудь поиздеваться над ним. Поэтому жертвы – всегда молодёжь, подростки в «переходном» возрасте телесного развития. Ведь ненависть рождается зачастую именно в «переходном» возрасте, когда тело становится грубым, вонючим, прыщавым, волосатым и вообще непослушным и «чужим». Появляются претензии к своей внешности, соперничество за место в подростковой стае, зависть к более сильным и красивым. В слэшере это культивируется через шаблонность, повторяемость, элементы иронии, чёрного юмора.

Отсюда также и неприятие сексуальности. Сложно вспомнить хотя бы один фильм, где спаслась бы влюблённая парочка – обычно наоборот, уединившиеся влюблённые первые на очереди у маньяка. «Хэллоуин», хрестоматийный слэшер, начинается с того, что маленький мальчик – «невинный», что подчёркнуто его ангелоподобной внешностью – убил сестру, застав её с любовником – то есть столкнувшись со «взрослением» – после чего свихнулся и превратился, как скажет в финале протагонист, в чистое зло.

Что до нереалистичности, то много ли мы знаем реальных историй, когда появившийся из ниоткуда убийца нападал на компанию ребят и убивал по очереди всех, кроме последней жертвы, которая – как правило, слабая девушка – побеждала и вновь изгоняла его в никуда? В реальности одинокая, хрупкая, не владеющая приёмами самообороны героиня вряд ли спасется от преступника, тогда как в слэшере это типичный финал.

Артем Петров: Слэшер — один из самых клишированных поджанров в хорроре. Пытаясь нажиться на успехах «Хэллоуина» и «Пятницы 13-ое», было создано множество однообразных фильмов, большинство из которых сейчас просто затерялись. Именно метаморфозы и помогают вернуть интерес даже самому насмотренному зрителю, знающему все сюжетные тропы слэшеров наизусть. Существует множество примеров, когда из привычной формулы как убирали, так и добавляли определенные элементы. Например, легенда индонезийского кинематографа Джоко Анвар в «Аномальном виде» идет на радикальный шаг, убрав привычного убийцу и добавив шокирующие твисты, тем самым создав пугающе абсурдный кошмарный сон.

Андрей Волков: На самом деле, этот субжанр претерпевал изменения начиная с самого своего появления на рубеже 1970-1980-х. Талантливым режиссерам было тесно в узких рамках молодежного хоррора, поэтому они нередко отступали от канона. К примеру, в те же 1980-е, когда правила еще не устоялись, выходили такие ленты, как «Сожжение» (1980), «Безумец» (1981), «Вечерняя школа» (1981), «Инициация» (1983), «Водолей» (1987).

В 90-е прочно вошел в моду постмодернизм, что также коснулось и слэшеров. Чаще стали снимать иронические или богатые культурными отсылками ленты. В 2000-е часто выходил андеграундные слэшеры, где была так называемая «грязная эстетика», как в плане мест действия (подвалы, заброшенные здания), так и по части ничем не ограниченного насилия. В качестве примеров таких фильмов можно назвать «Потогонное производство» (2009), «Несущий крест» (2013). Андеграундные корни имеет и популярная ныне франшиза Дэмиена Леоне «Ужасающий».

А.Х.: В слэшере принято использовать узнаваемые публикой атрибуты: маску, холодное оружие типа ножа, топора, пилы и т.п., иногда — субъективную камеру «глазами убийцы». С колющим / режущим оружием все просто: без него не будет важной для публики крови. Но если снять с убийцы маску, насколько изменится жанр? Вообще, маска — это способ обезличить зло или наоборот превратить его в икону?

Андрей Волков: Были слэшеры, где образ маньяка являлся инфернальным злом, как в «Хэллоуине» Джона Карпентера. Но чаще маска выполняет две функции — является частью имиджа злодея (и потенциальным коммерческим атрибутом) и скрывает его лицо. Слэшер держит интригу «кто является убийцей», хотя есть слэшеры, где маньяк известен с самого начала или вообще не является человеком, как клоун Арт из того же «Ужасающего».

Татьяна Шуран: В массовой культуре есть стереотип – палач в красном колпаке, закрывающем лицо. Хотя в реальности палачи не прятались, все их прекрасно знали и в лицо, и по имени, к ним не испытывали ненависти – воспринимали просто как профессионалов, делающих свою работу. Откуда же этот образ? – Из бессознательного страха перед безличной силой смерти.

Убийцы тоже не устраивают «маски-шоу». Во-первых, они должны выглядеть неприметно, чтобы не вызвать у жертвы подозрений, не запомниться прохожим. Во-вторых, в маске неудобно, она может сползти на глаза. Надеть для конспирации на голову чулок имеет смысл тому, кто планирует оставить жертву в живых, т.е. грабителю, но уж никак не маньяку-убийце. Желание напугать? Очевидно же, что если ты нападаешь с ножом, ты напугаешь и без маски. Вывод: маска помогает кинематографистам подчеркнуть, что убийца в данном случае – воплощение безликой злой силы.

Позже появился ещё более популярный мотив: убийца изуродован, и его собственное лицо само по себе похоже на страшную маску. Джейсон Вурхиз и «Кожаное лицо» уродливы из-за болезни, в упоминавшемся фильме «Сожжение» убийца изуродован в ходе конфликта, а Фредди Крюгер так и вовсе вернулся с увечьями с того света.

Артем Петров: Роль самой макси зависит преимущественно от типа убийцы. Если антагонист имеет сверхъестественное происхождение, то она действительно должна подчеркнуть, что теперь он чистое воплощение зла. В то время как обычному человеку необходимо скрыть свою личность, ведь после совершения преступлений он планирует снова интегрировать себя в общество, как это хотел сделать, например, антагонист фильма «Незнакомец» 1981 года. Но маски не делают убийц иконами, все зависит от их пугающих личных качеств. Если же нужно подчеркнуть эмоциональность и харизму (или хотя бы просто мимику) злодея, то она будет даже лишней. Именно поэтому болтливый Фредди Крюгер не скрывает свое лицо, отдавая предпочтение демонстрации своих ожогов, тот же клоун Арт нашел отличную альтернативу в виде грима, а Виктор Кроули из франшизы «Топор» намеренно делает многие характерные для маньяка действия неправильно (в том числе и не носит маску), чтобы подчеркнуть комедийную составляющую.

А.Х.: Можно ли сказать, что атрибуты в слэшере важнее драматургии? Есть ли примеры таких фильмов? Есть ли, наоборот, образцы крепких слэшеров, где кровь была важной, но вторичной? Или кровь в слэшере важнее сюжета?

Татьяна Шуран: Мне кажется, всё-таки поклонники жанра смотрят его ради изощрённых убийств. Возможно, пропуская через себя эти страхи, зритель как бы разрешает себе в итоге те «греховные» радости «взрослой» жизни, за которые маньяк расправился с жертвами, то есть преодолевает страх

Артем Петров: Минимальная драматургия в слэшерах зачастую присутствует. Благодаря ней поднимаются важные проблемы: начиная от буллинга и заканчивая экономическими проблемами отдельно взятого региона. Однако и атрибутика важна, но она зависит от того, на какой эффект рассчитан фильм: напугать или развеселить. Сейчас принято считать, что кровь должна быть самым важным элементом слэшера и без нее он просто не способен существовать. Но если проанализировать жанр более внимательно, то можно понять, что при наличии саспенса без нее вполне можно обойтись. И за примерами далеко ходить не надо, достаточно обратиться к классике, способствовавшей популяризации поджанра, вроде «Черного Рождества» и того же «Хэллоуина». Большинство убийств в этих фильмах малокровные, но служат высшей точке по шкале создаваемого напряжения.

Андрей Волков: Чаще всего в слэшерах драматургия отходит на второй план, но есть, безусловно, примеры «умных» слэшеров, с хорошо прописанными героями. Таковы фильмы Уэса Крэйвена типа «Безумца», «Вечерней школы». В них присутствуют элементы других жанров (нуар, сказка, джалло) и сами фильмы представляют собой штучный товар, потому и не породили франшиз.

А.Х.: Бесконечное преследование жертвы – еще одна типичная черта слэшера. Но по линии фетишизации убийства он действительно имеет родство с джалло. Оба жанра превращают сцену насилия в искусство. Есть ли между ними еще что-то общее? Возможно, слэшера не существовало бы без других жанров (не обязательно в кино – это может быть театр типа Гиньоля)?

Артем Петров: Слэшеры и джалло объединяет лишь подход к зрелищным убийствам, но не к созданию образа антагониста. Ведь джалло происходит от дешевых бульварных детективных романов, в которых приоритетом становится поиск убийцы. Потому не стоит в джалло раскрывать личность маньяка раньше времени, иначе зритель рискует лишиться львиной доли удовольствия от просмотра. И слэшеров действительно не существовало бы без триллеров, а если быть точнее, то без легендарного «Психо» Альфреда Хичкока. Именно он заложил первый фундамент, а уже затем Гордон Льюис начал строительство.

Андрей Волков: Слэшер можно назвать упрощенным джалло. В нем как раз обычно нет эстетики. Это более массовый субжанр, для работы в котором не требовался визуальный дар постановщика. Естественно, хорошие режиссеры пытались создать атмосферу, саспенс, а не довольствоваться исключительно насилием. Даже долгие преследования жертв из «Крика» не назовешь кровавым искусством, а скорее сочтешь средним между пародией на сюжетные тропы слэшеров и внедрением элементов экшена, так популярного в те годы.

А.Х.: Такую массовость можно трактовать по-разному. Можно ли считать классический слэшер «честным» жанром именно потому, что он не старался выглядеть драматургически сложным?

Артем Петров: Основными фанатами слэшеров зачастую бывает молодежь, для которой жанр остается развлекательным. Честным его можно назвать в том плане, что он все же старается поднимать важные проблемы, но не стремится к морализаторству и говорит со зрителями как с друзьями, которым хочет донести мысль, но в очень непринужденной обстановке. И это работает, ведь если говорить с человеком как с равным, то он и более внимательно слушает.

Андрей Волков: В целом, да. Многие классические слэшеры действительно не обладают сильной драматургией. Но в хорроре она и не обязательна, ибо легко потерять в динамике и атмосфере.

Татьяна Шуран: Да, я думаю, слэшер можно назвать «симптоматичным», по нему можно судить о фантазиях коллективного бессознательного. Типичный сюжет слэшера – это не кинематографическая, а психологическая, подсознательная схема типа контакта героя-подростка со своим взрослеющим телом. И, наверное, он изменится или исчезнет только тогда, когда мысли о теле и взрослении перестанут тревожить аудиторию жанра — тех же подростков.

А.Х.: Мы все больше касаемся психологи. Где в слэшере заканчивается форма и начинается эксплуатация зрителя?

Артем Петров: Она начинается в те моменты, когда кроме эксплуатационных элементов в слэшере нет больше ничего. Убийство стереотипных и лишенных личности персонажей, которых очень сложно принять за обычных людей, наличие обнаженки и обязательное клише с последней выжившей. Подобные фильмы не всегда являются плохими. При грамотном подходе режиссера к делу, они могут быть качественным разовым развлечением. Но не более того.

Андрей Волков: Золотая пора слэшера наступила, когда «Хэллоуин» Джона Карпентера собрал внушительную кассу. Поэтому можно сказать, что появление слэшера стало возможно благодаря массовому успеху шедевра этого режиссера. Это важно, потому что в кинематографе всегда присутствует коммерческая составляющая, то есть эксплуатация предыдущего успеха. Но если режиссер, даже из коммерческих побуждений, сумел снять неплохой фильм, никто не обвиняет его в эксплуатации. Поэтому можно сказать, что когда выходит достойный фильм, обвинять в эксплуатации нет нужды, ведь кинематограф с самого зарождения стоит на прочных коммерческих рельсах.

Татьяна Шуран: Отвечу с другой стороны: мой любимый слэшер – это «Кошмар на улице Вязов», потому что он парадоксальным образом усилил психологическую достоверность через элемент мистики. Нападения «изнутри сна» – это нападение страхов из глубин психики. Поэтому атаки Фредди Крюгера такие причудливые, непредсказуемые, ведь страх может принять любую форму. Когда героине удаётся вытащить убийцу из сна в реальность – это момент осознания своих кошмаров, что является главным шагом к победе над ними. Вот действительно интересная метафора, которая выделяет эту серию фильмов.

Но изначально слэшер как жанр близок к эксплуатационному кино, и его смотрят зрители, уже морально готовые к упрощенному подходу, готовые получать удовольствие от определенного примитива.

А.Х.: В наши дни слэшер остается «народным» жанром или постепенно уходит в арт-зону?

Артем Петров: Попытки уйти в арт-зону имеются. Самым ярким примером является слоубернер «Нежить» (оригинальное название «In a Violent Nature»), который жертвует основной динамикой в пользу детального наблюдения за действиями антагониста. Это позволяет лучше раскрыть не только его жестокость, но и личность. В то время как обычный слэшер предпочитает долгое время оставлять антагониста в тени и представить зрителю в самый напряженный момент.

Татьяна Шуран: Здесь также приходят на ум два фильма: «Титан» Жюлии Дюкурно (2021) и «Субстанция» Корали Фаржа (2024). Оба фильма — хоррор с элементами сюра, оба сняты французскими режиссёрами-женщинами и оба получили награды на престижном «мейнстримовом» фестивале в Каннах. Если это можно считать признаком некоей «тенденции», то здесь смешалось всё: клише разных жанров, интеллектуальное кино, арт-хаус, «злободневные» социальные мотивы, абсурд, гротеск – просто какая-то постмодернистская солянка. И, возможно, эти фильмы в итоге ближе к жизни, чем сложившаяся система жанров, поскольку сама жизнь абсурдна, многомерна – возможно, кинематограф движется к смешению всего и вся.

А.Х.: Франшиза «Крик» — пример того, что жанр осознаёт свои клише. В этой серии фильмов есть даже самоирония. Дело в том, что режиссер У. Крейвен вырос над самим собой так, что поиронизировал над собственным почерком — или жанр в целом созрел настолько, что еще раньше начал цитировать себя?

Татьяна Шуран: Возможно, само коллективное бессознательное постепенно изживает этот сюжет. Поэтому в «Крике» под маской каждый раз прячутся разные люди, и вовсе не психопаты, «одержимые неведомой силой», а вполне вменяемые, расчетливые преступники, имитирующие маньяков.

Артем Петров: К моменту создания «Крика», слэшеры заимели свои собственные клише, которые буквально напрашивались на то, чтобы над ними посмеялись. И впоследствии они действительно стали объектами для пародии в серии «Очень страшное кино». Потому Крейвен понимал, что нужна встряска. Лучшим для этого выходом оказалось создание «Крика», который прекрасно понимает штампы, не боится над ними иронизировать, но при этом не скатывается в откровенную комедию. Ибо его целью все еще остается создать саспенс.

Андрей Волков: Да, мета-ирония постепенно проникла в искусство благодаря постмодернизму, который не ставит цели имитировать реальность. Так, вместе с «Криком» вышли «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», написанный литературным отцом «Крика» Кевином Уильямсом, а также «Городские легенды», где присутствует множество отсылок к городскому фольклору. А в Италии еще во второй половине 1980-х вышел упоминавшийся мною «Водолей» Микеле Соави, где авторы тоже не упустили возможности поиронизировать над субжанром, фактически сделав маньяка актером в пьесе о нем самом.

А.Х.: Когда жанр начинает иронизировать над собой, он становится сильнее или прямо расписывается в том, что ослабел?

Артем Петров: : Признать свои клише в формате самоиронии не означает расписаться в слабости. Наоборот, это означает, что жанр не боится своих штампов и готов с ними продолжать двигаться дальше. И даже наглядно показывает, что в таком формате способен держать зрителя в страхе. Потому «Крик» и стал одним из лучших слэшеров.

Андрей Волков: Да, ирония — несомненно, признак силы. Мы же говорим в быту, что умный человек умеет посмеяться над собой. К тому же сегодня, когда снято так много слэшеров, нельзя делать вид, что герои фильма не знают об этом субжанре.

Татьяна Шуран: Я думаю, сюжет слэшера уже сам по себе клише. И когда персонажи “Крика” иронизируют над происходящим, это добавляет интриги, жизненности. В то же время клише слэшера — это и типичные паттерны поведения жертвы, и если герои это знают, как сказал Андрей, возникает интерес: смогут ли они нарушить эти бессознательные шаблоны поведения. Но в целом ирония над своими клише — это хождение по тонкому льду. “Крик” стал успешным, потому что силен и другими составляющими.

А.Х.: Какой фильм вы считаете сильнейшим образом слэшера / сплаттера? Не обязательно он должен быть широко известным. Возможно, есть что-то редкое, но сильнее признанной классики?

Артем Петров: Один из самых недооцененных слэшеров — гонконгский фильм «Дом мечты» (2010). С одной стороны, это социальная драма, где главный ужас — существование человека в бедности из-за нестабильной экономической обстановки Гонконга (по контексту фильма, только самые безумные способны там выжить). С другой – это один из самых жутких представителей жанра, где жестокость уровня французского экстрима удачно сочетается с весельем из американских аналогов. Уникальная работа, о которой, скорее всего, мало кто слышал.

Татьяна Шуран: Для меня несколько особняком стоит серия «Пункт назначения», где убийцей является сама Смерть. Предполагается, что Смерть, упустившая жертву, начинает подстраивать самые невероятные случайности, чтобы «подловить» свою законную добычу. В этой серии авторы особенно заметно изощряются в способах убийства. Но в то же время присутствует и некий психологический мотив – попытка человека проникнуть в тайные механизмы судьбы, обмануть эту самую смерть.

Андрей Волков: Можно вспомнить одного из родоначальников направления «заехали не туда» «Техасская резня бензопилой» Тоуба Хупера, которую легко интерпретировать как социальную притчу. Тот же «Хэллоуин» Дж. Карпентера поражает не только мастерским саспенсом, но и экзистенциальными мотивами. А из не слишком хорошо известных образов очень хороши все те же «Сожжение» Тони Мэйлама, «Инициация» Ларри Стюарта и «Незваный гость» Скотта Спигеля.

А.Х.: Говоря о малоизвестных образцах жанра. Кроме американских режиссеров уже были озвучены французские фамилии Дюкорно («Сырое»). Рядом с ними стоят Аж и Ложье. И они, в отличие от голливудских мастеров, со слэшером не играют. Если в Штатах кровавое зрелище – это аттракцион для зрителей, то французы нас испытывают: выдержим ли насилие, досидим ли до конца. Почему, кроме Штатов, в жанре сильны именно французы? Или есть кино других стран, которые могут держать марку не хуже?

Татьяна Шуран: Можно ли говорить о каком-то специфически французском подходе к хоррору? Наверное, в ряде фильмов, которые условно объединяют в направление New French Extremity, можно отметить особое внимание к теме боли, с тщательным воссозданием физических травм и увечий: «В моей коже», «Внутри» (в России под названием «Месть нерожденному»), «Граница», «Мученицы»… хотя Франция считается вполне благополучной европейской страной, там существует своя традиция «философии жестокости», которую можно увязать, в частности, с творчеством маркиза де Сада, идеями либертинажа

Андрей Волков: Французские хорроры отличаются ярким визуалом, что, видимо, обусловлено общим стилем французского кинематографа, который всегда тяготел к утонченному зрелищу. Если и говорить про эстетизацию насилия в контексте слэшера, то только в европейских образцах. В США субжанр в большей степени унифицирован.

Артем Петров: Появление французского экстрима — результат сложного переплетения исторических, культурных и социальных факторов, которые привели к тому, что ряд режиссеров сняли смелые авторские работы с высокой концентрацией насилия. Однако показанная жестокость призвана шокировать, нежели развлечь, потому они и существенно отличаются от слэшеров. Но не только французы искусны в этом. Многие представители азиатских стран также смогли преуспеть в создании таких работ. К примеру, индонезийцы Братья Мо отдали дань уважения американской классике в «Даре», но с самобытным мистическим уклоном, а Джоко Анвар снял нетипичный «Аномальный вид». Гонконгский режиссер Пан Хо-Чун смог скрестить социальную драму и шок-контент в «Доме мечты», а кореец Чан Чхоль-су в «Осатаневшей» исследует пределы человеческого терпения и равнодушия общества, с соответствующими кровавым последствиям.

Татьяна Шуран: Соглашусь с Артёмом, New French Extremity – не уникальное явление, в других странах тоже хватает экстремального кино. В Италии есть уже упомянутый джалло и серия каннибальских ужасов, в Германии – андеграундный «Некромантик», Сербия отличилась «Сербским фильмом», датский мэтр Ларс фон Триер тоже отдал дань экстремальной жестокости («Антихрист», «Дом, который построил Джек»), «Человеческая многоножка» выбежала из благополучных Нидерландов, плодовитый режиссёр эксплотейшн Хесус Франко – испанец… И ничего особо «нового» здесь тоже нет, жестокость была всегда, и в жизни, и в искусстве.

А.Х.: Слэшер развивался волнами. Первые образцы жанра появляются еще в 1960-е. Гордон Льюис снял «Кровавый пир» (1963) и «2000 маньяков» (1964). Но это один режиссер, и всего два фильма. Особенно интересно, что он снимал именно сплаттер, а не более легкий слэшер.

Затем – бум 80-х. Много режиссеров, ставших классиками жанра и, конечно, много фильмов. Но после наступают 1990-е — и мир видит только одного режиссера Крейвена, который снимает всего лишь одну франшизу «Крик». В тот период жанр держится только на ней (по сути, на одном человеке).

После – снова скачок в 2000-х. И снова число фильмов примерно такое же, как в 80-е. Режиссеров примерно столько же. Но они – не такие культовые (за исключением Роба Зомби). Почему? Жанр закончился в 90-х?

Татьяна Шуран: : Здесь выскажусь абстрактно: творчество – это поиск нового, оно непредсказуемо. А осмысление, теоретизирование, классификация – это уже происходит постфактум. Критики пытаются выявить какие-то закономерности, «направления» развития, дать название сравнительно новым идеям, привлечь внимание к отдельным произведениям, и весь этот процесс достаточно сумбурный. Эпоха классических, наивных американских слэшеров, наверное, ушла, невозможно в одну реку войти дважды. Но сюжетная схема, которую эксплуатирует слэшер: многочисленные изощренные убийства молодых и красивых – возможно, ещё долго будет востребована.

Андрей Волков: Эра слэшеров пока далека от заката. Вот век джалло был ярок, но короток, а слэшеры будут снимать еще долго. И если вспомнить 2000-е, то можно найти немало культовых примеров. Франшиза «Поворот не туда» или даже успешный ремейк «Техасской резни бензопилой», перезапустивший франшизу Тоуба Хупера. Зрители и критики помнят французскую «Границу», киноманам памятен немецкий «Бассейн». Период 80-х от нас далеко, потому многие известные ленты того времени воспринимаются как классика. А 2000-е завершились относительно недавно. Со временем, уверен, новое поколение зрителей будет воспринимать как классику многие успешные жанровые примеры из 2000-х, например, «Топор» Адама Грина, который одновременно и пародия на субжанр, и ностальгический проект в стиле 80-х

Артем Петров: Уэс Крейвен действительно смог встряхнуть слэшеры своим мета-ироничным «Криком». Видя такой успех, многие кинодеятели снова поставили его на конвейер. Как и в 80-е, вышло много однообразных и клишированных лент, но это не означает, что жанр постигла стагнация. Помимо Роба Зомби, можно выделить отдельные франшизы, вроде «Поворота не туда» и упомянутого «Топора», которые не менее почитаемы фанатами.

Освежить и осовременить классику попыталась студия Platinum Dunes. Хотя результат получился неоднозначным, это продлило жанру жизнь. Никуда не исчезли и эксперименты, вроде выполненного в стиле псевдо-документальной комедии «Под маской: Восхождение Лесли Вернона» или слоубернера «Нежити». А успех гибрида слэшера/сплаттерпанка «Ужасающего» (также к этому времени превратившийся во франшизу) в очередной раз перевернул представления о хоррорах, наглядно показав, что зрители не просто не устали от крови, но и готовы смотреть куда более жесткое кино. Так что слэшеры убить невозможно. Как и легендарные сверхъестественные маньяки, они будут возрождаться. Снова и снова.

А.Х.: Как видим, слэшер более сложен, чем кажется. Он способен умнеть, потому что цитирует самого себя. Например, в работе со штампами, которые для жанра – такая же условность, как для думающих зрителей. Потому мы убеждаемся, что самые жуткие маньяки не зависят от клише типа маски. Наоборот, они смотрят нам в глаза – открыто. Возможно, именно так монстры становятся иконами – за честность. Ибо говорят: «я – зло; мне не нужен мотив, чтобы причинить боль людям».

Но, тем не менее, мы согласны смотреть, как маньяк калечит бензопилой или ножом. Конечное же, потому, что страдание других всегда вызывало у человека животный интерес. Жанр сразу понял это, быстро созрел. Оформился. И если изменится, то не сильно, потому что мы – не изменились.